Прапорщик Березняк

     Ироническая проза.

     Моя многолетняя лямка цвета хаки вильнула разлохмаченным хвостиком и улетела в прошлое, ставшее вдруг далёким и невесомым. Подпись главного милитариста страны в приказе об увольнении с действительной военной службы преподавателя военного вуза подполковника Попова Е.В. размашисто отсекла двадцать лет жизни и немного придавила сердечную амплитуду. Лыбящийся кадровик стоял передо мной во всем блеске своего канцелярского профессионализма и ожидал моей подписи об ознакомлении с приказом. Но что-то уже немного сместилось в его облике. Неуловимая метка времени проступила и вуалевой туманностью повисла между нами. Ватные облачка его слов тыкались в мои уши: “Вот здесь. И дату поставьте”.
 
     Я вывел дату 04.09.1994 года. Из-за вуали высунулась чернильная рука кадровика, втиснулась в мою, влажно изобразила рукопожатие, сверкнула прощальным приветом золотая фикса и кадровик, расправив крылья, бесшумно улетел по той же дороге, что и моя камуфлированная судьба.
 
    Казалось бы всё, аллес, служба позади, а впереди… Что там впереди пока не ясно, но как оказалось десятилетия  жизни в погонах нельзя выбросить из памяти. Вот и сейчас, спустя много лет, вспоминаю многие эпизоды моей службы. Вспоминаю и улыбаюсь...
   
     ---------------------------------
 
     Я уехал, но будущие персонажи этого рассказа оставались на своём месте и продолжали насупившись колоть своей грудью льды повседневной тягомотины. В дежурке метался подполковник Виталик Наумов. Одной своей половиной хватал трезвонящие трубки, а другой выбегал навстречу папе, генералу Фархееву,  командиру части, успевшему вздрючить на двадцатиметровом отрезке от КПП до крыльца штаба с десяток архангелов, не успевших  слинять с его дороги, то есть примерно по одному страдальцу на каждые два метра его грозного утреннего появления в расположении части.
 
     На загнанном лице Наумова тоскливо плавали глаза, перекосившиеся от понимания неотвратимости получения по психике фирменным дуплетом начальника училища. Дуплет номер один назывался: “Какой я нах генерал, если не высушу тебя за то, что твоя рука  при виде меня поднимается к козырьку фуражки как мутный взгляд пьяного прапорщика на командира, застукавшего его  в непотребном виде на рабочем месте. Тебя что, не учили честь отдавать?” На самом деле я сильно смягчил гневную тираду генерала, поскольку передавать один в один его непечатный наезд на беднягу Наумова мне не позволяет испанский стыд. После  моральной экзекуции следовали унизительные практические занятия по скорости подъёма и правильной установке ладони возле фуражки, чтобы быстро и чётко, а не как мутный взгляд пьяного прапорщика.
 
     Сами “пьяные прапорщики” выглядывали из-за ближайших углов и комментировали обстановку банде таких же архангелов за их спиной выкраивая момент для безопасного пересечения открытого пространства плаца с минимальным риском перехвата грозным генералом.
 
     Дуплет номер два назывался: “Какой я нах генерал. Если не выведу всех вас на чистую воду". Далее начинался хай по поводу чинаря, брошенного каким-то раздолбаем на самом видном месте, по поводу  криво висящего лозунга-привета какому-то съезду, на который всем было по три раза наплевать, по поводу голубиных завитушек покрывающих лысину памятника, стоящего возле штаба и тянущего в какое-то будущее свою длань также наполненную голубиными фекалиями. Памятник был большевику Ленину.

    Теперь хватит о нашем дегенеративном генерале, не тот персонаж, чтобы мне вспоминать о нём после двадцати лет увольнения со службы. перейдём к более интересным вещам.

     Дурацкая история этого памятника самым нестандартным, я бы даже сказал чуднЫм образом явила его в распоряжении нашей Н-ской части. В лице этой самой истории фигурировала одиозная личность одного нашего  прапорщика по фамилии Березняк, известного в нашем узком армейском братстве по двум причинам.

