Одинокий самурай. IX. последний поклон

Мёртвый актёр сошёл со сцены, когда Исикава Сэйдзо ещё стоял у дверей старого театра.
На лице покойника была белая маска с нарисованными бровями и тонким красным ртом. Длинные рукава праздничного кимоно волочились по доскам, а в правой руке он держал обнажённый меч, которым только что рассёк деревянный столб возле головы молодой женщины.

Женщина вскрикнула и бросилась к выходу, но мертвец оказался проворнее. Он перескочил через низкую ограду, отделявшую сцену от зрителей, и преградил ей путь.
Сэйдзо шагнул между ними.

Меч покойника ударил почти сразу, без замаха, и самурай с удивлением почувствовал необыкновенную силу противника. Клинки столкнулись, сноп искр осыпал деревянный пол, а мёртвый актёр, не произнеся ни звука, нанёс второй удар, затем третий, причём каждый раз двигался так резко, словно его дёргали за невидимые верёвки.

Сэйдзо отбил нападение, схватил женщину за плечо и оттолкнул к двери.
– Беги!

Однако покойник внезапно перестал сражаться. Он повернул голову к потолку, точно прислушиваясь к какому-то звуку, после чего медленно опустил меч и попятился к сцене.
И только тогда Сэйдзо услышал тонкое кошачье мяуканье.

На верхней балке, почти под самой крышей, сидел огромный чёрный кот. Его жёлтые глаза блестели в полутьме, а позади тела медленно двигались два длинных хвоста.
Кот посмотрел на самурая, оскалил мелкие белые зубы и исчез среди стропил.
В ту же минуту мёртвый актёр упал лицом на пол.

Театр находился на окраине небольшого торгового селения Мацубара, среди старых шелковичных деревьев и невысоких построек, где прежде жили ремесленники, изготовлявшие маски, веера и красочные одежды для праздничных представлений. Когда-то сюда приезжали зрители из соседних деревень, однако теперь деревянная крыша протекала, галерея покосилась, а широкие ставни, закрывавшие сцену от непогоды, местами прогнили.

Женщину, которую спас Сэйдзо, звали О-Мио. Ей было девятнадцать лет, и она оказалась дочерью покойного актёра Накамуры Дзюндзабуро, прежде славившегося искусством перевоплощения.

Сейчас девушка сидела возле очага в маленькой комнате за сценой, дрожа от холода и пережитого ужаса. На шее у неё краснела длинная царапина, оставленная острым краем меча, а руки были испачканы белой краской, которой актёры покрывали лица перед представлением.

Сэйдзо осмотрел тело покойника. Оно было холодным и неподвижным, кожа приобрела тусклый сероватый оттенок, а на висках и шее виднелись пятна, которые невозможно было принять за следы обычной болезни.
– Когда умер твой отец?
– Одиннадцать дней назад, господин.
– Почему его ещё не похоронили?
О-Мио опустила глаза.
– Потому что он не остаётся мёртвым.

Она рассказала, что Дзюндзабуро скончался внезапно, вскоре после последнего осеннего представления. Вечером он ещё разговаривал с дочерью, жаловался на боли в груди и смеялся над собственными неудачами, а ночью умер, не дождавшись лекаря.

Девушка приготовила тело к погребению и позвала монахов из соседнего храма, но накануне похорон покойник неожиданно поднялся, вышел из комнаты и направился на сцену, где долго стоял посреди темноты, медленно поводя руками, словно продолжал когда-то начатое выступление.

Сначала О-Мио решила, что отец каким-то чудом ожил. Она бросилась к нему, окликнула по имени и попыталась обнять, однако тот не ответил и даже не посмотрел на неё, а лишь продолжал исполнять знакомые движения, пока не раздался крик петуха.
Тогда мертвец упал.

На следующую ночь всё повторилось.
Монахи, узнав о случившемся, отказались приближаться к театру. Жители селения потребовали немедленно сжечь тело, опасаясь, что покойник принесёт беду, но девушка никак не могла решиться отдать отца огню, особенно после того, как однажды увидела, что во время своего страшного ночного представления он исполняет её любимый танец, которому учил её ещё ребёнком.

– Я знала, что он умер, – прошептала О-Мио. – Но всякий раз, когда он выходил на сцену, мне казалось, что он жив.
Сэйдзо посмотрел на маленький семейный алтарь, возле которого стояли три чашки, хотя в доме, по словам девушки, никто не жил, кроме неё и покойного отца.
– А кому ты ставишь третью?
– Куро. Нашему коту.

