И день прошёл и день грядёт. 3-7

7.
 
  Выпив и закусив долькой лимона, Сергей Андреевич, помолчав, глянул на Алексея Даниловича.
— Лёша, может, продолжим наш разговор, так сказать, при присяжных заседателях? Вот они перед нами симпатичные представители нового поколения и нового века, дружные с интернетом и с этими…гаджетами. Сознательную жизнь начали в новом веке, куда мы с тобой, «шнурки», вползли со своими рюкзаками полными никому ненужного нынче добра. Интересно было бы узнать их мнение о прекрасном сегодняшним мире и самочувствии в нём.

  — Так ты их и спроси, Серёжа, нужна ли им наша старческая бубниловка? — сказал Алексей Данилович, икнул и рассмеялся, — пардон. Глянув на него, Сафрон вспомнил Сашино деды успели неплохо наклюкаться, обычно сдержанный и неразговорчивый, Алексей Данилович, был сегодня весел, говорлив и расслаблен.
— Лёша, они живут, в этом новом, светлом времечке и уже ни как мы, наверное, воспринимают его, пусть расскажут, а мы послушаем, понять постараемся, — раздражённо приподнял плечо Сергей Андреевич — Хорошо вам живётся в этом растерянном и растерзанном мире? — посмотрел он на Агнессу и Сафрона.
 

  Не раз уже Сафрон убеждался в том, что Сергея Андреевича хлебом не корми — поговорить, а в полемическом запале он может быть горяч и резок. В то же время он не мог не заметить в нём сейчас некую вялость и уход в себя, напряжённость, да и вид у него совсем не озорной и не боевитый, с каким он обычно приступал к дебатам. Думая об этом, он решил, что это, скорей всего, следствие уже немалого количества выпитого.
— Милая, как тебе живётся в этом времени? — обнял он Агнессу.
— Это лучшее время в моей жизни, — прильнула к нему она.


  Сергей Андреевич насупился.
— Счастливые часов не наблюдают… это я понимаю, сам был молод. Я, г-мм, не о поэзии — о прозе жизни, о разломе, раздрае между человеками. О падении, чуть не сказал нравов, тьфу, скользкое, противное слово, книжное.  Нрав… это о человеке, как единице общества: злой, хитрый, добрый, мстительный и прочее, прочее, прочее, а я голимых моралистов на дух не переношу. Любимый Гашек о таких в «Швейке» писал, что такие типы на людях страшно негодуют, но в общественных туалетах смакуют надписи с непристойными выражениями. Я вообще о человеках сегодняшних, о наших человеках, его общее лицо желал бы видеть, главную черту его. Оно для меня пока расплывчато, но ведь есть же нечто общее, должно же быть?! Составленное из множества лиц, называемое обществом, от слова общее, общность, высветить, так сказать, увидеть вашими глазами это лицо хотелось бы. Вы уж извините, сказать сейчас: «Мы русские! Какой восторг!», язык не поворачивается. Чёрт возьми, нам даже на Олимпиадах флаг наш запретили и гимн, чем гордиться? Мы Чайковского любим, конечно, но такого унижения, мы, победители, ещё не испытывали. Если есть чем гордиться, молодёжь, переубедите меня. Ещё…хотя и этого достаточно, развейте мой пессимизм. Недавно я на «Культуре» передачу смотрел о Достоевском, он говорил, что стать настоящим русским, значит стать братом всех людей, всечеловеком. Тридцать лет мы пытались братьями стать цивилизованным европейцам, вернее, государевы поводыри за космы нас туда тянули. И что мы увидели? Цивилизованные человеки, как к нам славянам относились, так и относятся. Всечеловеки Сербию раздолбали, под боком у нас хохлов взбаламутили против нас, печеньками, труселями кружевными, москаляку на гиляку, гидность, тьфу, гнидность у себя завели, памятники валят, людей жгут, русский Донбасс в крови и огне.

\
 Усмешка скользнула по губам Алексея Даниловича.
— Мечты писателя сбылись, Серёжа. Мы стали всечеловеками, берём всё худшее из европейской выгребной ямы, забывая русское. И вообще, как ты собираешься, это общее лицо высветить, когда сам говоришь о разломе и раздрае людей? Во времена разлома и раздрая именно так и происходит, — лица искажаются, общность размывается. Что вычленить можно? Лица разные, как и положено в большой семье, а молодёжи скорее нравиться их время, как и нам с тобой нравилось наше молодое. Вот Агнесса с Сафроном счастливы, Саша с Германом и миллионы их ровесников не тужат, а делить людей на группы, изучать их мнение дело буквоедов социологов. Моё мнение ты знаешь, оно не сильно с твоим расходиться: нам насадили капитализм, по большей части боярско-купеческий и административный, с налётом нашей неунывающей русской дурости, расхлябанности, в отсутствии чётко прописанных целей, которые, между прочим, с космической скоростью постоянно меняются, а идеологии, как прописано в конституции, как бы и нет, а на нет и суда нет. А русскому, если не кнут, то хотя бы на стенах домов стрелки нарисовать нужно, чтобы мозг отмечал: «Мир, труд, май», «Широкой дорогой идём к коммунизму, товарищи», «Всё лучшее детям!», или «С нами Бог» — отличный призыв, не раз выручал народ. В конце концов, хотя бы просто стрелку на стене нарисовать — вам сюда, чтобы не заблудился человек! Стрелка-то есть, но надпись на английском. Борис, как на английском будет вам сюда?
— Come here, — рассмеялся Борис.


