3. Павел Суровой Красная река

 Побег на лесовозах, фальшивая смерть и дорога к океану

 Уехать из родных мест тихо не получалось. Нам помог Прохор Климов. В те дни с дальних таежных делянок, как раз тянулись артели лесовозчиков, вывозившие кедр и лиственницу к железной дороге. Климов договорился со знакомыми мужиками, и мы с Оксаной залезли прямо на душистые, пахнувшие смолой стволы, зарывшись поглубже в брезент и рогожу.
Перед отъездом всё было рассчитано до минуты. Я зашел к отцу - последний раз глянуть на суровые, небритые черты человека, который вырастил нас семерых, но так и не научился говорить о любви. Разговор не клеился, и я ушел в ночь с тяжелым сердцем. А Оксана оставила дома записку. Написала жестко, отчаянно: мол, лучше бросится в речной омут с обрыва, чем пойдет за старого сластолюбца из Имани. Для верности и пущей правдоподобности мы оставили ее цветастый шелковый платок на самом краю обрыва, прямо над быстрым горным потоком.
План сработал с жутковатой точностью.

 Уже на второй день в селе поднялся невообразимый кипиш. Отец Оксаны, потеряв рассудок от ужаса, сбежался к реке с соседями. Привели багрянщиков, начали тралить илистым дном глубокие омуты, где вода крутила воронки меж подводных камней. Но река в тех местах норовистая, с бешеным течением — она любую зацепку мигом унесет за версту в тайгу. Четыре дня мужики шарили шестами по воде, выбиваясь из сил, пока местные старосты не развели руками: теченье слишком сильное, тело, видать, забило под коряги или вынесло на перекаты, искать бесполезно. Поиски свернули.
Село гудело от сплетен и страха. А мать Оксаны, почерневшая от горя, ссутулившаяся за эти дни на десяток лет, кинулась на мужа прямо посреди двора. Она кричала на всю улицу, тыча в него дрожащим пальцем и называя убийцей и упырем: «Дождался?! Продал девку за свои амбиции, проклятый!? Загубил кровиночку! Будь ты проклят со своими деньгами!» Отец стоял белый как мел, не смея поднять глаз, раздавленный не столько потерей, сколько страшной правдой, которую кричала ему жена.

 А мы в это время уже катились на скрипучей телеге к узловой железнодорожной станции.
Там Прохор сунул мне в руки пачку бумаг и купленные по случаю билеты. На имя Оксаны нашелся чистый паспорт, аккуратно заполненный надежными людьми подполья — теперь она числилась другой крестьянкой, уезжающей на заработки к родственникам.
Мы взобрались на жесткую деревянную лавку вагон-теплушки, когда паровоз дал пронзительный, душу выматывающий гудок. Колеса тяжело застучали по стыкам, оставляя позади родную тайгу, материнские слезы, отцовский грех и могильный холод мнимой смерти. Поезд набирал ход, унося нас на восток — к соленому океанскому ветру, к туманному Владивостоку, где нас ждала новая, никем не писанная жизнь.
 
 Огонь, каторжные кандалы и великое бегство

 Предательство в депо (1913 год)
На дворе стоял тяжелый, пропитанный гарью и тревожным предчувствием 1913 год. Владивосток жил своей обычной портовой, суетливой жизнью: гудели пароходы у причалов, грохотали составы, а в паровозном депо земля буквально дрожала от ударов сотен молотов. Но за этой внешней деловитостью скрывалось другое — подполье уходило всё глубже в тень, пряча явки, пароли и затаив дыхание под дамокловым мечом царской охранки. Жандармерия затягивала петлю методично, туго, словно удавку на шее упрямого зверя.
Во Владике накс встретили радушно.Жили мы на квартире у деповского товарищаюБыстро со всеми поладили и началась обыденная жизнь.
Я работал в депо,Оксана в гимназии  вела уроки рисования.
Местнае рабочие быстро ввели меня в курс дела.Я разговаривал сч коллегами по депо.Агитация шла тихо и незаметно.Все слушали с большим интересом то,что я загодя читал в запрещённых публикациях.
Слова правды люди впитывали как пересохшая земля воду после дождя.