     Во-первых, он, объятый  праведной убеждённостью в своём происхождении,  пытался настоятельно, к месту и не к месту, втирать нам, что он праправнук знаменитого поручика Ржевского. известного любителям армейского колорита героя скабрезных анекдотов о халявной выпивке и любовных обломах. Мы, конечно, отмахивались и дружелюбно юморили по поводу его мифического происхождения, хотя что-то неуловимое было  в его харизме от славного гусара. Мы даже соглашались с ним, чтобы отстал и не доставал нас своими сказками. По нашим прикидкам и по сравнениям выходило, что в нём есть гены поручика, но они как бы наполовину разбавлены родительскими генами Березняка. Казалось, что поколения родственников между Ржевским и Березняком на историческом этапе бездарно растеряли достойный зависти триумвират наследия одарённого поручика, растеряли три его “коронки” – виртуозную выпивку с последствиями, карточную игру на понте и волочение за полковыми дамами и девицами. По отношению к Березняку, казалось, что его предшественники где-то выронили из наследственной обоймы Ржевского третий патрон – Березняк совсем не был ловеласом.  Как такое могло случиться, нам не понятно, но факт остаётся фактом – Березняк не бабник, не замечен в повышенном донжуанстве. Зато он сохранил и отполировал до самоварного блеска два оставшихся патрона – виртуозный карточный блеф и невообразимое по изяществу пьянство с совсем не изящным пробуждением в местах совершенно неожиданных и даже опасных.
 
     Надо сказать, что витиеватая гусарская составляющая подпольных карточных турниров нашего гарнизона, все эти “не будете ли любезны пассануть, господин полковник”, все эти долги чести и трефовые дуэли выдохнулись на фоне советской действительности и улетучились куда-то, в литературу господина Куприна, что ли, из крепкого армейского напитка, откупоренного большевиками. Оставшаяся сивуха, в силу своей малой удельной плотности, не произвела достойного замещения для красных командиров и вытолкнула на свет божий гнуснейший эрзац картёжного искусства под названием “храп”. Преферанс и покер, как атрибуты буржуинства, были утоплены мальчишами-кибальчишами вместе с их дворянскими носителями в водах Черного моря.
 
     Отдельным же личностям, типа генерала Чарноты в турецких кальсонах оказавшимся на другом берегу упомянутого моря от здоровенного пинка красным лаптем, конечно же, иногда удавалось провернуть номер и поставить временную пломбу в зубы своей несущейся под откос кляче истории, но это уже тема Миши Булгакова, а мы в Турциях не бывали, в тараканьих бегах вместе с Чарнотой не участвовали, мсье Корзухину не сочувствовали.
 
     Эссе по поводу карточных метаморфоз, происходящих в послереволюционной России, можно было бы, и даже хотелось бы, продолжить страниц этак на 5-6, но я чувствую, что Березняк наш весь изъёрзался в ожидании нашего возвращения из боковой аллеи. Я ведь обещал ему на прощальной попойке, что обязательно напишу когда-нибудь рассказ о нём и о его проделках. Вот сейчас хочу вспомнить о том, к чему потихонечку и подвожу читателя, а именно о случае появления в нашей части дедушки Ленина, того самого памятника, за голубиные какашки на котором влетело подполковнику Наумову от генерала. Произошло это при явном и исчерпывающем участии Березняка, вследствие чего к нему приклеилось ещё одно прозвище “Березняк две банки”, наряду с другим, о котором чуть позже.

     Карточный талант Березняка был явен, а потому неоспорим. Он умудрялся брать половину взяток “захрапев” на второстепенном тузе при поддержке разномастной шушеры. Гвоздём же его бенефисов были четыре немолодых, лишённых юного очарования дамы, удивительным образом предпочитавшие колоду именно его, Березняка. Как они всем своим гаремом одновременно оказывались в его руках, неизвестно. Это была убойная комбинация в нашей версии игры, почти как флеш-рояль в покере. Говорили, что он обладает гипнозом, но какой гипноз, если он даже в пьяном виде мог оставить  без штанов и простаков и шулеров. Одним словом, талант. Как не поверить в генетическое сходство с обалдуем Ржевским?

     И всё бы ничего, да только два его наследственных патрона, игра и пьянство, не желали сотрясать воздух по отдельности и производили оглушительные дуплеты с широким общественным резонансом. В общем, выигранные деньги у него никак не хотели застревать в его карманах в тесном соприкосновении с накладными на получение солдатских портянок. Философия Березняка в отношении выигранных денег была железобетонной – как пришли, так пусть и уходят. За это его и уважали. За широкую душу. Не за халявную выпивку, которой он угощал всех на левые деньги, а просто таким он был. Сейчас скажут харизма. Соглашусь, хотя этого слова в те годы и не слыхивали. Но именно его широкая натура и была причиной его известности в нашем городке и за его пределами, где он также прославился яркими делами, о которых, наверное, старожилы судачат до сих пор и добрым словом вспоминают этого русского солдата Швейка с такой же красной мордой и плутоватыми глазами.
 