\  — Во, во, пардон, кам хер, немцы нам тоже так говорили, пока мы им по языкам не настучали.   В тупик ведут такие напутствия. Как там пел Тальков… а вокруг, как на парад, вся страна шагает в ад широкой поступью?  Но нам тупо предлагают дурные и мерзкие примеры, типа, бери от жизни всё, и даже не предлагают — насаждают! когда это самое всё уже отжато, поделено и растащено. При этом кормчий, как бы тупика не замечает и мало того, — ёрничает, мол, в СССР одни калоши выпускали. Как же так? Ходил в школу голый и в калошах? Боюсь, что такое может закончиться, г-мм, калошами и сохой на лошадиной тяге, при воровстве-то нынешнем.


\  Сергей Андреевич закивал, потирая руки и ухмыляясь.
— Как это мы русское забываем, Лёша? Все слышали же, как этот, г-мм, русский председатель ЛДПР недавно гордо вскричал на всю страну «Это Россия!»
— ЛДПР, — сделал лукавые глаза Алексей Данилович, — как ЛГБТ звучит.
Агнесса с Сафроном прыснули, Борис подавил смех, а Сергей Андреевич со смеющимися глазами продолжил:
— М-мм, ЛГБТ — страшней чем НКВД звучит. Коммунист и великий человечина, Антонио Грамши, полжизни проведший в тюрьме за свои взгляды, сказал, как припечатал, что оккупация культуры, страшней оккупации территории, в такие времена даже невозможна партизанская война, а она у нас, культура, не оккупирована ли мерзкой телевизионной сволочью? А калоши… калоши, между прочим, неплохие были. Это всё банальная констатация примет времени, Лёша. Какое время такие и вещи носят люди, в лаптях когда-то ходили и в онучах. Про нашу прошлою жизнь мы всё знаем, пожили. Скорбим по-стариковски, переживаем, но большинство даже и не задумывается о будущем, живут одним днём. Мемы – шмемы, лайки – страйки, стримы, блохеры болтуны. Хиханьки, аханьки, песенки с грязнотцой, девки с губищами, с главным достоянием — курдюками, актёрки, писателки, юмористы, любое событие обсасывают, стебутся. Как народ наш вывел? Хиханьки да хи-хи заведут в грехи! Только раньше критика была, а сейчас потешаются, ржут, осмеивают, и со словечками, не стесняясь, как Сашка говорит смеясь. А население? Смотрит, хохочет — день прошёл и ладно. Пипл хавает и не давится…

  — Проглатывает не разжёванным, — вставил Алексей Данилович, усмехаясь, — не принюхавшись к пахучей субстанции.
— Точно, пардон, принюхались, — продолжил Сергей Андреевич, — и холодные мурашки по спине не бегают у людей, да и у всего человечества, по поводу того, что мир на грани большого шухера. И как страна будет жить, когда шухер случится, при таком-то раздрае? А он случится! Страшно представить финал. Квасной патриотизм просрочен и прокисает вместе со сливками общества.  Скрепы! Скрепы щедро раздают с экранов пропагандисты, степлеры власть раздала языкатым телеведущим. Когда жарко станет, лозунгами закидаем противника, степлерами отстреливаться будем? В этом смысле я пессимист и будущее вижу безотрадным. Но я присягу давал, если нагрянет враг, отсиживаться не буду, но за всех сказать не могу, расслабленных много, в обмороке пивном живут. Хотя… русский долго запрягает…

  — Круто, Сергей Андреевич, не боитесь, что вас в иноагенты запишут? —  рассмеялся Борис.
— Меня в иноагенты? — даже привстал возбуждённо Сергей Андреевич. — А пусть! В любом суде я без адвоката выложу всё, что думаю, так же, как и сейчас.
— Ну тихо, тихо, Серёжа, успокойся, давление подскочит, что-то бледен ты и возбуждён, — сказал Алексей Данилович, — знаем, знаем воина.
— А знаете, Сергей Андреевич, — вы почти точно повторили кусок монолога фигляра и пьяницы, но совсем не дурака Лебедева из «Идиота» Достоевского, — заговорил Сафрон. — Он говорил о тогдашней России, что «богатства больше, но силы меньше: связующей нити не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели. Все, все, все мы упрели».