 Я продолжал свое дело. Передавал шифровки, носил пачки свежих листовок, верил людям, с которыми делил кусок хлеба в перерывах между смен. Нам казалось, что плечо товарища - это стена, которую не пробить ни деньгам, ни угрозам. 
Как же мы ошибались. Среди наших затесалась крыса. Звали его Ахрим Полубесов - слесарь из третьего цеха, мелкий, завистливый человечишка, вечно заглядывающий чужим женам под юбки и сгорающий от обиды, что его, «талантливого и сметливого», товарищи обходят стороной при выборе доверенных лиц. Охранка вычислила его слабости в два счета: хватило звонкой серебряной монеты в карман, да обещания теплого местечка старшего надсмотрщика на казенных складах. Ахрим продал не просто нас - он продал всё, во что мы верили, за тридцать царских серебреников .
 Это случилось глухой октябрьской ночью, когда за окнами мастерской выл холодный океанский ветер, смешанный с мокрым снегом. Я засиделся у верстака, доводя до ума сложный узел паровозного насоса. В цехе стояла гулкая полутьма, разорванная лишь тусклым светом керосиновой лампы.

 Вдруг тяжелые створки главных ворот с грохотом распахнулись.
-Ни с места! Оцепить выход! - пронзительный, злой голос околоточного резанул по ушам.
 Из темноты, лязгая штыками, выросли фигуры в серо-зеленых шинелях. Жандармы шли уверенно, точно зная, где искать. А позади них, сутулясь и пряча глаза, семенил Ахрим Полубесов, старательно делая вид, что он тут вовсе ни при чем, просто мимо проходил.
 В следующее мгновение меня сбили с ног тяжелые лапы филеров. Металлический удар в челюсть, вкус крови на губах, холодный свинец наручников, защелкнувшихся на запястьях с мерзким щелчком.
 Всё рухнуло в один миг. Привычный мир с его вечерними посиделками с Оксаной, запахом машинного масла, надеждами на скорое освобождение и тихими разговорами под лампами рассыпался в пыль, оставив лишь звон железа да злобный хохоток предателя в промозглой темноте депо.

 Суд и дорога в Нерчинск

 Военно-полевой суд длился недолго. В душном, пропахшем дешевым махорочным дымом и карболитом кабинете следователя заседало трое — хмурый полковник с тусклыми глазами пропитого картежника, молодой штабс-капитан с на совесть выглаженными погонами и угодливый прокурорский чинуша, постоянно протиравший запотевшие пенсне. Для них я не был человеком. Я был «политической единицей», бунтовщиком, запятнавшим себя связями с подпольем.
 - Подсудимый Суворов, вы осознаете всю тяжесть содеянного против государя императора? - процедил полковник, лениво перебирая доносы. - Тот же слесарь Полубесов рассказал о ваших листовках. Смысл отпираться?
Я усмехнулся, чувствуя во рту привкус запекшейся крови.
- Ваше высокоблагородие, Полубесов - не свидетель, а обычная продажная тварь, - твердо глядя им в глаза, ответил я. - За тридцать серебряников он готов продать родного отца. Верить его словам - себя не уважать.
 Приговор вынесли за две минуты: десять лет каторжных работ с последующим бессрочным поселением в Сибири. Никаких иллюзий я не питал.
 
 А дальше потянулась дорога на запад. Теплушки товарных эшелонов, пропахшие потом, страхом и махоркой, грохотали на стыках рельсов, увозя нас в глухую пасть Забайкалья. Со мной шли такие же «преступники»: старый рабочий Семен Палыч с седой бородой, горячий студент-эсер и крестьяне-бунтовщики.
 - Ну что, братья, везут нас в гости к батюшке царю на казенные харчи, - невесело шутил Палыч на очередной пересыльной станции, кутаясь в старенькую ватную душегрейку — поношенный, но крепкий жилет, который сберег ему еще в дороге. - Главное - духом не падать. Кандалы железо натирают, а душу не сожрут.
 
 Наконец поезд встал в глухом тупике, и нас выгнали под ледяной ветер тайги. Нерчинская каторга встретила нас во всей красе: унылые бараки, высокие заборы и кромешная тьма рудников, где воздух был густым от угольной пыли.
 
- Шевелись, политические! — рычал надсмотрщик, тупой увалень в засаленной шинели, тыкая нагайкой. — Тут вам не столичные университеты, тут закон — тайга, а медведь прокурор! Бери тачку и дуй к забою!
 Я взялся за оббитые железом ручки, чувствуя, как кандалы впиваются в щиколотки. Но настоящее испытание ждало нас не под землей, а в бараке.
 
