Монолог Лень

(Михаил Жванецкий выходит на сцену, Смотрит в зал долгим, тяжёлым взглядом, поверх очков, засовывает руку глубоко в портфель, долго там шуршит бумажками, достаёт одну желтоватую, с масляным пятном в углу. Прочищает горло, начинает читать тихо, почти интимно). Лень, товарищи, это ведь не просто так, это величайшее изобретение человека, призванное защитить его от собственного ума. Но какая же это, я вам скажу, страшная штука, если вдуматься, мы ведь как к ней относимся? Нежно! Любя! Называем красиво: «прокрастинация»... «выгорание»... «поиск ментального баланса», придумали слова, чтобы не стыдно было до двенадцати дня в трусах по квартире ходить. А на самом деле? На самом деле это тихий, вежливый убийца, он не врывается с топором, он приходит в тапочках, пахнет остывшим чаем, вчерашним супом и невымытой сковородкой, которая уже третий день симулирует замачивание. Вот утро, семь часов, будильник орёт как потерпевший, за окном то, что у нас называется погодой, хотя это просто сырость, размазанная по стеклу. И тут изнутри, прямо из района печени, раздаётся такой вкрадчивый, родной голос: Ну куда ты пойдёшь? Зачем? Полежи ещё пять минут, мир не рухнет, ты нажимаешь кнопку, и всё, катастрофа состоялась, твоя воля сдалась без боя. Ты просыпаешься в одиннадцать с ощущением, будто тебя переехал трамвай, и с таким густым, липким чувством вины, которое ни одним кофе не зальёшь. И что мы делаем, чтобы эту вину заглушить? Правильно, берём смартфон, и начинается великое сидение, палец лазит по экрану туда-сюда, туда-сюда... час лазит, два, три, лазит, глаза стеклянные, в зрачках отражается чья-то недоступная, чужая, красивая, глянцевая жизнь. Время течёт как вода в унитазе со свистом и безвозвратно, ты не отдыхаешь в этот момент, дорогой мой, ты тупеешь, планка падает, мечты скукоживаются до размеров скидки в интернет-магазине. И ты начинаешь тихонько, аккуратно презирать себя, но чтобы с ума не сойти от этого презрения, ты переводишь стрелки, виновато правительство, виноват курс доллара, плохая погода, тяжелая наследственность и лично сосед справа. Все виноваты! Кроме тебя, лежащего на диване в позе мыслящего тростника. А на работе? Это же песня, человек сидит у монитора с лицом государственного деятеля, на лице дума о судьбах родины, а на экране мимишные котики, или трусы со скидкой. Приходит письмо от начальства, важное, срочное, человек смотрит на него, вздыхает тяжело и закрывает вкладку, отвечу, думает, после обеда, а после обеда сыто и лениво отвечу завтра, день-то уже к концу. Это же не просто откладывание, это тончайший психологический мазохизм! Задача висит над ним, как кирпич на верёвочке, он ходит курить каждые пятнадцать минут, пьёт восьмую чашку растворимой бурды, имитирует бурную деятельность, лишь бы не делать то, за что платят. И так проходят годы, пять лет, десять... Вокруг шевелятся, куда-то бегут молодые, наглые, с горящими глазами. А наш сидит, навыки покрылись ржавчиной, пиджак лоснится. Лень украла у него деньги, оставив взамен стоптанные туфли и вечный, непреходящий страх, что завтра попросят на выход. Но самая страшная лень она внутри, в чувствах. Мы ведь как думаем? Любовь умирает от измен, от драм, от битья посуды. Черта с два! Она умирает от лени, обыкновенной домашней лени. Вечер, муж и жена в одной комнате, полтора метра пространства между ними и Великая Китайская стена из двух светящихся смартфонов. Она пытается что-то рассказать про маму, про аптеку, про то, как день прошел, а он даже ухом не ведёт, инстинктивно бубнит: Да-да, конечно, ужас какой... Ему просто лень! Лень отложить эту дурацкую пластиковую коробочку, лень повернуться, лень обнять, нам лень сделать сюрприз, лень поехать к друзьям, лень позвонить родителям. Мы пишем им СМС: «Всё ОК», раз в неделю, мол, отстаньте, я отметился. Нам кажется, что все они вечные, все подождут, а они не ждут, они уходят, сначала закрываются внутри, а потом исчезают совсем. И человек просыпается в абсолютно пустой, пыльной комнате, лень обещала ему комфорт и покой, а выдала одиночество, чистое, звенящее, беспримесное одиночество. Посмотрите на наши тела, это же ходячий налог на бездействие, вздохнул, пока завязывал шнурки устал, поднялся на третий этаж одышка такая, будто покорил Эверест без кислородной маски. Мозг устроен точно так же, если его не нагружать, он плавится и превращается в кисель, человек уже не может прочитать текст длиннее трёх строчек буквы разбегаются, мышление становится клиповым, коротким, чужими лозунгами. (Выдерживает паузу, перелистывает листок, усмехается). И ведь до какого маразма доходит быт, вы поглядите! До какого пугающего, осязаемого натурализма! Наш человек в борьбе со стула за пульт способен развить телекинез, мужчина, интеллигент, кандидат наук, cтоит посреди кухни в одном носке, второй носок улетел под диван ещё в четверг, и чтобы его достать, нужно совершить тектонический сдвиг наклониться. Так он и ходит: одна нога в тепле, вторая шлепает голой пяткой по линолеуму, собирая крошки. Перед ним на тарелке лежит монолитный кусок докторской колбасы, и тупой нож. Точить нож? Господи, это же