  — Вот! Класс! Именно! Упрело, и упрели, связующей нити не стало, отлично сказано. Кстати, чем в то время упрение окончилось? Бомбистами, позорным поражением в Русско-Японской войне, Красной Пресней, войной, а дальше страна кубарем с горы покатилась, благо выдюжили и гадину фашистскую раздавили. Сейчас будет ничуть не лучше. Уже не колокола — набат гудит, что дело швах, что пора подумать, что делать, но нет, тишь и гладь в болоте российском — верным курсом идём, товарищи, нефти и газа ещё много. На день Победы, прикиньте, рядом с Президентом один Рахмон, Президент Таджикистана сидел! Утритесь и не вякайте! Один друг — это уже что-то, да? Чайку попить с другом таджиком — дело благое…


\  Он не окончил, быстро привскочил, с тревогой глядя на остановившуюся на крыльце супругу. Улыбаясь, она быстро проговорила, показывая вытянутый большой палец:
— Температура спа;ла, Серёженька, всё хорошо.
— Уф-ф, — выдохнул он облегчённо, потирая руки и присаживаясь, — гора с плеч, слава Богу! На чём я остановился?
— На всё упрело и упрели, и на чае с другом таджиком, — рассмеялся Борис.

  Сергей Андреевич рассеянно глянул на него, пробормотав: «Ну да, мир, труд, май, жвачка», и повернулся к Сафрону.
— А в чём фишка вашей быстрой победы в Карабахе на твой взгляд?
— Мне кажется, просто срослось, как у России с Крымом срослось. Удачно назрело время победы, так в истории не раз случалось. Ну и единая вера, всеобщая обида, боль о потере своей земли, жажда справедливости, — сразу ответил Сафрон. — Азербайджанец — всегда азербайджанец и мусульманин, будь он торговец, интеллигент, педагог или владелец торгового центра. Все клановые распри на время войны были отброшены. Либералы, диссиденты, кланы, недовольные объединилась — всё для победы, как в СССР во время войны …
 
\
— Ну, ну, хе-хе, срослось. Зри в корень, Сафрон, не без помощи Турции, мечтающей об Османской империи, срослось. Дроны, кто им поставлял? И Израиль, между прочим, тоже поспособствовал, — вставил Сергей Андреевич. Алексей Данилович быстро добавил:
— А вот пойдут ли братушки болгары к нам на подмогу, если свара начнётся? Сомнительно, сербы может быть только одни. Делаем вид, что с Китаем дружим, забыв, что у этого друга есть известная причта об обезьяне на холме, наблюдающей, как дерутся враги, в ожидании результата схватки. Зачем Китаю сильный сосед? Впрочем, мы никому не нужны и сильные.

\  Сергей Андреевич водил пальцем по пустой тарелке. Вид у него был задумчивый, веко подёргивалось. Сафрон глянул на него, думая: «Старик готовится сказать что-то наболевшее».
— Не всё в порядке в государстве Российском, факт. Дожили до того времени, хорошо известном в истории, когда власть не может не думать о войне, которая всё спишет, — проворчал Сергей Андреевич.
— С НАТО будем воевать? — усмехнулся Борис.
— Не напрямую, но пиндосы встрянут, стравят нас с Украиной окончательно. Братья наши злобятся, обидно, что Крыма лишились, бандеровцев холят, памятники валят, кровушкой пьяны, язык наш запрещают, в НАТО хотят, в Европу. Если начнётся, мы, конечно же, цели определим благородные — освобождение братьев от фашистов, бандеровцев, но не уверен, что братскому народу понравиться погибать от ракет большого брата, да и Гейропа со Штатами в стороне не останутся. К чему всё придёт, не знаю, но к распре на долгие годы точно…


  Агнесса, всё это время сидевшая, склонив голову на плечо Сафрона, улыбнувшись, тронула его за плечо:
— Извините, Сергей Андреевич, я не сильна в политике, пойду-ка к женщинам, у нас там больше близких тем.
Поцеловав Сафрона, она ушла. Сергей Андреевич крякнул, провожая её взглядом, наполнил рюмку, поднял было её, но пить не стал, поставил на стол с болезненно искривившимся лицом, буркнув обижено:
— Ну да, да, пикейными жилетами старичьё выглядит, да только расхлёбывать придётся всем за зажратость и беспечность, шапкозакидательство, за жирность генералов – воров и не готовую к войне армию.
— Да вы не обижайтесь, Сергей Андреевич, Агнесса всё понимает, просто она считает, что это мужское дело рассуждать на такие темы, — сказал Сафрон.
— Я не обижаюсь, страшно за вас, — отмахнулся Сергей Андреевич, — вот ты, что ты заметил, Сафрон, лично, такого, что уши резало и на свежий глаз бросилось тебе в городе Петра? Ты же впервые на родине предков, как говорится, на свежий глаз, что осело?


