Вечный

1. Ночь костюмов

В Ташкенте первый раз праздновали Хэллоуин. Точнее, никто не разрешал и не запрещал, власти всё спустили на самотёк, лишь клерикалы ворчали, мол, чуждые традиции вписывают в культуру Узбекистана. Молодёжь насмотрелась роликов и кинофильмов, раскупила на базаре тыквы, которые обычно шли на самсу, и вышла на проспект Ислама Каримова в бумажных масках и с нарисованными шрамами. Некоторые были в костюмах вурдалаков и ведьм, кто-то найцепил "когти" Фредди Крюгера, кто-то взял бензопилу "Дроужба" для роли Джека Потрошителя.
Милиция была в расстерянности, но не протестовала. Назвать эти маскарады революцией или мятежом не решились. Власть решила, что эту ночь Хэллоувина можно пережить, благо она короткая.
К одиннадцати вечера смех стал громче, чем нужно. Так смеются люди, которые делают вид, что им не страшно. Хотя некоторые боялись, потому что верили, что в Хэллоувинг всякое может случится.
И это произошло. В 23:41 перестали лаять собаки. Все разом, по всему городу, будто кто-то выключил звук. Люди этого не заметили. Заметили позже, вспоминая. Даже видели густой туман и зеленые лучи в небе.
В 23:58 телефоны у всех показали одно и то же время и погасли. Молодежь злилась, что нет доступа к Ютубе, Тик-Току и Инстаграму.
Над холмом в Самарканде, в некрополе Шахи-Зинда, где стоял мавзолей первому диктатору, небо не потемнело. Оно стало плотнее, как вода, в которую уронили что-то тяжёлое. В полночь гранит не треснул. Он тихо раздвинулся изнутри, как дверь, которую открывают без спешки. И оттуда что-то выплыло явно осязаемое...

2. Прогулка

Продавец тыкв Шерзод Баллаутдинов первым почувствовал запах. Не гнилой, а сырой: запах земли, поднятой лопатой. Он поднял голову и увидел, что по аллее парка к проспекту спускается человек. И Шерзод, будучи суннитом, перекрестился и прочитал "Отче наш".
Это был старик в чёрном парадном костюме. Земля на плечах и в складках рукавов. На груди золотая звезда Героя Узбекистана, тусклая, как монета со дна колодца. Шёл он ровно, без раскачки, и слишком ровно: голова не качалась в такт шагам, словно её несли на подносе. Человек был узнаваем, и поэтому все разом повернулись к нему.
— Классный грим! — крикнула какая-то девушка и подняла телефон. Телефон не включился. Девушка тихо заматерилась, но так. чтобы никто рядом не услышал.
Старик остановился перед витриной обувного магазина. Женщина, стоявшая рядом, увидела в стекле себя, продавца, ряд фонарей, перекошенную тыкву на тротуаре. Старика в стекле не было. Костюм, звезда, лицо, всё это стояло на асфальте и не имело отражения, как нарисованное на воздухе.
Он повернул голову. Медленно. Лицо было спокойное, чуть желтоватое, как у человека, который долго не выходил на солнце. Глаза были открыты, но сухие, без блеска. Кожа покрытая оспинами и папилломами. Он посмотрел на женщину так, как смотрят на мебель в доме, где когда-то жили.
Женщина не закричала. Она только попятилась и села на тротуар, и из неё вышел тихий свистящий звук, будто воздух из шины. У нее медленно наступал инфаркт. Сам Баллаутдинов бежал прочь, разбросав тыквы.
Крик начался сзади. Кто-то увидел, что у старика нет тени: фонари светили сквозь него, и асфальт под ногами оставался чистым. Потом заметили другое. Светофоры гасли над его головой, один за другим, по всему проспекту, и темнота тянулась следом, как шлейф. Лампочки в витринах лопались с сухим щелчком. Из окон верхних этажей выглядывали люди и тут же прятались. Слышались изумленные возгласы:
- Вай, жалаб! Бу нима?
- Ким бу одам?
- Милисия каерда?
- Вай дод! Ёрдам беринлар!
Студенты бросали тыквы. Тыквы катились по асфальту и раскалывались. Кто-то упал, и по нему пробежали. Торговцы бросали лотки, и дыни, лепёшки, платки оставались лежать посреди дороги. В чайхане «У Великого Лидера» хозяин Останакул Мирзаев молча снял со стены портрет и перевернул его лицом вниз. Потом, глядя в окно на ровно шагающую фигуру, побледнел, снова повернул портрет лицом и повесил обратно. На всякий случай. Как бывший коммунист он умел быть перевертышем во всём. Потому что узнал такого же перевёртыша - Ислама Каримова.
Ислам Абдуганиевич не гнался ни за кем. Он просто шёл. Люди расступались перед ним так, как расступаются перед катафалком: молча, не поднимая глаз. Один мальчик лет шести остался стоять посреди проспекта, потому что мать уронила его руку и убежала. Старик остановился рядом с ним. Наклонился. Мальчик смотрел снизу вверх и не мог даже плакать. Потому что он родился после 2016 года и не знал, кто перед ним.
Мёртвый положил ему на голову ладонь. Ладонь была холодная и очень тяжёлая.
— Хороший, — сказал Каримов. Голос был сухой, как шорох бумаги в пустой комнате. — Вырастешь, будешь меня любить. Не будешь дангаса и предателем!
И пошёл дальше. Мальчик упал в обморок. Его подобрали позже, живого, но у него поседела прядь над левым ухом, и больше он никогда не называл мавзолей по имени. И имя Каримова не мог выдавить.

