Эти глаза навылет - настоящий караул!

Тучный понедельник в Москве. С утра осеннее небо накрыли тучи черные, из них еще не льет, даже не каплет – только вокруг какое-то несусветное помрачение всего. Я же заканчиваю свою утреннюю пробежку по набережной недалеко от дома, где еще гуляют мамы с колясками и собачники с их собаками. Подбегаю к площадке со спортивными снарядами – и тут из-за куста вылетает небольшая черная собака и начинает с лаем прыгать на меня.

Чему причин обычно две: во-первых, инстинкт бросаться на все, что быстро движется, как те же бегуны или велосипедисты, во-вторых – хозяйская натура. Ибо собака, чей живой бог – ее хозяин, чует изумительно, по вкусу ему в глубине душе ее агрессия или нет. И если да, он может сколько угодно ругать ее, даже слегка задать ей поводком – она будет на людей кидаться только пуще.

Я все это хорошо изучил на своем долгом бегу, служившим мне средством от всех хворей, за который пару раз меня даже цапали эти бесповодковые кусачки. И сперва просто крикнул на эту попрыгунью: пошла вон! Но ее это лишь пуще озлило, она давай еще шире разевать истекающую ярой слюной пасть, я тоже повышаю голос – и совершаю классический успокоительный в таких случаях маневр. Наклоняюсь, словно беру с земли камень или палку и швыряю резко в эту тварь – отчего та тут же поджимает хвост и отбегает, чуть скуля. А на ее место является тоже вся в черном, с головой в какой-то черной же укладке, ее хозяйка лет сорока:

– Не смей собаку обижать!

– Да ты ее на веревку привяжи и води рядом, раз на людей кидается!

– Я тебя сейчас привяжу!..

Между тем, собачка, ощутив хозяйскую поддержку, снова вылетела вперед и давай не на шутку уже напрыгивать на меня. И я, вдобавок ко всему еще подавленный с утра какой-то своей черной думой с этим черным небом, словно сжатая пружина как разожмусь в самый гремучий крик – собачка и была тут такова. Зато ее хозяйка словно только расцвела во всей ее ответной, и не чаянной мной в ней, агрессии:

– Да я на тебя (мат-перемат) сейчас полицию вызову за мою собаку!

– Вот пусть тебя и штрафанет за гульбу с ней без намордника и поводка!

И тут женские глаза налились какой-то невиданной, нечеловеческой яростью ко мне:

– Я тебя сейчас (мат-перемат) убью!

И по ее глазам и интонации, словно оторвавшимся, как самолет от взлетной полосы, от внутреннего удержу, я даже ощутил, что это не одна угроза. Попытался унять встречным криком – но куда там! Она глазами рыскнула туда-сюда, увидела у куста длинную ветвь от дерева с руку толщиной и с обломанной верхушкой, хвать ее – и на меня. Я все-таки до самого последнего не ждал реального удара, надеясь, что все кончится одним убийственным замахом, поэтому и не пустился наутек или наперехват ее орудия. Но она как треснет им по мне, я только успел прикрыть голову левой рукой и в первый миг по острой боли в ней даже решил, что получил какой-то перлом. Она отшвырнула прочь свое орудие и, изрыгая ту же матерщину, пошла прочь.

Меня же в миг ее атаки вместе с ручной болью почти физически пронзило и какое-то небывалое выражение ее глаз. В них было не безумие, даже не смертельная ненависть ко мне – а что-то отчаянно, до какого-то оргазма аж желанное и наконец достигнутое, с чего, видать, она и не продолжила свой выпад, просто удалилась. И, может, это лишь моя фантазия, но через наше лютое сближение, я словно телепатически ощутил какое-то раздирающее ее несносно горе – вроде дико несправедливой смерти самого близкого, и ставшее всего причиной. И мне вдруг стало жутко, с какой-то аж задвинувшей свою боль силой жаль ее – у кого кроме дурной собачки, того горя и безумной жажды мести невесть кому не осталось в жизни ничего.

Поэтому у меня, и ставшего на какой-то миг этим недостающим донельзя объектом ее мщения, и мысли не возникло двинуть в опорный пункт полиции неподалеку – со своей рукой и ее не по форме гуляемой собачкой. Все, что осело на душе – пронзительная жалость к той, чье горе вынудило ее на это чистое безумие: лупить того, на кого напало последнее близкое ей существо. Может, это было гибелью на войне мужа или сына, которую не мог искупить весь наш нынешний подъем на этот счет, лишенный чего-то – в стихах, песнях и кино – что в прошлую войну каким-то чудом все же искупало. Может, еще какая неизбывная потеря, не находящая опять же избавления в той духовной магии, которой больше нет, когда собака стала человеку ближе всех людей – с чего и эти ее не виданные мной раньше никогда глаза навылет...

К счастью, тот удар по моей руке ничего мне не сломал, только набил шишку, которая через пару дней уже сошла. Но страшная боль в тех глазах вцепилась в душу, даже на своей утренней пробежке я стал глядеть по сторонам в надежде встретить вновь мою обидчицу. Подойти, как-то то ли извиниться за свою нечувствительность, то ли еще как передать свое сочувствие, авось хоть на какой-то гран поможет. Но больше ее было не видать – возможно, чуть остыв, она сокрушенно поняла, что разъярилась не по адресу, с чего и утеряла все желание соваться на эту не ведущую к какому-то, хоть призрачному облегчению дорожку.

Но боже, как мне эту утонувшую в ее несметном горе горемыку несказанно жаль!