  Сафрон задумался, поглаживая бородку.
—  Честно говоря, поначалу я, как зачарованный ходил по городу, робел, всё было внове. И ритм жизни, и великолепие храмов, скульптуры, мосты, набережные, суда на Неве, шок после Эрмитажа, потоки людей. Но уже скоро невольно обратил внимание на мат молодых ребят и девушек. Он из них выскакивал свободно, как горох из стручка, громко, непринуждённо, со смехом, как бы это и не мат вовсе, а присказка обычная. У нас в семье никогда не было слышно мата. Бабуля моя часто говорила: солнце останавливали словом, словом слово разрушали. Это из Николая Гумилёва, о раздрайных временах смуты, о природе слова, его силе и влиянии на мир. В метро редко кто-то уступит место старикам…
— Что ж, у вас не ругаются? — прервал его, насупившись, Сергей Андреевич.
— Ругаются, но молодёжь при взрослых рта не откроет. Мужчины, в каких-то личных мужских разборках ругаются, но ругать мать, в том смысле, как это часто произносится в России, будет считаться немыслимым оскорблением и печально может закончиться для оскорбившего…
— Культу;р-мульту;р, да? Брось, Сафрон, ну прям, не мужики у вас, а рыцари печального образа, — опять не дал ему договорить Сергей Андреевич раздражённо, — слышал я на рынках ваших джигитов, говорят на своём, а матюгаются на русском при покупателях и чуть что за ножи.
 

  Сафрон удивлённо посмотрел на него, такого странного тона от него он ещё никогда не слышал, а Сергей Андреевич неожиданно повернулся к Борису, который сегодня был заметно молчалив.
 —  А расскажи-ка нам, человек Мира, как живётся в заповеднике демократии, как там вообще жизня? Насчёт мата не рассказывай, в фильмах слышали — фак да фак
через слово. По существу, о бытие, которое сознание определяет.

  Борис пожал плечами.
 — Pax Americana… разное бытие и разное сознание. Жизнь жёсткая, потеряв работу, можно потерять всё, а простому народу не до проблем других стран, своих выше крыши. Все, наверное, видели прекрасный фильм Роберта Земекиса «Форрест Гамп». Великолепные виды красот природы великой страны Америки, ослепительный рекламный блеск городов, шикарные машины. Природа осталась природой, она сама о себе заботится, но каменные мешки многих городов сейчас напоминают фильмы о зомби. Я живал в Калифорнии, бывал в университетских городах Бостоне и Мичигане, в Нью-Йорке, путешествовал по стране на автомобиле. Обычное явление на подъездах к городам пустыри, заколоченные дома с надписью «Продаётся», целые кварталы и улицы некоторых городов представляют собой страшную ярмарку homeless, зомбилэнд бездомных, живущих на улицах под фенталином, а сейчас под более дешёвом, но более страшном препарате транге. Без ужаса нельзя смотреть на то, во что может превратится живое существо человек — царь природы, Америка — страна контрастов и не только природных. Помните в журнале «Крокодил» карикатуры на капиталистов в цилиндре, монстров с сигарой в зубищах? Монстры остались, только имидж сменили, теперь это симпатичные господа в костюмах от кутюр, но с теми же крепкими зубами, и загребущими руками. Не помню кто написал, что в Америке любой может стать президентом, но в этом-то и проблема. Как пример этого высказывания президент Байден — обед, ужин и десерт юмористов, постоянный персонаж интернетовских мемов. Зубы вставные, но за ним стоят всё те же клыки. Но внешний мир изменился, он уже не меняется по щелчку пальцев заморского гегемона. Добить Россию в девяностые им не удалось, она выжила, не стала их подстилкой, не потеряла голоса. Странный русский народ упрямо не хочет чёрное считать белым, не желает перенимать их убеждения и ценности, категорически для нас неприемлемые. Сергей Андреевич абсолютно прав в том, что заокеанцы смириться со статусом дряхлеющего орла не смогут, они всё ещё грезят победой и готовят очередной кровавый спектакль, какой по счёту уже не сосчитать. Жива главная глумливая отмазка Pax Americana: nothing personal it's just business, эту фразу не нужно   переводить, всяк знает, думаю, что война — это большой бизнес. Мы уже видели репетиции в Киеве в четырнадцатом году, моё мнение, собственно, именно в феврале этого года война и началась…показно. В воздухе висит грозовое напряжение. У нормальных людей вся эта инклюзивная, глобалистская движуха вызывает ужас и отвращение, копающие поглубже понимают, что это путь к разобщённости, разделению общества, как в притче о венике, который можно сломать, разделив его на прутики. Это путь — к потере нравственных ориентиров и смыслов, наработанных веками. Римский принцип divide et vince — разделяй и властвуй, из Pax Romana перетёк через океан в Pax Americana, прижился и работает.