3. Дворец

К часу ночи у президентского дворца собралось десять тысяч человек. Они не бунтовали. Они молились. Многие стояли на коленях прямо на асфальте. Всем было жутко. Казалось, время повернулось вспять.
— Верните его в гроб! — вопили они хором, с надрывом. — Господин президент, верните его!
— Вы же его преемник!
— Он ваш! Заберите его!
Шавкат Мирзияев стоял за плотной шторой и слушал, как его народ требует от него невозможного. Ему было семьдесят, и десять лет он правил Узбекистан, и все эти годы открывал речи словами «Следуя заветам Первого Президента, нашего Узбекбоши, Человека, опредлелившего эпоху, моего Дода». Он никогда не думал, что заветы могут встать и пойти.
В кабинете горела одна лампа. Остальные отключились сами, час назад. Министр обороны Ботир Кудратходжаев предложил танки, как решение острого вопроса. Мол, танки - это суравая альтернватива тому, что происходит на улице. Шавкат Миромонович посмотрел на него и сказал почти шёпотом:
— Танки. Против него. Ты понимаешь, что ты говоришь? Это же Дода!
— Он мёртв, господин президент.
— Он Отец Нации. Подписан каждый второй указ. Если по нему выстрелить, то...
Он не договорил. Оба понимали, чем это закончится. С загробным миром нельзя шутить. Раз Дода оттуда вернулся, то могут вернуться и другие, кого опасается власть.
Муфтий из ДУМ по телефону молчал долго, а потом сказал: «Такого случая религия не предусматривала», и в трубке щёлкнуло. Министр информатизации Шерзод Шерматов предложил объявить учения. «Никто не поверит». «Формально возразить не смогут».
Они ушли один за другим. Министры, советники, помощники, хокимы. Каждый находил предлог: жена, давление, срочный звонок, понос. К двум часам ночи в коридорах дворца не осталось ни охраны, ни секретарей. Только эхо шагов и гул толпы за стеклом.
Мирзияев понял страшную вещь. Вся его власть состояла из одной фразы: «Я продолжаю его дело». Тронуть мертвеца значило отречься от себя. Не тронуть значило отдать столицу тому, кого этот город когда-то хоронил с рыданиями, воплями, истерниками: "Верните нам Дода!.. На кого Вы нас оставили, хазрат?"
Свет в кабинете мигнул.
За окном что-то изменилось. Толпа вдруг замолчала. Не затихла, а замолчала сразу, одним движением, как задержали дыхание десять тысяч человек. Шавкат Миромонович отодвинул штору на два пальца и осторожно выглянул. Так, с украдкой, словно боялся увидеть то, чего вообще можно бояться.
По площади, между расступившимися людьми, к дворцу шёл Ислам Абдуганиевич. С момента смерти он слегка похудел, но оставался бодреньким, немного мумифицированным. Он смотрел не по сторонам, а вверх. Прямо на окно. Прямо на него, Мирзияева. Было ясно. что всё видит и многое знает.
Шавкат Миромонович отпрянул. Сердце билось так, что он слышал его в ушах. Тишина длилась ещё минуту. Потом в вестибюле внизу, очень далеко, тихо хлопнула входная дверь.
И начались шаги. Неторопливые, ровные, без эха, хотя коридоры дворца были мраморные. Они поднимались по лестнице. Шаг за шагом. Площадка. Ещё пролёт. Ещё. Президент бросился к двери, чтобы запереть её. Ключа в замке не было. Он вспомнил, что ключ уже много лет хранится у начальника охраны. Начальник охраны исчез ещё в полночь. Потому что тоже боялся Хэллоувина. Причем больше, чем террористов.
Мирзияев встал посреди кабинета. Руки тряслись. Он, президент, который десять лет не боялся никого, потому что боялись его, стоял и слушал, как к нему идёт человек, которого он сам когда-то отнёс в могилу на плечах. Причем относил с малозаметной улыбкой на устах, так как перестал ощущать давление и страх. Теперь он был первым лицом в государстве.
Шаги остановились у двери. Долго ничего не происходило. Потом дверь открылась без стука.