В один из вечеров, когда барак гудел от запаха мокрой одежды и махорки, к нашим нарам подошел он. Гриша Кот - рослый, плечистый парень с волчьим взглядом и уже тогда пробивавшейся бандитской замашкой. До героев гражданской войны ему было еще далеко; в те дни он был просто отчаянным уголовником, державшим в страхе половину каторжного барака.
 Кот остановился напротив Семена Палыча, протянул лапищу и бесцеремонно ухватился за край его потертой душегрейки:
- Слышь, дед, жилетка-то у тебя фартовая. Глядишь, в ней зиму переживу лучше, чем ты со своими ревматизмами. Снимай давай по-хорошему.
 Палыч побледнел, вцепился в борта жилетки:
- Уйди, Кот. Не твое. Дочь перед этапом подарила, последняя память.
- Память в карман не положишь, а мне нужнее, - ухмыльнулся Кот и дернул жилетку так, что затрещали швы.
 Не раздумывая ни секунды, я шагнул вперед и перехватил запястье Кота железной хваткой, которую тренировал годами на ручных станках и вольных тренировках:
- Руки убери. Старик слова не сказал.
 
 В бараке мгновенно стихли. Все разговоры оборвались. Уголовники переглянулись, ожидая крови. Кот медленно повернулся ко мне, в его темных глазах вспыхнул опасный звериный огонь.
- Ты кто такой, умник? Политик? Книжки в углу читай, а в мужские разборки не лезь, а то шею сверну, - прошипел он мне прямо в лицо.
- А ты попробуй, — глядя ему прямо в зрачки, тихо ответил я.
 
 Драка вспыхнула мгновенно. Кот ударил тяжело, по-звериному - прямой в челюсть, рассчитывая срубить меня с первого раза. Я качнулся, уходя от удара, и ответил коротким, но злым крюком в печень, а затем добавил вразмах. Мы сцепились, покатились по полу барака среди грязных сапог и нар, сбивая с ног конструкции и пугая крыс. Он давил дикой, кабаньей силой, пытаясь заломить мне руки, но я бился за Палыча, за себя, за то, чтобы не дать этой тюремной мрази растоптать остатки человеческого достоинства.
 
 С глухим хрипом Кот врезался спиной в опорный столб и осел на доски, хватая ртом воздух, с разбитой губой и ошарашенным взглядом. Я стоял над ним, тяжело дыша, вытирая кровь с рассеченной брови.
 
 Уголовники молчали. Кот медленно поднялся, вытер рукавом кровь, с ненавистью посмотрел на меня, но бросаться второй раз не стал - понял, что легкой добычи здесь не будет.
- Ну, погоди, умник, - процедил он сквозь зубы, отступая в темный угол. - Земля круглая, в рудниках еще встретимся. Долг платежом красен.
 
 Побег из каторги в Монголию

 Подготовка тянулась месяцами — долго, мучительно, в постоянном напряжении, когда каждый лишний взгляд или неосторожный вздох могли стоить жизни. Но подпольная сеть работала надежно даже здесь, на краю света. Связь с большой землей поддерживали через верных людей среди вольнонаемных возчиков и продажных надсмотрщиков, которым революционный комитет загодя посулил солидные суммы через надежные руки в Иркутске.
 
 В ту ночь метель взбесилась не на шутку. Ветер ревел в вершинах забайкальских сосен, поднимая со снежных наносов целые облака колючей крошки, забивающей глаза и дыхание. Лучшего времени для побега придумать было нельзя , даже часовые на вышках предпочитали жаться к печкам в караулках, носа не высутав наружу.
 - Ну что, Иван, готовься, - шепнул мне в темноте барака Семен Палыч, помогая нашаривать тулуп.
- Нас ждут казенные сани?
- Эх, губа не дура, скажешь тоже! Пешочком пойдем, браток, до самого кордона.
 
 Побег начался тихо. Наш конвоир, молодой солдат-новобранец по фамилии Зубков, честно отработавший полученное от подпольщиков серебро, тихонько отпер дверь нашего блока и кивнул в темноту:
- Давай, хлопцы, живо. Смена через полчаса, потом погоню подымут, если следы не заметет.
 
 Мы выскользнули за периметр, чувствуя, как ледяной воздух обжигает легкие. Вместе со мной бежали Палыч и еще двое товарищей. Ноги, отвыкшие от быстрой ходьбы под тяжестью кандалов, первое время путались, но адреналин гнал вперед, заставляя забыть про усталость.
 