  — Глобализация! — дёрнулся Алексей Данилович, — кто её к нам принёс? Злая Баба-Яга в ступе натолкла и присыпала отравой головы населения, ветер принёс из Невады с Кока Колой, мс гамбургерами и чипсами завезли? Да вот эти наши яйцеголовые свободолюбивые комсомольцы предатели — чубайсята с Гайдаровскими плохишами, с передовыми устремлениями и злобой ко всему русскому, торговавшие варёными джинсами в переходах, просиживающие задницы в советских научных институтах и принесли. Концептуалисты хреновы! Продвинули уральского деда алкаша в Президенты, поделили советское добро, подшаманили конституцию, подмяли законы под себя…
— Борис, а ты-то сам нашего верования или чего-нибудь этакого, западного фантастического? — неожиданно спросил Сергей Андреевич, не дав договорить другу. Выглядело это некрасиво, совсем не похоже на него.  Алексей Данилович глянул на друга удивлённо.


  Борис ответил быстро, рассмеявшись.
— Мои крещённые русские родители-коммунисты крестили меня мальцом, так что я метис — плод веры коммунистов в светлое будущее и веры в жизнь вечную.
— Вот! — Сергей Андреевич важно поднял указательный палец к небу. — Вот, где наша сила, вот, где наша несгибаемость, вот, где тот самый веник, который никто и никогда не сможет переломить. Борис, а храмы наши есть там, где ты жил за границей?
— В Онтарио, это Канада, где я жил последнее время, очень много, там вообще много славян и украинцев.
— Это мы знаем, мой отец два года выкуривал бандеровцев из их схронов, рассказывал об этих мразях, — кивнул Сергей Андреевич.
— Борис, в штатах немыслимое количество религиозных организаций, культов, вплоть до самых невероятных, фантастических и экзотических и сатанинских. Они ничего общего не имеют с традиционными верованиями, как они уживаются друг с другом? конкурируют, В мире живут? — спросил Сафрон.


  — О, там всё очень хитроумно устроено! Данилыч может вам научно объяснить, что такое толерантность в медицинском смысле. Там же этот термин демократическое благо и наивысшая ценность в государственно политическом смысле — человек мера всего. Прекрасно! Государство как бы обязано обеспечить защиту всех верований, но при этом должно держаться на расстояние от оценок нравственных убеждений граждан, сохраняя безоценочную нейтральность ко всем верованиям, оставаясь в то же время арбитром.  То есть, демократия черпает свои моральные принципы из самого общества, его устоев и практики, бытия, а не из внешних источников или высших инстанций. Можете верить хоть в чёрта, но будьте любезны, соблюдайте закон — икону всех демократических ценностей. В эти ценности внесены и все теперешние перлы свободы, такие, как смена и выбор пола, трансгендеризм, ЛГБТ и прочая хренотень. Но законы законами, а в обществе непременно повисает неопределённость: вчера одни ценности — сегодня иные, послезавтра ещё какие-то. Опять-таки, это не соединение людей, а их разделение, с непредсказуемым будущим. Вообщем, грубо говоря, посыл такой: религия — это всего лишь часть мировой культуры, вера — дело личное и проблема понимания между людьми, отсутствие коллективной веры, коммунизма или фашизма с расовой доктриной бесноватого алоизыча — гарантия существования всех вер. И кстати, о христианах, есть и такое модное интеллигентское течение, как вне конфессиональные христиане — white христианство, белое и пушистое, без догматов, делай добрые дела, служи Миру, а не Господу. Да, там всё ещё можно увидеть на улицах профессиональных «божьих людей» проповедников-побирушек, с горящими глазами. Вообщем, как всегда — divide et vince — разделяй и властвуй.

\
 — Это страшные посулы демократии! — взволнованно проговорил Сафрон, — это же путь к дезориентации в выборе нравственного пути, путаница в оценках целостного видения мира, слом традиций. Прежде религия судила о настоящем, исходя из прошлого, создавая традицию и моральные нормы. Исторические религии прошлого были религиями обуздания греха, обуздания грешной природы человека, игнорируя прошлое, разрывается преемственность.
— Поворот от священного к светскому, Сафрон, произошёл ещё в прошлые века, за модернизмом пришёл постмодернизм и, как говорится, понеслось вкривь и вкось.
— Борис, но если верования, какими бы они ни были, признаются легитимными лишь потому, что они являются верованиями, а не из-за какой-либо объективной истины или реальной власти, то сама вера лишается своей абсолютной значимости, а факт существования каждой из вер становится относительным и зависимым от конкретного контекста и системы верований. — нервно продолжал Сафрон. — Вера ведь не может быть личным делом, она не симулякр, она связана с живыми людьми, с сообществом верующих с пастырями, обрядами, Божественным законом, Преданием. Это не гурт Вавилонских строителей, не понимающих друг друга, строящих башню, обуреваемых безумством и гордыней. В такой парадигме, когда никто друг других не понимает, невозможно прийти к какому-либо консенсусу и что-то построить объединяющее.