4. Гость

Каримов вошёл и огляделся. Земля сыпалась с его рукавов на паркет мелкими комочками. Паркет за эти годы поменяли, стол сдвинули, шторы сменили. Не изменился только портрет на стене: тот же взгляд, смотрящий на посетителя как на должника. Его не убрали. Так как "Ок Сарай" был и Музеем. Хотя в школах и вузах, министерствах и ведомствах висел другой портрет - еще живого Миромоновича.
Мёртвый поднял глаза на собственное изображение. Помолчал. Потом тихо хмыкнул.
— Похож, — сказал он. Хотя знал, что художник рисовал его с натуры. С гроба снимали только посмертную маску. Мозги как у Ленина извлекать не стали. Потому что некому было изучать гениальность первого президента.
Ислам Абдуганиевич прошёл к креслу президента и сел в него. Не спрашивая. Так садятся в собственный дом. Впрочем, десять лет назад так оно и было.
Мирзияев вытянулся, как в юности, как на первом докладе, и услышал свой голос, звонкий и жалкий:
— Добро пожаловать, Ислам-ака. С Хэллоувином!
Каримов не ответил. Он смотрел на Мирзияева долго, не мигая. От него шёл холод, и по стёклам окон поползли белые узоры инея. Шавкат Миромонович почувствовал, как немеют пальцы, как стынет дыхание, и ему показалось, что кабинет сжимается, а потолок опускается ниже. И он подумал, что хорошо, что сейчас его дочь Саида в США, где встречается с госсекретарем Марком Рубио и обговаривает вопросы инвестиций Узбекистана в карман Дональду Трампу.
И тогда Каримов полез за пазуху и достал бутылку коньяка. Этикетка тридцатилетней давности, в пятнах земли.
— Её положили со мной, — сказал он. — Сказали, на дорогу. Положил, по-моему, Иноятов. Он знал, что я люблю эту марку.
Он поставил бутылку на стол. Стукнуло глухо. Налил две рюмки. Пальцы у него были серые, с чёрными ногтями, но рука не дрожала.
— Пей, — сказал он. — Или ты думаешь, что я пришёл тебя убивать?
Мирзияев взял рюмку. Рука ходила так, что коньяк плеснул на пальцы. Первую выпили в тишине, и инея на окнах стало меньше. Шавкат Миромонович выдохнул и вдруг понял, что всё это время не дышал.
— Там скучно, — сказал Каримов, и напарник понял. о чем идёт речь. — Знаешь, что хуже всего? Не темнота. Темнота я знал и при жизни. Хуже тишина. Лежишь, и никто тебе не клянётся в верности. Двадцать семь лет в меня клялись каждый день, а теперь ни одного слова.
— Мы помним вас, — выдавил Саидов. - Я всегда прихожу в ваш склеп. Молюсь!
— Десять лет вы помните. Ни один не спросил, как я там. Словно всем пофигу. Все мои книги в макулатуре. Все портреты сняты. Транспаранты на улицах заменены. О пяти принципах реформирования давно забыли.
Вторую выпили быстрее. После третьей лицо у мёртвого изменилось: проступило что-то живое, усталое, почти человеческое. Он рассказал, что всю жизнь боялся ночных звонков, и не от врагов, а от собственной охраны. Что дочь Гульнара не приходила на могилу десять лет, хотя Мирзияев боялся сказать, что она до сих пор сидит в тюрьме в Заниги-Ата. Что последнее, что он помнит перед смертью, это не боль и не молитва, а мысль: «Кто же теперь будет бояться за меня?» - и это мучило сильнее, чем черви в могиле.
Мирзияев слушал. Страх понемногу отпускал, и на его место приходило другое, ещё хуже: жалость. Мертвец оказался слишком похож на него самого. Шавкат тоже трусил. Тоже нарушал закон. Тоже лгал. И тоже потихонечку тащил из бюджета. Тоже покровительствовал родным и близким.
И он сам начал отвечать. Что министры воруют, а он узнаёт об этом последним. Что хлопок опять не уродился. Что за десять лет он не принял ни одного решения, не прикинув: «А как бы он?» Что по ночам иногда разговаривает с портретом и тот не отвечает, и от этого в сто раз тяжелее, чем если бы отвечал. Поэтому заменил проект "Великое будущее" на "Третий Ренессанс", и то здесь всё шатко и валко.
— А я отвечаю, — сказал Каримов. — Раз в год, когда пускают. В Хэллоувин. Спрашивай.
— Что мне делать со страной?
Мёртвый долго молчал. Лампа мигала. На стене портрет смотрел им обоим в затылки.
— Не знаю, — наконец сказал Каримов. — Я сам никогда не знал. Просто делал вид, что знаю. И так двадцать семь лет. То пугал всех радикальным демократизмом. То то, что нам сломят колени. То тем, что сделают хуже других. Обещал мирное небо, но с коррупцией. Репрессии, зато не так как в Афганистане.
Они засмеялись. Оба. Сначала тихо, потом громко, до слёз. Смех мёртвого был страшнее всего, что случилось этой ночью: сухой, рассыпчатый, как кашель в пустой могиле. Но Саидов смеялся вместе с ним и не мог остановиться.