 Первую версту мы преодолели бегом, проваливаясь в сугробы по самые колена, пока не добрались до заранее оговоренного схрона в заброшенной охотничьей заимке у опушки леса. Там нас уже ждали припрятанные ножовки по металлу, теплые унты, сухари и патроны.
 - А теперь - скидываем железо, братья! - выдохнул Палыч, падая на колени перед старым пеньком.
 Я подставил ногу. Маленькое полотно ножовки с противным, заунывным скрипом вгрызалось в закаленный металл ножных кандалов. Метель глушила звук, но руки дрожали от холода и напряжения. Раз за разом, пот катился со лба, замерзая на ресницах. Наконец, звонкий металлический щелчок - и цепь отвалилась, упав в глубокий снег. Я впервые за столько месяцев почувствовал эту невероятную, пьянящую легкость в ногах. Словно крылья выросли за спиной.
 Мы закопали кандалы глубоко в сугроб, замели следы еловыми лапами и, не оглядываясь, шагнули в непроглядную ночную тьму тайги. Впереди лежала дикая, бескрайняя Монголия, а за ней — дорога к новой жизни.

 Переход через границу

 Забайкальская тайга постепенно отступала, редела, а затем и вовсе растворилась в бесконечных просторах, открывая нашему взору дикую, первозданную Азию. Мы пересекли границу незаметно, растворившись в утренней дымке, и ступили на землю Монголии.
 
 Здесь земля дышала совершенно иначе. Перед нами лежали бескрайние, уходящие за горизонт ковыльные степи, продуваемые всеми ветрами мира. Казалось, что здесь, в этом первозданном океане трав, время остановилось века назад. Над нашими головами раскинулось невероятное, глубокое до боли в глазах аквамариновое небо, чистое, звонкое, без единого облачка, словно гигантский купол из драгоценного камня, опрокинутый над головами беглецов. Воздух был такой прозрачный и сухой, что горизонт казался осязаемым, а вдали величественно и сурово поднимались зубчатые хребты гор, меняющие цвет от сизо-голубого до багрового под лучами палящего солнца.
 
 Мы шли уже четвертые сутки, сбивая ноги в кровь, питаясь сухарями и той скудной водой, что удавалось найти в пересохших руслах ручьев. Силы таяли с каждым часом. Семен Палыч держался из последних сил, опираясь на самодельную суковатую палку, его лицо осунулось, а губы потрескались от степного ветра.
 Когда казалось, что дальше идти мы просто не сможем и упадем здесь, посреди выжженной солнцем травы, на самой вершине пологого холма показались черные точки. Через полчаса перед нами выросли несколько белых войлочных юрт, окруженных стадами кудрявых овец и мохнатых лошадей. Это была кочевая стоянка местных аратов.

 Нас встретили настороженно -степной народ живет своим суровым умом, где чужак в рваном арестантском тулупе сродни стихийному бедствию. Из старшей юрты вышел пожилой монгол в выцветшем синем халате-дэле, подпоясанном широким кушаком, с лицом, иссеченным глубокими морщинами от солнца и ветров. Он молча окинул нас цепким, пронзительным взглядом черных глаз.
 Я сделал шаг вперед и склонил голову, показывая, что мы идем с миром.
 Старый арат, которого звали Бат, долго молчал, а потом вдруг тяжело вздохнул, словно вспоминая что-то свое, понятное только ему одному, и коротко бросил сыновьям несколько слов на гортанном языке.

 Нас не выдали. Нас втащили в полумрак просторной юрты, пахнущей дымом костра, сухим кизяком, овечьей шерстью и бараниной. Монгольские женщины, не задавая лишних вопросов, тут же усадили изможденного Палыча на войлочные ковры, поднесли деревянные пиалы с горячим, густым зеленым чаем, щедро сдобренным солью и топленым маслом. Этот соленый чай показался мне тогда самым вкусным напитком на свете — он вернул тепло в остывшие тела, оживил забитые пылью легкие.

 Араты оказались людьми удивительной душевной широты. Они не спрашивали, кто мы и откуда бежали - в этих бескрайних степях закон гостеприимства был выше любых царских указов и законов империй. Нам дали отдохнуть три дня, выходили, подлатали разбитую обувь, поделились сушеным творогом (арулом) и вывели на тайные тропы, ведущие вглубь страны, где царская конная стража уже не могла нас достать.