  — Верно, — кивнул Борис, — то, что и нужно при демократии, как в притче о венике, ослабление коллективных вер, при скептицизме власти — гарантия существования, общественного мира и свободы — разделяй и властвуй.
— Но атом не может существовать без ядра. Ядро — его центральная часть содержит протоны — положительно заряженные частицы и обычно нейтроны, придающие атомам массу. Отрицательно же заряженные частицы электроны, вращаются вокруг ядра. Атом, в классическом понимании, определяется как система из ядра и электронов, связывающихся с ним благодаря электромагнитному взаимодействию. Постулируя веру в этом ключе, можно представить себе, что у каждой веры должно быть ядро, духовное ядро. У нас и католиков это церковь с Христом, законом и Преданием.  Люди-электроны вращаются вокруг своих духовных ядер, притягиваемые ими. Замкнутые же сообщества — это секты, они вращаются вокруг идейного лидера, грешного приземлённого человека, заряженного, как правило, негативным мировоззрением и в большинстве случаев корыстными устремлениями.
— Фотоны, — рассмеялся Борис, — выбрасываемые ядром при перегреве в вакуум или в пекло, в бездну, следуя твой ассоциации.
 

  Сафрон нервно сжал руки в кулаки.
 — Молодой человек, простой ленинградский парень Виктор Цой, написал песню с провидческими словами: между землёй и небом война. Не в этом ли главный смысл всей истории человечества? Эта война не заканчивается, подмена небесного земным и есть сатанинская потуга демократии к глобализму, раздраю, в конце концов, к пеклу, может быть к атомному.
— Absolutely correct, bro! Жму руку, — сказал Борис, улыбаясь.
 Воцарилась пауза. Сергей Андреевич с Алексеем Даниловичем не встревали в диалог Сафрона и Бориса, слушали молча.

  Сергей Андреевич начал, с болезненным видом массируя висок:
— Ол райт, молодёжь, ол райт? Уважуха вам, как Сашка говорит. Про разделяй и властвуй, мы понимаем — доразделялись. 25 декабря 1991 года точку поставили, флаг с серпом и молотом спустили над Кремлём, опустили страну. Я вот что сейчас подумал, слушая вас, а мы ведь, тогда в девяностые, одной ногой тоже вступили в это самое майданное дерьмо. Помните, как Феликса Эдмундовича на Лубянке, пьяная толпа, гогоча, валила? Сталина повсеместно сносили, дети на рынках награды дедов и отцов продавали, митинговали, вместо того, чтобы работать. Бориску вознесли, тут тебе и наш Одесский «Дом профсоюзов» случился, — я о Белом доме, — в который из танков палили, жгли людей, давили танками. Ведь давили же, давили, и стреляли снайперы с крыш! И как черти из табакерки, повыскакивали свои Порошенки, Коломойские и Ющенки — Березовские, Ходорковские, Абрамовичи. На ТВ такую хрень обсуждали, что уши вяли, бандюги беспредельничали, дома взлетали, самолёты падали, корабли пилили. И Чечня! Но ведь остановили же раздор, как и раньше при государях Кавказ усмиряли?! Поглаживанием бунтовщиков не усмирить, без подлинников раздрай и бунт не остановить.


— Чьих подлинников?  — поднял брови Борис, хохотнув.
— Обыкновенных, увесистых и длинных. В смутные времена России царёвы слуги выколачивали из изменников, воров и бунтовщиков признания подлинниками. Подлинник, это длинная и увесистая палка.
 
 Борис затрясся в беззвучном смехе, вытирая выступившие слёзы, и говоря:
— Действительно иногда это полезный и подлинный метод.
— Помогает, помогает. По навальнятам, «Дождям», «Медузам», Дудям, ждунам всяким, прошлись подлинником — сработало. Демократия — демократией, свобода слова — свободой слова, да только Россия не банановая республика, а держава имперская и этим мы, который век живы. А по поводу калош… тут, думаю, главнокомандующий схитрил. Уши погрел друзьям либералам, юморнул. Что-то я вроде как бы сам раздваиваюсь, мысли не склеиваются, скачут, что-то очень хочется сказать, собраться и не могу, нить упускаю.

  Он всем разлил водку по рюмкам, поднял свою и, выпив, со словами: «Миру — мир», встал, — забегу в гостиную на Игорька гляну». Но сразу не ушёл, остановился.
— Отец мой всю жизнь в органах проработал, рассказывал мне, что в 1962 году в Ленинграде было совершенно 27 убийств и все были раскрыты. Двадцать семь за год в городе миллионнике! Новости читаете нынешние? 24 на 7 режут, стреляют, насилуют, на дорогах разборки с оружием и битами, ревнивцы девах убивают, расчленяют, каждая соплячка — яждевочка или, яжмать, твою ж… трупы в мусорках, незаменимые специалисты из Азии борзеют, мошенники, воры, подкиньте сюда тысячи погибших в авариях и упавшую рождаемость, закладки с наркотой. Народ сказился, как моя мать говорила, что б она сейчас сказала? Так что … всё и все упрели, подлинник нужен.
— Классный мужик! — восхищённо сказал Борис.


