День памяти

Луч света пронзил её грудь и заставил вдохнуть воздух… Она открыла глаза, сладко потянулась и огляделась.
На дворе апрель. Небо голубое, густое, высокое, а в нём белёсые полосы облаков. Птицы пронзительно кричат. Прилетели, радуются весне. Всюду кипит жизнь, в каждой травинке, в каждой капле.
— Ну что, милок, заходи, гостем будешь! Уж чай можно!
— Привет, бабуль! Вы тут, смотрю, недавно?
— Да вот пару часов как! Ещё что-то не осмотрелась…
— А за вами придут?
— Да кто придёт? Внук, так он работает, правнуки большие уже, все в Питере. Невестке, жене внука точнее, я обуза только. А дочь меня и вовсе знать не хочет. Эх… вот только и помирать…
— Помирать… грустненько…
— Да что грустненько, никак девяносто три годочка, совершеннолетняя уже! Так что заходи, не стесняйся, чего за оградкой стоишь-то?
Шум и крики прервали их разговор. Радостные возгласы, приветствия, рыдания, даже какой-то нечеловеческий визг — звуки мгновенно заполнили всё пространство. Везде завозилось, замельтешило, забегало. По узким дорожкам потекли людские потоки. Они нахлынули, как волны неспокойного моря — одна скрывала другую. Были даже те, кто падал и тщетно просил о помощи.
— Ой, милый, а что это? — бабушка орала парню в самое ухо, чтобы заглушить рёв толпы. Паренёк всё-таки зашёл к ней в оградку, иначе его или бы затоптали, или унесли бы людским потоком куда подальше.
— Ой, да вы ж не знаете! Так это день сегодня такой. День Памяти.
— Чего? Троица, что ль?
— Нет, в Троицу всё спокойней. Сегодня можно забрать домой…
— Кого забрать?
— Ну, кого хочешь… нас… тебя, меня!
Бабушка не успела ответить, рядом истошно рыдали. Мать обнимала свою двадцатилетнюю красавицу-дочь. Перед ней на коленях плакал отец. Рядом с большим букетом стоял уже успевший повзрослеть её парень.
— Катенька, Катюша, ну как всё успокоится, поехали домой! Прошу тебя, поехали, ты с племяшками познакомишься. Ты ведь так давно не была. У Юли уже двое! И на тебя похожи. Солнышко ты моё любимое…
Отец Катерины просто только мычал и плакал. А её парень подарил букет, обнял девушку и удалился.
— Мам, пап, я не хочу. Я не хочу на день! Это одни слёзы! Мы ведь пробовали. Весь день проплакали. Повидались — и ладно. Спасибо, что не забываете. И Артёму спасибо передайте. А то он убежал, а я и за цветы поблагодарить не успела. Мне приятно, что он вообще меня помнит, ведь уже 13 лет как… — Девушка уткнулась лицом в плечо матери и ненадолго даже всплакнула: — А вообще у всех своя жизнь… у всех у вас своя жизнь, понимаете? Уезжайте… и… — она уже не сдерживала слёзы.
— Милок! — бабулька, дослушав разговор у «соседей», вновь обратилась к парню: — А что, это я могу домой пойти? Я ж пойду, хоть теперь и с одной ногой… — и она уже решительно встала, но парень одёрнул её за руку: — Нет! Только с кем-то, только родные могут вас увести!
Бабушка бессильно опустилась на колени. А вокруг суетились люди. Теперь они волнами текли в обратную сторону, и их стало ещё больше. Они отчаянно толкались, но всё же старались сохранять движение, а не топтать и калечить друг друга. Люди уводили своих родных — сынов, дочерей, матерей, отцов, детей…
И скоро стало тихо. Пленка белёсых облаков заволокла беспечное голубое небо. Оно перестало быть бездонным и накрыло куполом кладбище. Птицы, казалось, тоже разлетелись. Тишина была пронзительной, опустошающей, целостной. Все замерли.
Время шло.
Сквозь тишину послышались шаги по жухлой прошлогодней траве. Один совсем немощный, полуразвалившийся дед одиноко прогуливался среди крестов и памятников.
