Линия разлома. Глава восьмая

“Евграф Платонович“

Евграф Платонович Замятин медленным, тяжелым шагом мерил шагами свой просторный кабинет в губернском полицейском управлении. Под высокими сводами гулко отдавался каждый удар его сапог о сосновый крашеный пол.


Замятин остановился у зеркала в тяжелой ореховой раме. На него смотрел крупный, дородный мужчина лет пятидесяти, с окладистой губернаторской бородой, холодными рыбьими глазами и идеальной выправкой кадрового служаки. Мундир полковника сидел на нем безупречно, погоны блестели свежим золотом.

Но под этим блеском сейчас скрывался не поддельный,тревожный вопрос.

Евграф Платонович прекрасно знал цену ночному пожару. В городе шептались о «случайном воспламенении сивухи», но Замятин, три года державший в жестком кулаке весь уголовный мир Иркутска, видел истинное положение вещей. В группе прибывшего из Петербурга гостя, происходило заметное движение — гулко хлопали двери, скрипели полозья саней развозя наряды по промерзшим улицам Иркутска.

Замятин достал из кармана золотой портсигар, щелкнул крышкой, зажег толстую папиросу и резко выдохнул дым в сторону потолка. В его голове, привычной к тихой, доходной коррупции и тонкому маневрированию между губернаторскими чиновниками и воровскими авторитетами, лихорадочно крутился единственный, самый страшный вопрос: знает ли Невежин про него?

Крохин утонул. «Подворье» выжжено дотла. Всех, кто служил косвенно и ему,  смело за одну ночь.

А это значило одно: в тайге, в шестидесяти верстах от города, сидит человек, которому терять больше нечего.

Замятин подошел к столу и с силой вдавил окурок в хрустальную пепельницу.



Мысль о том, что всё, нажитое за годы непосильной, рискованной службы — золотые слитки в подвалах Русско-Китайского банка, припрятанные векселя и тихое будущее где-нибудь под Ниццей или в тихой швейцарской деревушке — может рухнуть из-за какого-то фанатика в волчьей дохе, вызывала у полковника глухую, злобную ярость.

Какое ему, Евграфу Замятину, было дело до геополитики Петербурга, до дальневосточных амбиций Токио и до того, пойдут ли русские броненосцы к Порт-Артуру? Пусть хоть вся империя провалится сквозь лед! Его волновала исключительно собственная шкура и толщина его личного кошелька.

Замятин теребя бороду задумчиво подошел к столу и позвонил в колокольчик.

За дверью мгновенно зашуршало, и на пороге бесшумно вырос его верный цепной пес — старший околоточный надзиратель, человек решавший в городе самые грязные дела Замятина.

— Слушаю вашеродие, Евграф Платонович, — вытянувшись в струнку, оскаблившись произнес околоточный.


Полковник прошел к столу, опустился в кресло и посмотрел на подчиненного взглядом, от которого у того побежали мурашки по спине.

— Слушай меня внимательно, Харитон, — голос полковника звучал тихо, но в нем звенел чистый металл. — Нам нужно опередить Особый отдел. У  Степана есть пара дней, прежде чем Невежин вынюхает его.

Замятин сделал паузу, тяжело сглотнув нахлынувшую слюну, и жестко отчеканил:

— Нужно убрать его...

Околочный моргнул, мгновенно уловив суть приказа:

— Убрать  вашскобродь? Чтобы концы в воду?

— Именно так, — Замятин холодно улыбнулся, и в его глазах больше не было ничего человеческого, кроме звериного инстинкта самосохранения.  И предупреди Невежина через анонимную записочку: пусть поиграет в сыщика у мыса Толстый. Пусть они с поручиком Ардановым перебьют друг друга на морозе. А мы... мы просто подсчитаем барыши и закроем это дело навсегда.

— Ах да, еще телеграфиста в ту же компанию.
—  Засиделся…

Замятин опустился в кресло, не зажигая лампы. В полутьме кабинета лишь отблески печного огня плясали на золотом шитье его мундира. Напряжение последних дней ненадолго отступило, уступив место тяжелой, вязкой памяти.

 Полковник откинулся на спинку кресла,  и видения прошлых лет заскользили в его памяти с удивительной четкостью.


