шиворот-навыворот

 В нашем округе жил да был школьный совет. А над школьным советом возвышался инспектор — человек с таким важным лицом, будто он лично изобрел закон всемирного тяготения и теперь сдает его в аренду по патенту.

 Было у этого инспектора два учителя физики. Один — мистер Пламт, обладатель высшей категории, серебряной цепи на жилете и диплома с золотой тисненой рамкой. Второй — молодой парень по фамилии Хокинс, у которого категория была самая низкая, чуть ли не со знаком минус, зато в кармане вечно валялись кусок ржавой проволоки, батарейка от фонарика и пара пружинок.

 Мистер Пламт получал за свой труд ровно в два раза больше, чем бедолага Хокинс. И знаете почему? Потому что мистер Пламт умел делать главное: он открывал учебник на нужной странице, строго по часам выдерживал скуку в классе и произносил слово «электричество» с таким апломбом, будто сам лично крутил динамо-машину на городской электростанции. Когда же его спрашивали: «Сэр, а почему искра из розетки бьет больно?» — мистер Пламт величественно хмурил брови и отвечал: «Это параграф двенадцатый, юноша, учите термины, а не задавайте глупых вопросов». За это ему и платили вдвое больше. Его квалификация сияла, как медный таз на солнце, и весила ровно столько же — пустой звук с красивым звоном.

 А вот Хокинс... О, этот Хокинс был настоящим бедствием для инспектора. К нему отправляли тех мальчишек, от которых отказались все остальные классы. Хокинс не носил золотой цепи. Он садился на край стола, подтягивал под себя ногу и говорил:
— Слушайте сюда, обормоты. Забудьте про параграф двенадцатый, пока мы не разберемся, почему кошка искрится, если погладить ее против шерсти в сухостойный день.

 И он объяснял физику так, что даже самый последний троечник, который за всю четверть не мог отличить булавку от паровоза, вдруг видел, как устроен мир. Он брал старую консервную банку, медный провод, кусок сургуча — и через десять минут весь класс понимал закон Ома лучше, чем сам мистер Пламт понимал свою налоговую декларацию. Мальчишки бежали за ним по коридору и засыпали вопросами, а Хокинс отвечал на каждый, не глядя на часы и не заглядывая в методички.

 Но в конце месяца казначей выдавал мистеру Пламту увесистый мешочек с монетами, а Хокинсу — ровно половину.

 Однажды Хокинс пришел в управу и робко спросил у инспектора:
— Скажите, сэр, мы с мистером Пламтом сидим в соседних классах, рассказываем детям про одни и те же рычаги, электроны и маятники. Почему же его бумажка стоит вдвое дороже моих штанов?

 Инспектор надулся, как индюк перед грозой, снял пенсне и изрек с глубокомысленным видом:
— Молодой человек! Вы путаете науку с ремеслом. У мистер Пламта — высокая категория. Она подтверждена штампом, печатью и тремя комиссиями. Его квалификация светит издалека! А у вас... ну что у вас? Всего лишь понимание предмета и благодарность учеников. А на благодарность детей, мой юный друг, еще никто не смог купить себе новый сюртук в базарный день.

 Хокинс постоял, повертел в руках пуговицу на жилете, улыбнулся своей кривой улыбкой и ничего не ответил.

 А ученики продолжали бегать к нему. Потому что они-то отлично знали разницу между тем, кто носит категорию, как павлиний хвост, и тем, кто действительно зажигает свет в головах. В конце концов, мир вообще странно устроен: за громкие титулы и красивые бумажки всегда платят звонкой монетой, а за настоящую искру — только искренним любопытством. Но если подумать, кто из них двоих на самом деле был учителем, а кто — просто хорошо устроившимся чиновником от науки, — тут у любого мальчишки из третьего ряда найдется правильный ответ.