5. Рассвет

В четыре Кармов потребовал музыку. Мирзияев нашёл в ящике стола старый магнитофон, оставшийся ещё с прежнего кабинета, и поставил кассету с эстрадными песнями семидесятых. Они пели вместе, фальшиво, перебивая друг друга, и мёртвый знал слова, а живой путал куплеты.
"О джинуни, хэмкуни хэблуни.
О джинуни, хэмкуни хэблуни.
Ляй-ляй-ляй. Ла-лай лай лалалай.
Лай-лалаай. На-на-наана.
О джинуни, хэмкуни хэблуни..."
А также:
"Юрт ягона халк танхо,
Элга фидо жон таним.
Очиб ;айно; ;учо;ин,
Кўзига суртиб тупро;ин.
Хурлик ;ўши;им куйлаб,
Ўпаман юрт байро;ин".
"Наливай чайханщик чаю
Вместо крепкого вина.
Я вам музыку сыграю,
Здесь всем нравиться она".
К пяти они уже танцевали на длинном столе для заседаний, среди разбросанных папок, топча указы. Ислам Каримов кружился в парадном костюме, а Мирзияев, красный, потный, с галстуком на затылке, хлопал в ладоши. Охранники, осмелившиеся заглянуть в замочную скважину, потом клялись, что видели такое, чего видеть не положено. Особенно яростно клялся Отабек Умаров, зять и бывший охранник президента, который получил второй паспорт, только арабского гражданства.
Толпа внизу видела в окне два силуэта, пляшущих, обнявшихся, и не знала, что с этим делать. Страх вдруг стал стыдом. Люди переглядывались, опускали глаза. Потихоньку начали расходиться.
В 6:47, в первых лучах солнца, Каримов остановился посреди танца и посмотрел на свои руки. Они стали серыми, как пепел.
— Хэллоуин кончился, — сказал он тихо, почти с облегчением.
Он сошёл со стола, шагнул к креслу, не дошёл и упал на паркет лицом вниз. Звёзда Героя на груди глухо звякнула об пол.

6. Вторые похороны

Хоронили его на третий день, пышнее первого раза. Почётный караул, траурные речи, венки от соседних государств, государственный траур, приспущенные флаги. Шавкат Мирзияев выступал два часа. Говорил о великом наследии, о нерушимой памяти, о долге живых перед ушедшими. Плакал на трибуне, и люди в первых рядах не могли понять, играет он или нет. Он и сам бы не смог ответить.
Сенаторы и депутаты Олий Мажлиса пели гимн, а члены партии "Миллий тикланиш" и УзЛиДеп упали на колени и бились лбами об асфальт.
- Дода! Дода! Дода! Сен бизнинг президентимиз! - неслось по площади Мустакиллик.
Труп перевезлди в Самарканд. Мавзолей в Шахи-Зинда запечатали новым гранитом, вдвое толще прежнего. Рядом поставили круглосуточный пост. Причем с гранаитомётами и огнемётами.
Поздно вечером Мирзияев вернулся в кабинет. Паркет отмыли, но на нём остались две вмятины от каблуков. Стол для заседаний починили. На кресле, где сидел гость, лежала сухая земляная крошка. Он не позволил её убирать.
Шавкат Миромонович налил себе коньяка из недопитой бутылки, посмотрел на портрет и вдруг подумал о календаре. До следующего Хэллоуина оставалось триста шестьдесят два дня.
Он достал ежедневник и записал: «Заказать новый гроб. Написать новую речь. Придумать, что сказать людям в этот раз. И купить хороший коньяк. Он не любит, когда гостей встречают с пустыми руками».
Он отложил ручку и впервые за двенадцать лет не стал оглядываться на портрет. Тот молчал, как всегда. Только в углу рамки, там, где подпись, на секунду показалось, что тень усмехнулась.