“Элен “


Причиной его нынешнего взлета и одновременно смертельной петлей на шее был Петербург. Осенний, промозглый Петербург тысяча девятьсот первого года.


Тогда Евграф Платонович служил чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел — чин средний, амбиции непомерные, а кошелек вечно пустой. Столичная жизнь требовала размаха: закрытые игорные клубы на Морской, визиты в  ресторацию «Донон», породистые рысаки и векселя, росшие как дрожжевое тесто.

Именно тогда в его жизни появилась графиня Элен фон Берг — урожденная княжна Касаткина, ослепительная брюнетка с дымчатыми, почти фиолетовыми глазами и репутацией богатой молодой вдовы, содержавшей один из самых изысканных салонов на Каменноостровском проспекте.

В её салоне не играли в кости прилюдно и не пили дешевого шампанского. Там собирался цвет столичного чиновничества, офицеры Главного штаба и дипломаты. Элен умела слушать. Она с изумительным, казалось бы, искренним сочувствием слушала жалобы Замятина на «заскорузлость министерских столоначальников» и его мечты о настоящем деле и большом капитале.

Ловушка закрылась в ноябрьскую ночь, мягко и бесшумно, как бархатный футляр.

После ужина, когда гости разошлись, Элен увлекла Евграфа в свой малый кабинет, пропитанный сладковатым ароматом орхидей и легким запахом духов. Были тонкие хрустальные бокалы с тяжелым венгерским вином, от которого по телу разливалась сладкая нега, были шелковые подушки и обжигающие прикосновения тонких, усыпанных солитерами пальцев.

А наутро Замятин проснулся в том же кабинете от холодного, трезвого утреннего света, пробивавшегося сквозь шторы.

Элен сидела за секретером в белом капоре. Но рядом с ней стоял не влюбленный поклонник, а незнакомый господин с выправкой дипломата, безукоризненным пробором и проникновенным, ледяным взглядом. Это был восточный атташе барон Ясухиро.

На полированном красном дереве секретера ровными стопками лежали документы.

Во-первых, скупленные векселя Замятина на астрономическую сумму в сорок тысяч рублей, перекупленные через подставных лиц в Кронштадте.

Во-вторых — и это заставило сердце чиновника остановиться — снимки. Деликатные, неопровержимые фотографии ночной сцены в кабинете Элен, а рядом — секретные карты дислокации войск Квантунской области, которые Замятин накануне, хмельной и самонадеянный, достал из своего портфеля, желая хвастливо произвести впечатление на «графиню».

— Вы разорваны, Евграф Платонович, — с мягким европейским акцентом, почти ласково проговорил Ясухиро, подавая ему чашку горячего шоколада. — Завтра эти бумаги окажутся на столе у министра. Это не просто скандал. Это гражданская казнь, лишение чинов и пожизненная каторга в Акатуе.

Замятин задыхался, чувствуя, как липкий, смертельный пот заливает глаза. Он взглянул на Элен, ища защиты, но «графиня» лишь равнодушно поправляла прическу перед зеркалом, даже не удостоив его взглядом. Она была идеальным, холодным инструментом японской разведки, сыгравшим свою роль с филигранной точностью.

— Но есть и другой путь, — продолжал Ясухиро, вынимая из кармана тяжелую золотую авторучку. — Вы человек больших способностей, Евграф Платонович. Империя вас не ценит. А Токио умеет быть благодарным. Мы выкупаем все ваши векселя. Мы обеспечиваем вам перевод в Сибирь — в Иркутск, на должность статского советника. Вы станете главой полиции и теневым хозяином края. Взамен от вас потребуется лишь одно: быть нашими глазами и ушами на Великом Сибирском пути. И когда придет час... выполнить пару моих личных просьб.

Евграф Платонович опустил голову. Выбора не было. В ту ночь он продал душу, сменив столичные долги на японское золото и генеральский чин в далекой Сибири.

Замятин очнулся от воспоминаний и тяжело вздохнул. В печи затрещали угли.

Элен фон Берг давно исчезла из Петербурга — говорят, всплыла под другим именем в Париже. Ясухиро сидел в Петербурге и дергал за нити. Но здесь, на берегах замерзшей Ангары, Замятин больше не хотел быть послушной марионеткой.

