Глава 8 Вера, 1926 год

Он сам пришёл к их дому — впервые за все эти недели решился на такое, хотя прежде всегда ждал её у калитки, будто боялся, что мать увидит и составит неправильное мнение. Теперь, видно, было уже не до приличий.
Вера как раз развешивала бельё во дворе, когда услышала его шаги за забором, и не обернулась сразу — досчитала до пяти, будто эта короткая отсрочка могла что-то изменить.
— Вера Николаевна, — сказал он, и голос его звучал не так уверенно, как обычно. — Нам нужно поговорить.
— О чём же, Николай Артемьевич? — она обернулась, и он, кажется, вздрогнул от того, как холодно прозвучало полное имя-отчество там, где раньше между ними давно уже было просто «Вера» и «Николай».
Он не ответил сразу, только смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, чего она не видела прежде, — не уверенность обходительного городского человека, а растерянность, почти детская.
— Дарья Кузьминична вам, значит, всё же сказала.
— Мне никто ничего не сказал, — ответила Вера, вешая последнюю простыню и стараясь, чтобы руки не дрожали. — Мне только намекнули. А сказать — извольте сказать сами, раз уж пришли.
Он долго молчал, будто подбирая слова, которые звучали бы не так скверно, как то, что он собирался произнести.
— У меня в Тамбове жена, — сказал он, тихо, глядя не на неё, а куда-то в сторону, на пыльную дорогу за забором. — И дети, двое. Я не говорю вам это, чтобы оправдаться. Просто вы должны знать всё, как есть.
Вера стояла неподвижно, и странное дело — она ждала, что после этих слов внутри у неё что-то оборвётся, рухнет, как обваливается берег в половодье, но вместо этого пришло лишь тихое, почти умиротворяющее оцепенение, будто тело само, без её ведома, решило поберечь её от боли, отложив её на потом.
— Зачем же вы тогда, Николай Артемьевич? — спросила она тихо. — Зачем колодец, зачем провожали, зачем все эти слова?
— Не знаю, — сказал он, и, кажется, впервые за всё время знакомства сказал чистую правду. — С вами было… по-другому. Не так, как дома. Я не думал, что зайдёт так далеко, а потом уже не мог остановиться, и с каждым разом было всё труднее сказать вам правду, потому что я боялся её увидеть.
— Увидеть — что?
— Вот это, — он кивнул на её лицо, спокойное, слишком спокойное для того, что она в действительности переживала. — Что вы возненавидите меня.
Вера покачала головой.
— Не возненавижу, — сказала она, и сама удивилась, как это оказалось правдой. — Мне кажется, я даже не удивлена. Наверное, я знала это ещё до Дарьи Кузьминичны. Просто ждала, когда кто-нибудь скажет вслух то, что я и так чувствовала.
Он смотрел на неё растерянно, будто ожидал криков, слёз, чего угодно, только не этого спокойствия.
— Что же теперь? — спросил он тихо.
— Теперь вы уедете обратно в Тамбов, — сказала Вера, беря пустой таз под мышку. — А я останусь здесь. Мне кажется, это самое честное, что мы можем сейчас сделать — оба.
Он ушёл, не договорив того, что, видно, ещё собирался сказать, и Вера долго смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом дороги, — а после вернулась в дом, достала дневник и написала ту самую строку, что через сто лет прочитает другая женщина в той же самой комнате, под той же самой крышей:
«2 мая. Он не солгал, когда я наконец спросила прямо. Жена, дети в Тамбове — всё как говорила Дарья Кузьминична. Я думала, что умру от этих слов, но странно — не умерла. Только сердце будто окаменело, и я впервые за месяц уснула без слёз, потому что плакать, кажется, было уже нечем…»
Она отложила перо и долго сидела в темноте, слушая, как где-то на дворе тревожно кричит запоздалая птица, — и не знала ещё, что самое трудное для неё только начинается.