— Заходи, заходи, миленький, — позвала его бабка, которую уже оставил молодой паренёк. Тот ушёл, как сказал, к своим, так ей толком ничего и не объяснив — почему она на кладбище (нет, вроде умерла наконец! Давно того ждала!). Но почему — живая, говорит вот, думает, ходит? Да и ходит ещё на двух ногах, а она припомнила, что одну недавно вот, недели две назад, отрезали. Боли нет, ноги обе на месте. Но она немолода. Не девяносто три по ощущениям, как умирала, но и не двадцать или хотя бы пятьдесят. Что-то между шестьюдесятью и семьюдесятью. Но почему? А кто остальные, такие же, как она? Те, кто ждал родственников на могилах? Почему кому-то из них двадцать? А были и младенцы… пронзительный крик малышей ей тоже довелось сегодня услышать… одни вопросы! И, надеясь разузнать хоть что-то, она решила общаться с любыми живыми (или мёртвыми?) людьми.
— Да заходи ты, дедок! Чай ровесник!
— Не ровесник я тебе, красавица. Ты вон ещё ого-го!
— Ух ты ж! — бабушка радостно заулыбалась и захлопотала, очищая для гостя скамейку от мусора.
— Присаживайся, присаживайся! Гостем будешь! Вот только чая да конфет вкусных нет… и холодца, я знаешь, какой холодец готовлю, или готовила, ммм! Сразу б и женился!
— Да есть у меня жена. Была точнее. Да всё было… Но вот нет, понимаешь? — он задумался. — Ну…, а на тебе б женился и без холодца. Ха-ха! Да и куда тут холодец, тут есть не хочется, и даже вкусов толком не помнишь… так, одни чувства остались. А ощущений нет. Только и помнишь, что вот то было вкусно, да то приятно…
— Как, ничего не чувствуешь? И бабушка мягко дотронулась до деда рукой, но да, ощущений никаких не было…
— А как же тогда? И она растерянно, но озорно улыбнулась…
— Да ты, красавица, шалишь, а тут совсем недавно! — пошутил дедок. — Ну, ты расскажи о себе-то. Давай познакомимся. Я Александр Юрьевич. Мне восемьдесят годков, а больше и сказать нечего. А ты расскажи, как жила, кем была, в каком возрасте померла. Ведь слушать новеньких так интересно. Одно из немногих развлечений и осталось! Да и времени у нас немного…
— Немного? — с неуверенностью спросила она: — Я-то думала… всё, вечность… да объясни мне, что тут вообще происходит?
— Сидим мы тут, беседуем! Былое вспоминаем…
— Да это я и сама вижу! Ты суть объясни!
— Знал бы — объяснил! Да не знаю, и никто не знает. Ты расскажи лучше о себе.
— Ну, Марина Андреевна Теренникова меня звать. Тебе можно Мариша. Померла я с неделю назад, в больнице. Ногу отрезали. Такая боль была, что терпеть нет мочи. Много лет терпела, года два. Не поспать, не прилечь. Я и решила помирать. А как отрезали, так я думаю, ну, кому я такая нужна-то? Кто за мной будет горшки выносить? У меня только внук, правнуки да его жена. Внук в дальнобое работает, ему некогда. Наталья, невестка, можно сказать, тоже на работе целыми днями. Правнучка в Питере, правнук — подросток, так учится. Кому нужна бабка? Да никому! Только б всех мучила и сама мучилась. Ну, я есть и перестала. Решила уйти… а я жизнь ух как любила! И пожила достойно! Было мне уже девяносто три годочка, совершеннолетняя, считай! Все шутила, что и замуж можно уже! А сейчас вот тут мне кажется, что мне лет шестьдесят, не больше! Как так-то?
— Да, вот это мы тоже долго понять не могли… так, предположение есть. Ты скажи, хорошо ль ты жила в свои шестьдесят?
— Так отлично жили! Муж у меня, Степаныч, так огонь мужик был, на пятнадцать лет меня младше! Вот мы с ним веселились! Дочь от первого брака, зять, внук, всё как надо было! Дачка… грибочки вкусненькие солила, варенье варила… ммм…
— Дом — полная чаша, — закончил за неё Александр Юрьевич.