Она объяснила, что чёрный кот появился в театре много лет назад, когда она была ещё маленькой. Отец нашёл его зимой возле сцены, почти замёрзшего, принёс домой и отогрел у очага. С тех пор животное не покидало театра, хотя с каждым годом становилось всё крупнее, а нрав его делался всё более странным.

– Последние месяцы он почти не ел, – сказала девушка. – Только сидел возле отца и смотрел на него. А когда отец умер, исчез на три дня.
Сэйдзо вспомнил огромного зверя на верхней балке.
– Ты видела, что у него два хвоста?
О-Мио подняла голову.
– Нет, господин. Прежде у него был один.
За стеной тихо скрипнула половица.
Самурай обернулся, но в дверях было пусто.

Незадолго до полуночи к театру пришли вооружённые мужчины.
Впереди шёл деревенский староста Окада Рокубэй, плотный человек с тяжёлым подбородком и маленькими глазами. Следом за ним двигались пятеро работников с копьями, топорами и большими связками сухой соломы.

Староста остановился возле дверей и громко потребовал, чтобы О-Мио вышла наружу.
– Мы дали тебе достаточно времени, – объявил он. – Если до утра покойник не будет предан огню, весь дом придётся сжечь вместе с ним.
Девушка появилась на пороге.
– Прошу вас, господин Окада, позвольте мне хотя бы найти монаха, который согласится совершить погребальные обряды!

– Ты уже искала. Никто сюда не придёт.
Один из работников шагнул вперёд и попытался схватить девушку, но Сэйдзо преградил ему путь.
– Отойди от неё.
Староста внимательно оглядел незнакомца.
– Кто ты такой?
– Прохожий, которому довелось увидеть, что происходит в этом доме.
– Тогда уходи своей дорогой. Мы защищаем селение от нечисти.
– Сжечь дом вместе с девушкой не значит защитить селение.

Рокубэй рассердился и приказал людям схватить самурая, но первый же работник, приблизившийся с копьём, лишился оружия. Сэйдзо одним движением рассёк древко, отбросил нападавшего к стене и повернулся к остальным.

– Если хотите сжечь мертвеца, сперва выведите отсюда живых.
Мужчины остановились.
Староста уже собирался что-то ответить, когда из глубины театра донёсся звук барабана.
Раз.
Потом ещё раз.
О-Мио побледнела.
– Это отец…

В следующее мгновение за бумажными перегородками раздался топот, словно несколько человек одновременно бросились бежать, а затем из-за дверей выступила высокая человеческая фигура в праздничном кимоно.

Покойный Дзюндзабуро стоял совершенно прямо, широко расставив ноги и подняв руки, будто приветствовал зрителей. Лицо его по-прежнему закрывала белая маска, но теперь из-под нижнего края выступали тёмные пятна, а длинные рукава были испачканы землёй.
Рокубэй вскрикнул.

Один из работников бросился бежать, другой упал на колени, но третий, молодой силач с тяжёлым топором, шагнул вперёд и ударил покойника по плечу.
Топор рассёк ткань и глубоко вошёл в тело.
Мертвец даже не покачнулся.

Он повернулся к нападавшему, схватил его за горло и с такой силой отбросил к деревянной ограде, что та переломилась пополам.
Сэйдзо выхватил катану и бросился между чудовищем и оставшимися людьми. Мёртвый актёр оказался необыкновенно проворным. Он отступил от первого удара, резко повернулся всем телом и нанёс встречный удар длинным мечом, который словно возник у него в руке из складок одежды.

Самурай едва успел отразить клинок.
Однако на этот раз он заметил нечто странное.

Всякий раз, когда мертвец собирался изменить движение, сверху раздавался тихий стук когтей по дереву, и лишь после этого его руки и ноги поворачивались в новом направлении.
Сэйдзо поднял глаза.
На поперечной балке сидел чёрный кот.

Два длинных хвоста медленно двигались за его спиной, и всякий раз, когда один из них вздрагивал, тело Дзюндзабуро немедленно повторяло движение, точно кукла, которой управлял невидимый кукольник.
– Нэкомата, – прошептал кто-то из работников.
Кот выгнул спину и зашипел.

Мертвец бросился на самурая с такой яростью, что тот вынужден был отступить к наружной стене.
Именно этого ждал Рокубэй.
– Поджигайте! – закричал староста. – Пока они там, поджигайте всё!
Двое работников бросили горящие связки соломы под деревянную галерею.
Пламя сразу охватило сухие доски.

Сэйдзо почувствовал запах дыма прежде, чем увидел огонь.
Он отбил очередной удар мертвеца, оттолкнул его к сцене и бросился к наружной двери, но пламя уже поднималось по стене, охватывая старые балки и бумажные перегородки. Снаружи слышались торопливые шаги, крики людей и грохот опрокинутых вёдер.
– О-Мио! – позвал самурай.
Ответа не последовало.
Девушка исчезла.

Сэйдзо оглянулся и увидел, что мертвец снова поднялся на сцену. Теперь тот стоял посреди огня, медленно исполняя какой-то старинный танец, а над ним, среди почерневших стропил, сидел чёрный кот, не сводя глаз с движущегося тела.
Один из хвостов нэкоматы мерно раскачивался.
Второй оставался неподвижным.

Сэйдзо бросился за кулисы, откуда доносился женский кашель, и обнаружил О-Мио возле низкого деревянного помоста. Она пыталась вытащить из-под упавшей балки большой сундук с театральными масками и свитками, принадлежавшими покойному отцу.
– Оставь это! – приказал он.
– Там всё, что осталось от него!

Самурай схватил девушку за руку и потащил к боковой двери, но в тот же миг сверху рухнула тяжёлая потолочная балка, ударилась о край помоста и проломила старые доски.
О-Мио вскрикнула и исчезла в образовавшемся отверстии.
Сэйдзо бросился к пролому.

Под сценой находилось низкое помещение, где хранили театральные украшения, старые барабаны и мешки с рисовой соломой. Девушка лежала среди обломков, придавленная тяжёлой доской, а рядом уже начинала тлеть сухая ткань, свисавшая с потолка.

Сэйдзо попытался отодвинуть обломок, но тот оказался прижат рухнувшей балкой, и даже усилий самурая не хватало, чтобы освободить ногу девушки.
Дым быстро наполнял подземное помещение.
Сверху послышался странный стук.
Мертвец приближался.

Сэйдзо поднял голову и увидел белую маску, показавшуюся над краем пролома. Дзюндзабуро медленно наклонился, протянул руки и попытался схватить самурая за плечи.

Сэйдзо резко отступил, выхватил короткий меч и ударил по деревянной опоре, на которой лежала тяжёлая балка. Первый удар лишь оставил глубокую зарубку. Второй расщепил дерево, а третий наконец переломил подпорку, и обломок, удерживавший О-Мио, немного приподнялся.

Девушка попыталась вытащить ногу, но не смогла.
В этот миг мертвец прыгнул вниз.
Он упал возле самурая, тяжело ударившись о пол, однако тотчас поднялся и направился к дочери, вытянув руки вперёд.
О-Мио закричала.

Сэйдзо бросился навстречу покойнику, отбил его протянутые руки и ударил по колену, заставив чудовище отступить. Но мертвец почти сразу выпрямился и снова двинулся вперёд, не обращая внимания на глубокую рану.
Тогда над ними раздался пронзительный кошачий визг.
Нэкомата спрыгнул в подземное помещение.

Теперь он был величиной с большого пса, с длинными крепкими лапами и широкой мордой, на которой человеческое выражение ужаса удивительным образом смешивалось со звериной яростью. Его шерсть местами обгорела, один из хвостов дымился, однако глаза продолжали сверкать жёлтым огнём.

Кот встал между Сэйдзо и телом актёра.
Мертвец остановился.
– Послушай, Куро! – воскликнула О-Мио. – Я знаю, что это ты! Оставь его!
Нэкомата повернул голову.
Из его пасти вырвался низкий, почти человеческий звук.
– Не-е-ет...
Девушка замолчала, глаза ее наполнились слезами.

Сэйдзо медленно опустил меч, не сводя глаз с огромного кота.
– Ты удерживаешь его здесь, – произнёс он. – Потому что не хочешь оставаться один.
Нэкомата зашипел, и мёртвый актёр снова поднял руки, готовясь броситься на самурая.
Но в этот миг из-под сцены раздался грохот.

Огонь добрался до большого сундука с праздничными украшениями, где среди расписных фонарей хранились старые бамбуковые трубки, наполненные порохом для представлений.
Одна из них вспыхнула.
Раздался резкий взрыв.

Пламя вырвалось из-под помоста, обожгло деревянные балки и с такой силой ударило по потолку, что часть сцены обрушилась прямо над головой нэкоматы.
Кот бросился в сторону, но тяжёлая доска придавила один из его хвостов.
Он завизжал и начал отчаянно вырываться.
Мертвец неподвижно застыл посреди огня.

Сэйдзо воспользовался мгновением, снова подбежал к О-Мио и, напрягая все силы, поднял балку настолько, чтобы девушка смогла освободить ногу. Она вскрикнула от боли, но всё же вытащила её из-под обломков.
Самурай подхватил девушку на руки.
Однако путь к боковой двери уже был отрезан пламенем.
Сэйдзо оглянулся.

Единственным выходом оставалось узкое отверстие в наружной стене, куда проникал свежий ночной воздух, но добраться до него можно было лишь по накренившемуся настилу, под которым разгорались мешки с сухой соломой.
Он осторожно ступил на доски.
Настил заскрипел.
Позади снова раздался кошачий визг.

Сэйдзо обернулся.
Нэкомата всё ещё бился под рухнувшей балкой, пытаясь освободить придавленный хвост. Огонь подбирался к нему с двух сторон, шерсть уже начала дымиться, а огромное тело содрогалось от боли.
О-Мио посмотрела на кота.
– Куро…

Самурай перевёл взгляд с девушки на чудовище.
Затем осторожно опустил её возле отверстия в стене.
– Ползи наружу. Я сейчас вернусь.
Не дожидаясь ответа, он бросился обратно.

Нэкомата увидел приближавшегося человека и оскалил зубы, готовясь защищаться, но Сэйдзо, не обращая внимания на угрожающее рычание, ухватился за тяжёлую балку и попытался приподнять её.
Дерево не поддавалось.

Тогда самурай подставил под обломок короткий меч, использовав его как рычаг, и с такой силой надавил на рукоять, что клинок опасно изогнулся.
Балка наконец приподнялась.
Нэкомата вырвался.

Он отпрыгнул к стене, обернулся и несколько мгновений смотрел на Сэйдзо, словно не мог понять, почему человек, с которым он только что сражался, теперь спасает его от огня.
В следующую минуту над ними обрушилась часть крыши.
Сэйдзо успел пригнуться, прикрыв голову рукой, а нэкомата одним прыжком достиг отверстия и исчез снаружи.
Самурай бросился следом.

Когда Сэйдзо выбрался из горящего театра, О-Мио сидела на земле возле большой шелковицы, а вокруг собирались перепуганные жители. Несколько мужчин пытались носить воду от колодца, но было уже ясно, что старую постройку не спасти.

Огонь поднялся над крышей огромным красным столбом, освещая деревья, соседние дома и лица людей, стоявших в отдалении.

Староста Рокубэй, увидев самурая, поспешно отступил за спины работников, но Сэйдзо даже не посмотрел в его сторону.
Он подошёл к девушке.
– Ты можешь идти?
О-Мио кивнула, хотя лицо её было мокрым от слёз.
– Отец…

Сэйдзо посмотрел на пылающую сцену.
В этот миг среди огня показалась человеческая фигура.
Покойный Дзюндзабуро стоял на том самом месте, где много лет выступал перед зрителями. Белая маска уже почернела от дыма, длинные рукава праздничного кимоно горели, но мертвец по-прежнему держался совершенно прямо, словно готовился исполнить заключительную часть представления.

Нэкомата сидел возле О-Мио.
Один из его хвостов был обожжён и неподвижно лежал на земле, другой едва заметно двигался.
Существо смотрело на сцену.
Покойник медленно поднял руки, повернулся лицом к зрителям и низко поклонился.
Это был последний поклон Дзюндзабуро.
Затем второй хвост нэкоматы опустился.
Тело актёра рухнуло на горящие доски.
Почти сразу тяжёлая крыша обрушилась, выбросив вверх огромный сноп искр.
О-Мио закрыла лицо руками.

Сэйдзо остался возле неё, пока девушка не перестала плакать и люди наконец не разошлись по домам.

Наутро от театра остались лишь обугленные балки, несколько каменных ступеней и низкая часть наружной стены, сложенная из речного камня. Жители селения помогли разобрать ещё тёплые обломки, а среди пепла нашли остатки человеческих костей, которые О-Мио собрала в небольшой глиняный сосуд.

Она попросила монаха из соседнего храма совершить погребальный обряд, и на этот раз тот молча согласился.

Староста Рокубэй явился к девушке после полудня, принёс немного риса и денег для восстановления дома, однако О-Мио не стала ни упрекать его, ни благодарить. Она лишь приняла помощь, поскольку теперь у неё не осталось ничего, кроме маленькой комнаты при театральной мастерской, которую огонь случайно пощадил.
Нэкомата исчез ещё ночью.

Сэйдзо отправился искать его среди разрушенных строений и вскоре обнаружил огромного чёрного кота под перевёрнутой лодкой, лежавшей возле старого колодца.

Существо выглядело гораздо меньше, чем во время пожара, хотя оба хвоста по-прежнему были хорошо различимы. Шерсть на боку обгорела, на передней лапе виднелась глубокая рана, а жёлтые глаза следили за каждым движением человека.

Сэйдзо осторожно поставил перед ним миску с водой.
Кот отвернулся.
Тогда самурай достал из дорожного узелка немного сушёной рыбы, положил возле миски и отошёл.
Нэкомата некоторое время наблюдал за ним, затем осторожно приблизился к угощению.

Когда О-Мио узнала, что Куро жив, она пришла к колодцу и долго сидела возле перевёрнутой лодки, тихо разговаривая с ним, как прежде разговаривала с обыкновенным домашним котом.
Нэкомата не отвечал.

Только однажды, когда девушка рассказала, что завтра отца наконец похоронят, он поднял голову, посмотрел на неё печальными зелеными глазами.

Вечером следующего дня Сэйдзо вместе с О-Мио возвращался из храма, где состоялось погребение Дзюндзабуро.

Дорога проходила мимо старой шелковицы, под которой девушка в детстве часто играла с отцом. Теперь её ветви были почти голыми, а возле корней лежали сухие листья, собравшиеся в небольшие кучки после ночного ветра.

О-Мио остановилась.
– Он всегда говорил, что однажды передаст мне театр, – произнесла она. – Я думала, что у нас впереди ещё много лет.

Сэйдзо посмотрел на пустое место, где прежде возвышалась деревянная постройка.
– Ты умеешь играть?
Девушка кивнула.
– Отец учил меня с шести лет.
– Тогда когда-нибудь у тебя снова будет сцена.
О-Мио некоторое время молчала, а затем посмотрела на самурая.
– Господин Исикава, вы ведь поняли, почему Куро делал всё это?
– Думаю, он не хотел потерять человека, который когда-то спас его.
– Но ведь отец уже умер.
– Да.

Сэйдзо больше ничего не сказал, и они продолжили путь.
У входа в мастерскую их встретил чёрный кот.

Теперь он выглядел почти обыкновенным, если не считать двух хвостов, которые осторожно подрагивали позади него. Увидев девушку, нэкомата поднялся, потёрся головой о её руку и медленно вошёл в дом, где возле очага уже лежала сложенная ткань, предназначенная для его новой подстилки.

Сэйдзо переночевал в маленькой комнате за мастерской, а утром отправился дальше.
Провожая его до дороги, О-Мио принесла небольшую деревянную маску, которую сумела найти среди уцелевших вещей отца. На ней было изображено лицо старого человека с закрытыми глазами и едва заметной улыбкой.

– Возьмите её на память, господин, – попросила девушка.
Самурай поблагодарил её, но отказался.
– Сохрани. Когда построишь новый театр, она тебе пригодится.
О-Мио прижала маску к груди.

Они попрощались, и Сэйдзо направился к дороге, уходившей между высокими холмами.
Он прошёл уже довольно большое расстояние, когда услышал за спиной короткое мяуканье.
На старой ограде сидел Куро.

Один хвост его лежал неподвижно, а второй медленно двигался из стороны в сторону. Кот смотрел на удалявшегося самурая, и в его жёлтых глазах больше не было прежней звериной ярости.
Сэйдзо остановился, посмотрел на него и слегка поклонился.

Нэкомата ответил неожиданно: поднялся на задние лапы, положил передние на грудь и склонил голову почти так же, как это сделал бы человек.
После чего снова опустился на четыре лапы, повернулся и исчез за оградой.

А в оставшейся позади мастерской О-Мио уже разложила перед собой старые театральные свитки и принялась выбирать представление, с которого начнёт новую жизнь.