Crime and Punishment number two 15 глава

Глава пятнадцатая

— Этого я никому не говорил.

Я остался у двери.

Порфирий смотрел на обложку, прижимая её ладонью. Потом убрал руку, словно заметил за собой ненужное движение.

— Сядьте.

Я вернулся на стул.

Он достал чистую бумагу.

— Начнём сначала. Где вы взяли книгу?

На этот раз я рассказал.

Про доклад. Про библиотеку. Про сон за столом и запертую дверь. Он слушал, не перебивая, иногда делал пометки. Когда я дошёл до лестницы, попросил описать чулан.

— Кадка, — повторил он. — Что ещё?

— Гвоздь. На стене.

Он записал и это.

Мне стало легче. Пока он писал, происходящее ещё можно было принять за дело, которым занимается опытный человек. Он задаст достаточно вопросов, найдёт противоречие — и хотя бы один из нас поймёт, что происходит.

— Год, — сказал Порфирий.

Я назвал.

Перо остановилось.

Потом он аккуратно дописал цифры.

Он отпустил меня поздно.

Книгу оставил.

На улице я вдруг захотел вернуть её немедленно. Придумать предлог, сказать, что внутри забыта важная бумага. Но бумага была у меня за подкладкой, и придумывать пришлось бы другую ложь.

Я пошёл домой.

На следующий день Раскольников сам явился к Порфирию. Об этом мне рассказал Разумихин: коротко, сердито, не предлагая обсуждать.

— Долго сидел?

— Долго.

— Что говорил?

— Не знаю.

Я не стал спрашивать, отпустили ли его: Разумихин уже сообщил, что видел Родиона дома. Но слово «дома» почему-то не успокоило. Теперь это было место, откуда за ним могли прийти.

К вечеру за мной прислали.

На столе Порфирия стояли две лампы.

Одна освещала роман, другая — разложенные рядом листы. Он выписал имена, номера страниц, какие-то отдельные слова. Строки сначала шли ровно, потом начинали сжиматься к нижнему краю.

Порфирий предложил мне стул.

— Спали? — спросил я.

Он посмотрел с лёгким удивлением.

— А что?

— У вас глаза…

— Читал.

Он придвинул ко мне листок.

— Вот здесь Алёна Ивановна убита. Здесь Лизавета. Обе живы. Семён Захарович тоже.

— Я говорил.

— Помню. Не торопитесь радоваться.

Я замолчал.

— События неверные, — продолжил он. — А люди?..

Он постучал ногтем по выписанным именам.

— У старухи вещи подписаны именно так. Сестра её действительно за неё работу делает. Про семейство Мармеладовых можно узнать. Про Раскольникова — тоже. С трудом, но можно.

Он поднял голову.

— А вот со мной труднее.

Порфирий открыл роман на странице, заложенной обрывком бумаги.

— Здесь я собираюсь напугать человека неожиданностью. Впустить одного посетителя так, чтобы другой услышал раньше, чем увидит.

Я узнал место.

— Да.

— Приём не новый. Можно догадаться. Но здесь сказано, зачем я прежде буду смеяться.

Он подвинул книгу.

Я прочёл.

— Чтобы он не понял, насколько вы уверены.

— И чтобы сам себя выдал раздражением, — добавил Порфирий.

Я кивнул.

Он откинулся на спинку стула.

— Всё это я обдумывал. Ещё до вас. Не в таких словах, разумеется. Мысль ведь не всегда словами идёт.

Он замолчал.

В коридоре хлопнула дверь. Порфирий повернул голову, подождал, потом опять посмотрел на меня.

— Понимаете, что меня занимает? Даже Дмитрий не сказал бы обо мне этого. Он бы решил, что я просто люблю человека подразнить.

Я вспомнил Разумихина, его гнев и хлопоты. Порфирий говорил о нём без обиды. Это было хуже.

— А здесь, — сказал он, — меня понимают.

Он испытывал книгу.

Сначала попросил меня выйти. Когда позвал обратно, на столе лежал закрытый листок.

— Угадайте, что написал.

— Не могу.

— Попробуйте.

— Порфирий Петрович, я не умею читать мысли.

Он открыл листок. Там было одно слово: «Сапог».

Мне стало почти смешно. Он заметил.

— Глупо?

— Нет.

— Глупо, — сказал он сам.

Смял бумагу, но не выбросил. Развернул, расправил ладонью.

— Просто первое слово, которое пришло.

Потом посмотрел на роман.

Я понял, что он хочет спросить, ещё до того, как он заговорил.

— А почему именно это?

— Не знаю.

— Я тоже.

На следующий вечер он встретил меня стоя.

В комнате пахло остывшим чаем. Возле книги лежал нетронутый кусок хлеба.

— Раскольников вам говорил о нашем разговоре? — спросил Порфирий.