надо открыть ящик, найти брусок, водить туда-сюда... Тяжелый физический труд! Что делает наш мыслитель? Он наваливается на эту колбасу всей массой своего восьмидесятикилограммового авторитета, нож врезается в батон на два миллиметра и застревает. Колбаса синеет, гнётся дугой, хрустит шкуркой, но держится, человек багровеет, начинает дышать как паровоз, упирается лбом в кафельный фартук кухонного гарнитура и просто рвёт этот батон руками, выгрызая куски прямо из середины! На кухонном столе крошево, ошметки полиэтилена, победа первобытного человека над кулинарией, но нож остался тупым, потому что «потом». А женщина? Тоже шедевр бытовой драмы, постирала пододеяльник, пододеяльник огромный, двуспальный, тяжелый от влаги, вдеть в него одеяло это же не просто быт, это спецоперация МЧС. Это нужно поднять руки выше головы, найти эти проклятые потайные углы, заползти внутрь самому... в итоге одеяло заталкивается ногой через нижнюю прорезь и бросается на кровать. Три дня семейная пара спит под бугристым, трикотажным чудовищем, муж бьётся ногами внутри пустой ткани, наматывает пододеяльник на шею, душит сам себя во сне, но расправить лень обоим! Они лежат под этим комом и ждут, пока одеяло внутри пододеяльника само как-нибудь самоорганизуется под действием законов термодинамики. Или вот ещё, апофеоз! На полу в коридоре третий день лежит обёртка от сырка, обычная фольга, все её видят, муж идёт в туалет аккуратно перешагивает, жена идёт с кастрюлей делает изящный выпад в сторону, кот идёт понюхал, обошел. К воскресенью вокруг этой бумажки образуется протоптанная народная тропа, на четвёртый день фольга от сквозняка прилипает к пятке мужа, и он уносит её с собой на диван. Проблема решена! Пространство очистилось самостоятельно! Мы, товарищи, пасуем перед фантиком! Мы строим адронные коллайдеры, но проигрываем бой кошачьему лотку, к которому невозможно подойти без противогаза, потому что «я поменяю его вечером, сейчас там ещё есть сухое место». (Лицо Жванецкого резко тяжелеет, он кладёт листки на пюпитр, взгляд становится пустым и пронзительным. Голос падает до шепота, в зале становится гробовая тишина). Смешно? Конечно смешно, зал хохочет, колбаса, носки, фантики... А теперь загляните в щель между шторой в субботу, три часа дня, в комнате пахнет застоявшимся потом, прокисшим молоком из немытой кружки и пылью, которая плотным слоем укрыла комод. На продавливаемом диване лежит тело, на нём засаленные, растянутые на коленях трико, рядом пустые пластиковые бутылки, которые уже лень смять и выбросить, они просто катаются по полу с глухим стуком, когда он шевелит ногой. На экране телевизора сменяются кадры какого-то дебильного ток-шоу, сменяются один за другим, раскрашивая синим мертвенным светом потолок, сабвуфер орёт, смеется чужими голосами, а на диване лежит человек. Ему сорок пять лет, или пятьдесят шесть, неважно, он смотрит в эту светящуюся точку, и вдруг внутри него, где-то за рёбрами, с хрустом ломается последняя иллюзия, наступает леденящая, абсолютная, страшная трезвость. Он понимает: жизнь закончилась! Вся! До конца! У него больше никогда не будет той женщины, о которой он мечтал, он никогда не напишет книгу, которую задумывал в двадцать, он никогда не съездит к морю, потому что денег едва хватает на макароны и квартплату. Его дети выросли чужими людьми, потому что вместо разговоров с ними он смотрел в смартфон, его родители умерли, так и не дождавшись его звонка. И самое страшное никто не виноват, ни Госдеп, ни ЖЭК, ни налоги, ни президент, никаких внешних врагов. Только он сам! Он лично, сознательно, каждый божий день своей жалкой жизни выбирал лёгкое вместо нужного, он выбирал поспать лишний час, промолчать, отложить, не заметить бумажку на полу, не починить нож, не обнять жену, не сделать шаг. Он копил этот комфорт, как скупой рыцарь, а накопил гробовую плиту из собственного бездействия. Лень ведь не бьёт наотмашь, она не убивает с грохотом, она усыпляет. Знаете, как замерзают в сугробе? Приятно так, тепло... пальцы немеют, веки тяжелеют, кажется ну посижу ещё минутку, отдохну, а завтра встану и пойду, глазки закрываются, сны хорошие снятся... но это сон, из которого не возвращаются. Это биологический аборт собственной судьбы. Каждый раз, когда мы выбираем «потом», мы берём ножницы и отрезаем кусок от своей жизни, отрезаем и бросаем в мусорное ведро. А жизнь-то одна, товарищи, другой не выпишут, на складе не осталось, бланки кончились. И лекарство тут только одно страшная, лютая злость на самого себя. Дисциплина. Наступить себе на горло, содрать себя с этого проклятого дивана с кожей, с мясом, и начать делать, через «не хочу», через сухие, воспалённые глаза, через невыносимую ломоту в костях. Потому что там, за порогом этой лени, там настоящая, острая, пахнущая ветром и кровью жизнь, а здесь, в полумраке только гниение, медленное, позорное, смердёжное увядание в душной комнате под бубнеж чужого телевизора. Подумайте об этом, время-то уже ушло... (Медленно собирает листки в портфель, защёлкивает замок со знакомым сухим щелчком, поворачивается и уходит со сцены в темноту, не дожидаясь аплодисментов).