Глава 11 Вера, 1926 год

Весть разошлась по посёлку быстрее, чем Вера успела привыкнуть к собственному положению. В такой дали от города секретов не бывает — соседка заметила, шепнула куме, кума — ещё кому-то, и уже через месяц на Веру смотрели не просто с любопытством, а с тем особым, липким осуждением, каким деревня умеет казнить без суда и следствия.
— Нагуляла, значит, — говорили ей вслед бабы у ближнего колодца, где вечно толклись и судачили, и Вера стала ходить к дальнему, на отшибе, — хоть путь туда был длиннее, и всё вокруг напоминало о нём.
Мать, оправившись от первого потрясения, повела себя не так, как боялась Вера. Не выгнала, не прокляла — только замкнулась, будто внутри неё что-то навсегда закрылось на засов, и разговаривала теперь с дочерью коротко, по хозяйству, избегая смотреть ей в глаза дольше необходимого. Это молчаливое отчуждение ранило больнее, чем любая брань.
— Мать твоя правильно делает, что молчит, — сказала как-то тётка Аксинья, забежавшая якобы за солью, а на деле — позлорадствовать. — Словами такого не поправишь. Тебе бы, Вера, в город уехать, рожать там, где не знают. Да кто ж тебя там, одну, с дитём на руках, примет.
Вера ничего не ответила. В город ехать было не на что, да и некуда — родни там не водилось, а один вид чужого, равнодушного города пугал её сильнее деревенских пересудов.
Она доносила ребёнка до зимы, стараясь как можно реже показываться на людях, помогая матери по дому, пока живот позволял, и только в дневнике позволяла себе быть настоящей — испуганной, усталой, но всё же упрямо, вопреки всему, ждущей.
«Октябрь. Шевелится всё сильнее, особенно по ночам, будто торопится родиться поскорее, не дожидаясь, пока свет станет к нему добрее. Хотела бы я сказать ему: не торопись, маленький, мир сейчас не самое ласковое место. Но, может, это я просто себе хочу сказать — что как-нибудь, да справимся».
Девочка родилась в начале декабря, в метель такую, что повитуху еле довели до дома, держась за протянутую вдоль забора верёвку, чтобы не сбиться с пути в белой круговерти. Роды были тяжёлыми — Вера потом не любила об этом вспоминать, — но под утро, когда метель наконец стихла, в избе раздался первый крик, и мать, всё это время державшаяся сурово, вдруг разрыдалась, прижимая к себе внучку так, будто все месяцы молчания и отчуждения разом прорвались этими слезами.
— Катериной назовём, — сказала она, и в голосе её, впервые за долгое время, прозвучала не досада, а что-то похожее на нежность. — В честь бабки твоей покойной. Пусть хоть что-то доброе будет в её судьбе с самого начала.
Вера смотрела на спящую дочь, крошечную, красную, сморщенную, и чувствовала, как внутри неё, вопреки всему пережитому стыду и страху, разливается то самое чувство, которому она так и не решилась дать название раньше.
Любовь. Простая, безусловная, ничем не запятнанная, в отличие от той, другой, что привела её сюда.
Той же ночью, едва найдя силы держать перо после бессонных суток, она написала в дневнике всего несколько строк:
«9 декабря. Родилась дочь. Катерина. Весь посёлок, думаю, ещё долго будет судачить, но, глядя на неё, я впервые за эти месяцы не чувствую ни капли того стыда, которым меня пугали. Только одно — что я теперь не одна на этом свете, и, кажется, впервые за долгое время мне не так уж и страшно жить дальше».
За окном мело по-прежнему, но в маленькой избе, где только что родился новый человек, было, кажется, теплее, чем во всём остальном продуваемом вьюгами мире — и ни Вера, ни её мать ещё не знали, сколько испытаний готовит этому теплу наступающее десятилетие.