— Нет.

— Я спрашивал его совсем иначе. Не так, как здесь.

Он указал на роман.

— Он отвечал?

— Отвечал.

— Значит, вы можете поступить по-другому.

Порфирий подошёл к окну.

— Могу.

Я ждал.

— Вчера я нарочно не стал задавать один вопрос. Уже рот открыл — и остановился.

— Вот видите.

Он обернулся.

— Что я вижу? Без этой книги спросил бы. С книгой не спросил. Весь разговор всё равно вокруг неё.

Я хотел возразить, но он не дал.

— Да понимаю я, понимаю. Всякая прочитанная вещь на человека действует. Не надо мне этого объяснять.

Он говорил раздражённо. Я впервые обрадовался его раздражению: оно было привычным, понятным.

Потом он тихо добавил:

— Только прежде я не следил, как у меня получается хотеть.

Я предложил убрать роман.

Порфирий согласился.

Я закрыл его, обернул первым попавшимся чистым листом и положил на край стола.

— Теперь поговорим о другом.

— О чём?

Я не нашёлся.

О погоде было нелепо. О Соне я не мог. О работе — будто мы случайно встретились за чаем.

Порфирий посмотрел на обёрнутую книгу.

— Унесите в другую комнату.

Я вынес.

Вернулся.

Он сидел, сложив руки.

— Лучше? — спросил я.

— Нет.

— Надо поспать.

— Да.

Но вставать он не собирался.

На столе стоял стакан воды.

Порфирий потянулся к нему и замер.

Я видел, как пальцы чуть согнулись над стеклом, потом распрямились.

— Что такое?

Он убрал руку.

— Ничего.

Через некоторое время потянулся снова.

— Вам подать?

— Не надо.

Он посмотрел на воду так внимательно, что я тоже посмотрел.

Обыкновенная вода. На дне — пузырёк.

— Я хотел пить, — сказал Порфирий. — Сейчас подумал: возьму стакан. Потом решил не брать.

— Зачем?

Он поднял на меня глаза.

Я уже ненавидел этот вопрос. Сам его задал — и ненавидел.

— Не знаю, — сказал он.

Я придвинул стакан ближе.

— Выпейте.

Он послушался.

От этого мне стало страшно.

Уходя, я спросил, можно ли позвать Разумихина.

— Зачем?

— Посидит с вами.

— Я занят.

Он сказал это прежним голосом. Почти сухо.

Я взял шапку.

У двери он позвал:

— Томас.

Я обернулся.

— Вы, когда читали… до того, как сюда попали…

Он не договорил.

Я ждал.

— Я вам каким казался?

Я вспомнил занятия. Как легко говорил о его приёмах, объяснял сокурсникам, когда он лжёт, когда притворяется. Как уверенно разбирал человека, который теперь ждал моего ответа.

— Умным.

— Это не ответ.

Я опустил глаза.

— Иногда жестоким.

Порфирий кивнул.

— Бывает.

Он посмотрел на меня почти спокойно.

— А живым?

Разумихина я нашёл у себя.

Он принёс новые листы, но я не стал смотреть.

— Нужно к Порфирию.

— Что ещё?

Я рассказал, как мог. Про бессонницу, про стакан. Про вопрос у двери.

Разумихин молча взял пальто.

— Книгу ему вы дали?

— Я.

Он застегнулся не на ту пуговицу, выругался, начал заново.

— И чего добивались?

Я хотел сказать: правды.

Но вспомнил, как приятно было, когда Порфирий наконец перестал подозревать во мне обычного обманщика. Когда увидел то, чего не мог объяснить.

— Чтобы поверил, — сказал я.

Разумихин посмотрел на меня.

Больше ничего не спросил.

Мы пришли, когда в окнах уже погасло почти всё.

Порфирий открыл сам.

В домашней куртке, с плохо застёгнутым воротом. Он держал свечу и, увидев Разумихина, попытался улыбнуться.

— Что вы, право, целую делегацию…

Разумихин забрал у него свечу.

— Идите садитесь.

В комнате книга снова лежала раскрытой.

Порфирий заметил мой взгляд.

— Проверить надо было, — сказал он.

Я подошёл к столу.

Роман был открыт у конца. Дальше оставалось совсем немного.

— Что проверить?

Он стоял за моей спиной.

— Где я в последний раз.

Я нашёл нужное место.

Не хотел показывать, но он сам наклонился и увидел, куда я смотрю.

Долго читал.

Потом перелистнул страницу. Ещё одну.

— Здесь меня уже нет?

Я покачал головой.

Он провёл пальцами по полю.

— А после?

— Дальше про других.

— Я не про книгу спрашиваю.

Разумихин поставил свечу.

Порфирий повернулся ко мне.

— Когда я вам больше не нужен, со мной что происходит?

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым