От цветомузыки до мульти голографии

 Взгляд из будущего

Знаете, если бы мне в детстве, когда я собирал свою первую цветомузыкальную установку, сказали, во что это превратится к дветысячи сороковому году, я бы просто рассмеялся. Для меня, как для фаната, этот путь стал делом всей жизни — от паяльника и крашеных цапонлаком лампочек до трехмерной тактильной фотоники, в которой я живу сегодня.

Все началось с удивления, когда я узнал, что люди пытались подружить звук и свет задолго до изобретения электричества. Моим кумиром из далекого прошлого был Исаак Ньютон. Именно он, разложив белый свет на семь цветов спектра, математически связал их с музыкальной октавой. Чуть позже, в восемнадцатом веке, французский монах Луи-Бертран Кастель построил свой «окулярный клавесин». Звука там не было, но при нажатии клавиш открывались шторки с разноцветными стеклами. А в конце девятнадцатого века Александр Римингтон создал огромный «цветовой орган», который уже проецировал лучи синхронно с настоящей музыкой.

Но настоящим прорывом, Библией для всех нас, стала работа великого композитора Александра Скрябина. Обладая цветным слухом, в тысяча девятьсот десятом году он написал симфоническую поэму «Прометей», в партитуру которой вписал отдельную строку света — Люсе. Его друг Александр Мозер собрал для него первый домашний аппарат с двенадцатью лампочками на деревянном круге. Это и был первый настоящий пульт управления цветом.

Потом были советские годы, когда энтузиасты вроде Григория Гидони мечтали о светотеатрах, а в Казани Булат Галеев и его легендарное конструкторское бюро «Прометей» превратили цветомузыку в серьезную науку. Именно они заложили принципы, по которым фильтры разделяли частоты: басы управляли красным цветом, средние частоты — зеленым, а высокие — синим. По этим схемам мы в детстве и паяли свои домашние ЦМУ. Помню этот ни с чем не сравнимый восторг, когда комната заливалась пульсирующим светом в такт любимой пластинке.

В начале двадцать первого века наступила цифровая эпоха. Лампочки сменились светодиодами, управление пошло через компьютерные DMX-контроллеры, но свет все еще оставался плоским — на экранах, стенах или в виде лучей лазера на дискотеках. Нам, старожилам, не хватало объема.
И вот, шагнув в тридцатые и сороковые годы, мы наконец-то сотворили чудо. На смену плоскому свету пришла мульти-голография, или музыка голограмм.

Сегодня музыка больше не заперта в колонках. С помощью акусто-оптических генераторов воздух в комнате насыщается неощутимым нано-туманом, а лазерные проекторы высокой плотности рисуют трехмерные звуковые фигуры прямо в пространстве. Басовая бочка больше не мигает красным — она взрывается тяжелым пурпурным шаром прямо передо мной. Каждому инструменту присвоен свой голографический аватар. Голос вокалиста вьется золотой лентой, а гитарное соло рассыпается над головой неоновыми кристаллами.

Самое невероятное в мульти-голографии сорокового года — это то, что свет стал осязаемым. Сетки ультразвуковых излучателей создают направленное давление воздуха в точках голограмм. Когда мимо моей руки пролетает световой аккорд, я физически чувствую его прикосновение. А с помощью нейроинтерфейсов эмоции музыканта напрямую кодируют геометрию света.

Мы прошли невероятный путь. От скромного клавесина отца Кастеля и гениальных озарений Скрябина до живой световой материи будущего, в которой звук, цвет и осязание слились в одно абсолютное искусство.