— Да… — с чувством вздохнула она. Но почему сейчас-то, шестьдесят? Я сначала думала, девяносто три и есть. Вон паренёк меня бабкой звал, я и думала, бабка. Смотрю потом на руки-то, а они свежие… ноги обе на месте.
— Это для него ты бабка, он же молодой ещё, ему и восемнадцати нет… А для меня женщина в самом расцвете сил! — хитро улыбнулся Александр Юрьевич. — А здесь ты в шестьдесят потому, что счастлива была в том возрасте. Не в больнице с ногой отрезанной, не помоложе, когда свою жизнь устраивала, а вот именно шестьдесят…
— А, слушай, мы тут болтаем, а муж-то, муж-то где мой? Соскучилась жуть… он же тоже тут должен быть, или нет? Что это за кладбище, не узнаю…
— Это Ермолинское.
— Мммм, а он так в Александровском… ну так я к нему пойду! Ноги две, не болят, так дойду!
— Стой! — И Александр Юрьевич мягко взял её за руку: — Нельзя отсюда…
— Как нельзя? Почему нельзя? Почему другие тогда ушли?
— Никто не ушёл… все тут, кого не забрали. А забрать могут только родственники. Родные по крови. А за ограду самим — нельзя. Все, кто вышел, — не видали больше. Никто не знает, где они…
Марина Андреевна опять присела на скамейку.
— Так что теперь? Тут сидеть? За мной никто не пришёл вот! Я вот к своему Степанычу хочу! Раз после смерти не умерла, так хоть свидеться. А внук, паразит такой, нас в разных местах похоронил… как же так! Я с мужем должна быть!
— Успокойся, может, и нет там твоего мужа, — снова усадил её Александр Юрьевич.
— Ну как нет? Я же есть!
— Э-э-э, ты есть, а не все есть! Ох, не все… Ну ты послушай. О себе расскажу, раз ты мне свою жизнь поведала. Моя очередь.
Марина Андреевна села поудобнее и приготовилась слушать, всё ещё надеясь получить ответы на свои вопросы.
— У меня было всё: хороший, да что там, идеальный дом, на который я зарабатывал всю жизнь. Копил, крутился, развивался, зарабатывал в разных сферах. Молодая жена, на тридцать лет моложе. Сошлись мы случайно. Девочкой после института работать пришла в мою компанию. И знаешь, вот душа в душу. Все думали, я за молодухой погнался, а она за обеспеченной жизнью. Нет, что там возраст, душевная близость у нас. У нас и дочерей две рождены. Старших детей, от первого брака, тоже двое. Там у меня пацаны. И жена бывшая не в убытке, ей я тоже дом оставил. И детям помог с квартирами. Ну, думаю, всё ж верно сделал. По совести, никого не обидел! Только вот… батрачил всю жизнь как проклятый. Оглянулся, когда здоровье сыпаться стало. Врачи, Москва, даже заграница… а толку… всё прахом. И, смотрю, не так уж и нужен-то я молодой семье. У них теперь что… всё есть. И наследство, и жизнь красивая. А я кому со своими болячками? Ну я и…
— Сдался…, — перебила его Марина Андреевна.
— Да не сдался, а… пожить не успел. Ниче не понял, куда бежал, зачем крутился? Впечатлений… так по пальцам сосчитать. Ради семьи… так как заболел, сразу понятно стало, чего ради… Любили они меня, конечно. Приходили раньше. Домой звали. Я не пошёл. Знаю я, у Алёны у моей новый муж, девчонки подрастают, своя жизнь. Пацаны мои по другим городам разъехались. Первая жена ходила долго, хоть и обижена она на меня… Но вот лет пять, как и она забросила. Могилка заросла. Хоть бы наняли кого за ней поухаживать, деньги-то есть…
— Мда… — грустно заметила Марина Андреевна, — а сколько было-то тебе тогда?
— Семьдесят три. Ты не смотри, что выгляжу плохо, просто работал много. И то дожил до почтенного возраста, вот, думаю, и отдохну, а тут бах — и болезнь…
— Жизнь прожил до семидесяти годков, а жить так и не начал… но я не понимаю — что ты делаешь здесь? В свои семьдесят три, если быть точнее? А я в шестьдесят. И почему же? Ведь я в девяносто три померла, а ты как умер, так и здесь оказался.
— Я же говорил версию, что каждый здесь, — и он обвел руками вокруг себя, — каждый появляется, когда наиболее счастливым был в своей жизни. В том возрасте. Ну, или не счастливым, а когда он думал, что всё сделал. Многие, верно, в детстве более счастливые, но здесь нет, нужно взрослым. Ну, чтобы уже осознанно прийти к завершению своих дел при жизни. Я в семьдесят три, думал, что вот всё, наконец, заработал, теперь отдохну с любимой семьёй, ты вот в шестьдесят.
— Ну а дети ж тут тоже есть?
— Дети есть. Они как ушли, так сюда.
— Сюда, сюда, — звонкий звучный голос парня прервал разговор.
— Здесь новенькие! — И толпа молодых, шумных ребят ринулась в сторону новых могилок, среди которых была могила Марины Андреевны.
— Ребятушки, с новеньких я одна, — и бабулька растерянно огляделась. Хотя могил вокруг было предостаточно.
— Ну, бабуль, остальных забрали на праздник домой. Свеженькие ведь ещё все. Умерли в этом году, вот и прибегают родственники, не забыли ещё. И покойнички сами идут, ещё не остыли… — красивая блондинка засмеялась, задорно тряхнув своими шикарными белыми волосами и сверкнув белоснежной улыбкой. Это была та самая Катерина, которая недавно плакала на плече отца.
— Забрали, забрали. А вы-то что?
— А мы! А мы веселимся. Это наш день! Один! А дальше — небытие. Опять на год. А потом опять родственнички, слёзы, уговоры… вернись домой хоть на часок… достали!
— Да, молодёжь, — прервал их Александр Юрьевич, — дерзкие вы!
— А вы нет! Что-то мы не припомним, пока тут гнием, чтобы вы хоть раз домой со своими поехали. Ни с первой женой, ни со второй. А сосед ваш едет! — зло ответил ему парень, уже знакомый Марине Андреевне.
— А знаете почему? А вы им не нужны! — вмешался другой молодой паренёк лет двадцати. Он был крупноват, косоват и вообще как-то неуклюж. — Знаете, кто я? — выпятился он вперёд.
Вмешалась Катя.
— Ромм, ну ты опять.
— Давай, пусть расскажет. Ещё раз послушаем, — прервал её другой паренёк. — А потом и погудим. Концерт замутим, танцы, песни, стихи почитаем… время ещё есть.
Большой парень, которого назвали Роммом, начал так: — Я известный поэт! Мои произведения должны были войти в учебники по русской литературе! В своё время был я очень популярным. Ко мне даже менты домой наведывались, что я о-о-о какие произведения писал! Как власть посрамлял! Я один знал новую, национальную русскую идею. Я б ещё пожил и её сформулировал! Я был мыслителем XXI века, поэтом, философом, культурологом…
— Культу… что? — прервала его Марина Андреевна.
— Эх, — парень с чувством махнул на неё рукой: — Ну что, ну что за… Слов на вас нет! Вот бы хоть соратник какой помер да здесь, с нами… а то ну с кем приходится общаться!
— Твои нормальные соратники сюда не попадают, они либо в ад, либо в рай, а не в это болото! — колко заметил другой парень.
— Уймись, — теперь уже прервала его Катя: — Не ссорьтесь вообще. Мы только друг у друга и остались. Ромм, рассказывай, как сюда попал.
Ромм прямо рычал и захлёбывался слюной.
— Я хотел посрамить Демиурга, Творца всего сущего! Быть превыше его, понимаете? Выйти из единого мироздания, чтобы творить свои миры! По своим законам! Где будет править белая раса!
— Ага, ты хотел сам быть творцом? — Снова вмешался долговязый парень, но Катя опять шикнула на него.