Он выплатил свой долг сполна. Теперь он уничтожит Окаду, зачистит связного-телеграфиста и обрежет ту самую нить, за которую его три года держал барон Ясухиро.

Статский советник поднялся, поправил золотые погоны и подошел к окну. Ночь в Иркутске вступала в свои права, и в этой ночи Евграф Замятин намеревался стать единственным выжившим победителем.


“Аслан“



Постоялый двор у Якутского тракта утопал в серой, густой метели. В промёрзшем бревенчатом флигеле, скрытом за высокими поленницами, стояла тяжелая, звонкая тишина. Лишь в углу тихо потрескивала печь да коптила масляная лампа, бросая длинные теневые блики на сухие кедровые плахи пола.

Степан Окада сидел у стола, не снимая своей волчьей дохи. Лисий тымак был сдвинут на затылок, и в суровом свете фитиля его лицо с узкими, темными глазами и твёрдым подбородком казалось высеченным из темного байкальского камня. Он закончил проверять капсюли-детонаторы, аккуратно завязав их в промасленный холст, когда за дверью раздался короткий, едва слышный шорох — словно сухой снег осыпался с забора.

Дверь отворилась без единого звука. В каморку скользнула гибкая, поджарая фигура, закутанная в мохнатую горскую бурку и глубокую, заиндевевшую папаху.

Это был Асланбек — кавказец, на которого Окада мог положиться как на самого себя. Восемь лет назад Степан вытащил его, раненого и обмороженного, из тайги под Николаевском, когда тот бежал с

 Амурской каторги. С тех пор Асланбек служил полукровке с тихой, беспрекословной верностью горца, для которого слово «долг» было не пустой декларацией, а вопросом родовой чести.
— Мороз крепчает, Степан, — тихо, с мягким гортанным акцентом проговорил Асланбек, сбрасывая снег с плеч. Его глаза, проницательные и темные, как агат, быстро осмотрели каморку. — На тракте тихо. Но в городе видна какая то суета.

Окада кивнул, не выказывая ни удивления, ни тревоги.
Он поднялся, подошел к Аслану и положил тяжелую ладонь на его крепкое плечо:

— Ты знаешь Иркутск как свои пять пальцев. Твоя тень не оставляет следов на снегу. Твоя задача — пройти в самый центр, на Главный телеграф.

— Нам не нужно заходить через парадный подъезд, — Окада тонко, суховато улыбнулся. — В подвале телеграфа работает смазчиком твой кумык Рустам.  Проберешься к нему. Нам нужно знать не то, что лопочут в местном штабе. Нам нужны прямые ленты аппаратных депеш Петербург — Иркутск.

Окада наклонился к самому уху Асланбека, голос его стал тихим, как шелест сухой хвои:

— Разнюхай обстановку. Что думает Невежин? Доложил ли он в столицу про пожар на «Подворье»? И главное — узнай последние детали переписки князя Хилкова с Военным министерством. Мне нужно точно знать: двинулся ли с Урала литерный эшелон с  тяжелыми снарядами и орудийными стволами для Тихоокеанского флота. Они могут менять даты, чтобы сбить нас с толку, но в депешах Главного управления путей сообщения дата отправки из Красноярска будет настоящей.

Асланбeк молча кивнул, запоминая каждое слово.

— И еще, — добавил Окада, прищурившись. — Посмотри, что творится у Губернского правления. Если Замятин начал суетиться и выводить из сыскного отделения своих лучших ищеек — значит, он уже готовит  нам подарок.

Горец поправил на поясе под буркой тяжелый кинжал в серебряных с чернью ножнах, глубже надвинул папаху и посмотрел Степану прямо в глаза:

— К полуночи буду у заимки на мысу Толстый.
— Шпалы уложим в штабеля.
— Ты постарайся, — спокойно ответил Окада, застегивая медные пуговицы на бекеше под волчьим мехом. — Горы не пускают смерть к тем, кто исполняет долг. Иди.

Асланбек бесшумно выскользнул за дверь, мгновенно растворившись в белом, свистящем мареве сибирской метели. Степан — Окада остался один. Он подошел к промерзшему окну, ногтем отскоблил иней и посмотрел во тьму Якутского тракта, там в кружащей белизне, призрачно вставали шпалы, снаряженные динамитом.

— Остальное сделает сам паровоз, усмехнувшись произнес Степан.