  Раздвоение это охватило Сергея Андреевича чуть раньше полемики, которую он попытался затеять. Оно пришло с ужасом в тот миг, когда супруга сообщила ему о температуре Игорька. И хотя Игорьку стало лучше, мысль о болезни сына больше не покидала его. Она мешала сосредоточиться, не оставляла его, зудела в голове натянутой струной. Он вспомнил, что Татьяна не очень охотно согласилась отпустить ребёнка на дачу. Настоятельно просила следить за тем, чтобы ребёнок не потел, так как недавно он уже простужался и не ходил в садик, но Игорёк так умилительно складывал руки на груди, прося мать отпустить его, что она отпустила, ещё раз напомнив ему и Ольге Николаевне о слабом здоровье ребёнка.
 
  Сергей Андреевич в полной мере понимал всю ответственность, забирая ребёнка на дачу, но ему очень хотелось, чтобы ребёнок, пол лета просидевший в душной квартире, подышал свежим лесным воздухом, нагулял аппетит, развеялся, сходил с ним на рыбалку, попробовал клубники с грядки, увидел ежа, который приходит к ним поесть.  Он знал, что супруга будет ему в этом крепкой помощницей, а ребёнок будет под надёжным контролем. И вот — температура и уже никаких других мыслей в голове и этот зуд в голове и потрясывающие руки.
Затянувшееся неловкое молчание за столом, окончилось тем, что Алексей Данилович, вздохнув, сказал:
— Это он из-за Игорька такой. Переживает Андреич. Пойдём, покурим, ребята.

  Сафрон кивнул головой, и они вышли во двор. В это время громыхнула калитка: через мостик переходили с велосипедами Саша с горящими щеками и бледный вспотевший Захар.
— Дико шамать хочется, — Саша бросил велосипед и заскочил в кухню. Захар подошёл к столу, вылил остатки водки в бутылке в стакан, выпил одним глотком и повернулся к Сафрону и Алексею Даниловичу.
— Похудел килограмм на шесть – семь, пора снова ходить в качалку. Я, пожалуй, тоже зайду, что-нибудь брошу на жало.


  Он поднялся в кухню, а Сашка выскочил из дома с набитым ртом и потянул Сафрона за руку за дом, забыв про Алексея Даниловича и Бориса. Заглядывая в глаза Сафрону, он возбуждённо затарахтел:
— Это был последний подвиг Геракла, один против пятерых! Прикиньте, Сафрон, мы спокойно, скромненько в одну линию, Люба между мной и Захаром, въехали в посёлок и тут нам сигналят, обгоняет БМВ с тонированными стёклами, а сзади нас поджимает крутейший джип. Взяли нас в «коробочку», не давали нам их объехать, виляли то влево, то вправо, то притормаживали. Мы так долго ехали, типа с охраной, а из этих роскошных машин высовывались хачи и ржали…
— Что это такое хачи? — спросил Сафрон.
— Ну, типа кавказцы, — продолжил Саша, отмахиваясь, — Захар бросил велосипед, приказал нам остановиться, подошёл к джипу, а из машин вышли бородачи, окружили его, их пятеро было… блин, здоровые, как борцы ММА
—  Я не заметил на его лице следов битвы, — сказал Сафрон.
— Вы послушайте, послушайте! Короче, Захар им: давайте на кулаках, по-мужски, только с каждым по отдельности, за эту девушку я жизнь отдам. Они дико ржали, а потом один, качок бородатый с бритой башкой, руку пожал Захару, что-то сказал дружбанам, они сели в машины и умчались, сигналя.
— Это Захар, — задумчиво сказал Сафрон, — Саша, значит хачи, по-твоему, это любые кавказцы?
— Ну, так говорят.
— Хачик — это по-армянски крест, нехорошо всех рядить под клички, а Захар заходил во двор к Клавдии Дмитриевне?
— Нет, попрощался с Любашей около дома, а я зашёл воды попить.


\  Подошедший Захар, глянул на покрасневшего и затоптавшегося Сашу.
— Доложил уже, папарацци? Сафрон я такси вызываю, вечереет уже, да?
Машина подъехала минут через двадцать, провожать троицу гостей вышли все. Агнесса и Игорёк шли, взявшись за руки, Ольга Николаевна передала Захару пакет с пирогом. Женщины пообнимались, Саша, Ге;ра, Алексей Данилович и Борис пожали руки Сафрону и Захару; Сергей Андреевич обнял и поцеловал их и неожиданно галантно поклонился Агнессе: «Позвольте, сударыня, поцеловать и вас». Агнесса рассмеялась, сама обняла старика и расцеловала в обе щёки. «А я, а я», — подскочил к ней Игорёк, Агнесса прижала его к себе.
 