— Да хотел! И есть! Я же твою эту реальность. Я здесь, я живой!
— Да, но вот только реальность твоя вот за той оградкой заканчивается, — долговязый опять вставил своё.
— А вот захочу и уйду!
— И не вернёшься, никогда не вернёшься…
— Не надо… — сказала девушка, маленькая, сутулая, с большими ярко-красными губами и коротко остриженными чёрными волосами.
— Нам же и здесь хорошо! Сломайте на моей могиле крест! — начала она декламировать, плавно раскачиваясь со стороны в сторону.
— Ой, Господи, спаси и помилуй! — со страхом завопила Марина Андреевна. — Черти какие-то, нехристи!
Ромм угрожающе замахнулся на неё, и она обмякла и замолчала.
Александр Юрьевич поддерживал её за руку.
— Маришенька, они просто молодые, ты глянь на ребят, дурачатся — идите, идите отсюда, богоборцы! — шикнул на них дед.
— Да и пойдём, гульнём! И вы заходите! Наш Митяйка обещал уж давно медляк слабать, вот и станцуем! — задорно зашлась Катерина и весело запела — «У любви обожжённые руки, и струпья на её лице…. Она приносит лишь страданья и муки, оставляя рубцы в душе…» — компашка молодёжи медленно удалялась, напевая и приплясывая.
Не успели Марина Андреевна и Александр Юрьевич выдохнуть, как заметили другую фигуру рядом. Точно призрак, бесшумно подошла и встала рядом девушка. Полноватая, безбровая, с большими, умными, добрыми глазами.
Она смотрела спокойно, испытующе, но молчала.
— Машенька. Ну здравствуй! Как ты?
— Спасибо, хорошо я.
— Опять одна? Почему муж не приехал?
— Не знает он об этом дне, к счастью. И родители не знают…
Девушка беззвучно заплакала. Мутные слёзы спокойно стекали по щекам, но она не обращала на них внимания.
— Маш, ну так нельзя. С родными поговорить нужно. Найди ты способ им сообщить, что можно к тебе на денёк приехать. Пообщались бы…
— Не хочу я… к чему? Я всегда с любимым Мишей на связи. Я храню его от бед, опасностей, неудач. Обо всём предупреждаю знаками разными. Он женился в этом году, и знаете, я так счастлива за него! Его новая жена Дарья хорошая, заботливая. А Мише помощь во всём нужна.
— Маш, ты так его любишь…
— Да! — Слёзы её всё лились и лились.
— Ну, так и позвала бы!
— Нет, лучше я ему вот так помогать буду. Узнает он, что я тут раз в году «восстаю из могилы», так расстроится, плакать будет, приезжать. Нет, нет, не нужно нам это. Наша связь и без того вечная, нерушимая. Пусть живёт счастливой человеческой жизнью.
— Подожди, Машенька, — вмешалась Марина Андреевна, — так ты, говоришь, всегда с мужем — знаешь о нём всё, помогаешь. А ты, значит, не исчезаешь на год?
— Нет! — рассмеялась она сквозь слёзы: — Я всегда с ним!
— Как же так, ты говорил… — вопросительно поглядела Марина Андреевна на Александра Юрьевича.
— Да, кто-то не исчезает. Не расстается со своим сознанием, иначе говоря, а кто-то совсем отсутствует. И так целый год. А потом этот День Памяти. И как воскрес ненадолго. Совсем ненадолго. А у нас скоро вечер. Пойдёмте к ребятам, они праздник затевают посреди кладбища. Я тоже стихи Мишины почитаю, он известный поэт.
— Ой нет, одного известного поэта я сегодня уж видала, — отмахнулась Марина Андреевна.
— Ромм… да они все хорошие, понимаете? Они просто… просто не нужны они никому, — голос Маши стал серьёзным, твёрдым, уверенным, — или нужны, да сами домой не хотят. Смысла в этом нет. Живым — жить. У них всё меняется, что-то происходит в жизни, а здесь — нет. Ничто не меняется, ощущений, чувств — никаких. Только обрывки прошлого мотаем в своей голове. Все мы здесь умерли по разным причинам. Кто-то, как Ромм, хотел выйти из колеи жизни и создать свой мир, Митя был музыкантом и в дурной компании наркотик вколол себе неудачно, кто-то, большинство, сдался болезням, устал терпеть, кто-то с собой покончил…
— А что с теми, у кого могила вот она, а человека нет? — Марина Андреевна задала давно волнующий её вопрос.