  Водитель сдал задним ходом, развернулся в проезде и лихо взял с места в карьер, Сафрон вывернув голову, смотрел на компанию до тех пор, пока они не свернули в проулок. Захар отрешённо смотрел в боковое окно и вскоре задремал. Задремала и Агнесса, положив голову на плечо Сафрона, он приобнял её за плечи.
 До самого въезда в Петербург, закрыв глаза и прижимая к себе Агнессу, он вспоминал два чудесных дня, прошедших в обществе полюбившихся ему людей. И неожиданно мысли его потекли так, будто он рассматривал их через мощную лупу. И за счастливыми улыбками он увидел другую сторону, тёмную, которая не покидала почти всех при сохранении положенного такта и сдержанности во время празднеств. «Да у всех, — чуть не произнёс он вслух, — в подвалах души хранится боль, разочарования, тёмная тайна, которая не даёт им не думать о прошлом, хранятся не размываемые временем рифы, о которые разбивается радость жизни. Может быть, у одной лишь Любаши ещё море жизни не намыло островков боли… хотя… как же не намыло — отец, развод! Беда в семье, любимая мать, у которой в глазах плохо скрываемая боль и мысли о своей искромсанной жизни, думы о детях, у которых не всё ладно, любимая бабушка в критическом возрасте, а у неё —  смерть мужа, недолго прожившего сына и горькая память лет. В глаза бросается, как сильно Тамара Мурадовна сдала за короткое время, как не старается она быть сдержанной, а боль так и сквозит в её облике. И всё, что происходит в этой семье, носит в себе Клавдия Дмитриевна, на первый взгляд женщина-скала, но и эту скалу, размыло море штормов жизни! Дорогой мой жизнерадостный Захар, который в последнее время показал себя не тем ветренным парнем, с которым я познакомился в поезде. Он изменился на моих глазах: смерть не очень любимого отца, с каким страданием говорил он о своём и сестры детстве, о скаредности отца-торгаша — детские обиды не забываются! Но он правильно разобрался с обстоятельствами, когда на его руках осталась больная мать, правильно и жизненно хитёр, хорошо понимает, что сестру может надуть новый её ухажёр, по-мужски стоит за справедливость, и я уверен, он не сваляет дурака. И он, по всему влюбился! Он может любить, я это на себе прочувствовал, когда он приехал ко мне в Баку! Удивительно, как зорко он различает плохих и хороших людей в своём возрасте! Контрастно, чётко, словно скальпелем препарирует.  Мне кажется, что он много думает о жизни будущей. А Любаша… ему пара? Пара, пара! Мне кажется, умная девочка это тоже понимает. Голубятниковы… тут всего намешалось, а после того, как Гере открылась тайна рождения Игорька, и стало ясным для Саши, тучи опустились на их дом. Добрейшая Ольга Николаевна живёт в муках не только из-за Матвея, который идёт по кривой дорожке, но и потому что видит муку и боль мужа. Раздрай, раздрай, раздрай в сердцах! На всю оставшуюся жизнь и, ко всему, ещё одна порушенная жизнь матери Игорька. Господи, Господи, Господи, почему люди наступают на одни те же грабли, которые видят! Приносят и себе и близким тяготы душевных мук?!»

  Он задумчиво повернулся к боковому окну. За ним бежал стройный сосновый лес, пробитый низкорослым ивняком. Низкое солнце уже нанизывалось на верхушки сосен, двигаясь по своему извечному пути; над влажными скошенными обочинами курился пар и неожиданно он прошептал еле слышно одними губами: «Время непременно приводит к тому, что всё плохое, рано или поздно приходит к лучшему. Пусть это «плохое» — болезни, невзгоды, войны, семейные раздоры, предательство людей, потери близких. Ах, как права наш милый духовник, бабулечка, неустанно твердившая: «Говори спасибо каждому прожитому дню!»
 

\  Его раздумья прервала проснувшаяся Агнесса, прошептав, прижавшись к нему: «Как сладко спалось на твоём плече, родной, мы уже дома?» — «Мне тоже, — повернулся к ним потягивающийся Захар, — такой сон клёвый видел». Сафрон с Агнессой переглянулись, — изменившееся настроение Захара отражалось на его довольном лице. «Хочешь, расскажу сюжет твоего сна?» — рассмеялся Сафрон. Захар ещё раз до хруста потянулся: «Никто не может увидеть его. Это только мой сон и он закодирован мной на исполнение. Увидите его когда-нибудь, обязательно увидите наяву, я точно это знаю».