— Их души в другом месте. В условном Раю или Аду, а кто-то и вовсе переплавлен, обнулён, так сказать, для новых воплощений. А есть те, кто здесь не пожелал быть, вышел за ворота и всё, испарился… У каждого свой уровень.
— Маша. А ты?
— А меня Бог забрал. Чтобы я мужа не в земном теле хранила, а Ангелом его спасителем стала. Я сама того просила. Слабое его здоровье, помощь нужна…
— Пойдёмте. Пойдёмте, Марина Андреевна, Александр Юрьевич. Пойдёмте на праздник! Мы здесь есть друг у друга. Нам нужно всем дружить, поддерживать, помогать…
И она ласково, но настойчиво взяла их за руки и повела туда, откуда слышны были музыка и восторженные крики. Для кладбища ну совершенно необычная картина.
Когда они подошли, как раз свои стихи закончил читать Ромм. Он отчаянно жестикулировал, вскидывал руку, тряс головой… Кто-то восторженно ревел и аплодировал в ответ, кто-то стоял равнодушной тенью. Видно было, что публика собралась очень разная, и концерт получался, как сборная солянка.
За Роммом — три бабуськи в платочках. Пели русские народные песни и забавно качали головами, словно матрёшки.
После них вышел и завопил Митяйка, терзая полуразвалившуюся гитару:
«Смерть дерьмоооо, она бесконечная… Я ушееееел, прихлопнуло вечностью...».
Были и профессиональные артисты. Мужчина среднего возраста великолепно читал монолог Чацкого. А молодая пара играла отрывок из «Ромео и Джульетты». Маша шепнула Марине Андреевне, что они здесь самые «старые», актёры начала века. Они погибли в театре, прямо на сцене, когда неудачно обвалилась кулиса и задавила их.
Зрителей тоже было много. Разного возраста, рождённых в разные века… День Памяти объединил всех.
Желающие выступать ещё лезли на импровизированную сцену — огромную могилу какого-то братка, отделанную белым мрамором, как послышались первые стенания и крики. Это своих мертвецов возвращали родственники. Провожали до могилок, чтобы попрощаться с ними ещё на год. Почти все плакали.
Концерт быстро свернули, зрители и выступающие разбежались по своим квадратикам. Людские потоки опять хлынули на кладбище. Проводы, прощания, следы, толкотня, редкая брань… Покойники оставались там, где должно, на том квадрате земли, что им остался. Большего не положено.
Александр Юрьевич проводил Марину Андреевну.
— А теперь что? — с грустью спросила она.
— А теперь — беспамятство. День памяти уже прошёл. Ну, до встречи, — и он горячо пожал ей руки.
Марина Андреевна села на скамейку и всё ещё удивлённо оглядывалась вокруг. Живых людей среди мёртвых становилось всё меньше. Живым — жить, таковы правила. Тех живых родственников, кто уходить не хотел, грубо и бесцеремонно вытаскивали какие-то странные ребята в чёрном с красными платками на шее.
— Должно быть, охранники кладбища, — подумала Марина Андреевна. Она скинула венки со своей свежей могилы и легла на неё, уперев взгляд в небо. То было бесконечным.
— Что же теперь? — вертелось у неё в голове, — Или всё это сон? Может, просто каждому из нас хочется, чтобы был наконец этот День Памяти? Чтобы узнать, как там они, родные люди? Сохранили ли они хоть толику сознания? Видят ли они живых и знают ли, как складывается их жизнь? Есть ли они вообще? Или остался только холод могилы и бескрайнее небо…
Оно сияло, а потом словно опрокинулось на землю своей бездонностью и всё вокруг поглотило. Смешало вселенные и галактики. Жизнь и смерть…
Июль 2026 года