     Последствия его приключений не только красноречиво украшали его подглазники фиолетовыми полумесяцами, но и его дисциплинарную карточку обилием всякого рода взысканий. Несмотря на всё это его как будто царица небесная оберегала от начальственного пинка под зад. На следующее утро его сияющая физиономия с подбитым глазом уже была в центре внимания сослуживцев и веселила народ его вчерашними похождениями.

     Все разборы полётов на ковре у начальства по фактам его вчерашних залётов начинались перечислением состава участников. И если все остальные удостаивались чести быть озвученными только по званиям и фамилиям, то Березняка представляли в соответствии с уже утвердившимся порядком – “Опять-же-прапорщик-Березняк”. Потому, что другие фамилии менялись от случая к случаю, а его личность как переходящее знамя фигурировала почти во всех полковых передрягах. Со временем даже самые рядовые солдаты стали называть его не иначе как “Опять-же-прапорщик-Березняк”.

     Во-вторых, не было в нашем полку ни одного офицера, прапорщика или солдата, не поминавшего Березняка “добрым солдатским словом” с долгоиграющим трёхэтажным окончанием, объединяющем в одном залпе и господа, и душу, и мать. А причиной тому пресловутый памятник большевистского вождя с пригоршней голубиного дерьма в руке.
 
     Неизвестно какие искры души воспламенили сердце похмельного Березняка в момент его очередного просветления, только ощутив острое братство  к такому же неприкаянному чуваку торчащему со своей рукой напротив окон женского отделения городской бани №2, с её тыльной, заброшенной  стороны, он, чуть подумав, сказал, то ли ему, то ли ещё кому-то: “Ну ладно, сегодня вечером”. Истукан, конечно же, ничего не понял и продолжал бессовестным образом таращиться в женские окна, считая, видимо, это занятие более интересным, нежели беседа с полупросохшим прапором.
 
     Следующей же ночью он был наказан за своё легкомыслие  и лазурное утро встречал уже вглядываясь в окна гарнизонной бани, начальником которой и обретался Березняк. Поставить его напротив штаба он, конечно же, не решился,  полагая, что вряд ли получил бы добро на такое мероприятие. Но солдатская баня была на отшибе и вдалеке от начальственного взгляда.
 
     Ничего более возбуждающего, чем чесоточные, безвкусно татуированные мощи вчерашних колхозников, а ныне бестолковых контрактников, товарищу Ленину разглядеть не удалось. И если бы его скульптурная сущность имела хоть одну органическую деталь, то эта деталь мелким землетрясением вибрировала бы от обиды  за неравноценность состоявшегося обмена. Ибо любому обладателю мужских фантазий в голове, хоть деревенскому трактористу, хоть лысому интеллигенту, свихнувшемуся на революциях, гораздо интереснее наблюдать жизнь в женских окнах, чем унылое хождение бритоголовых призраков с тазиками в руках в окнах березняковской “пыточной”, получившей такое название по причине свёрнутых кранов, из которых самовольно и во все стороны брызжет горячая вода, неожиданно ошпаривая самые нежные части тела.
 
     Между тем, сарафанная молва о явлении каменного основоположника служивому люду доползла до ушей начальства, которое не замедлило явиться к бане и задало сияющему как медный таз Березняку вопрос: “Откуда сиё знамение произвелось?”

     Правдивая речь начальника бани, пронизанная честнейшим взглядом ревнителя основ, всё расставила на свои места – дескать, перестройка перестройкой, но нельзя же терять человеческий облик и свергнув революционные идеалы нельзя же бросать их на задних дворах женских бань на произвол продажных глумителей славной русской истории.
 
     Начальство, отметив про себя: “Не оклемался ещё мужик от вчерашнего, и трезвый то такой ахинеи не несет”, ухмыльнулось и высказало недоумение по поводу банно-скульптурной композиции, то есть заявило, что статус памятника не соответствует антуражу, что, мол, рука гиганта мысли должна оконтуривать светлое будущее, а не упираться в банное окно с голыми контрактниками.
 
     Березняк мгновенно сообразил, что его нового молчаливого друга заберут и открыл было рот в его защиту, но свобода слова наткнулась взглядом на генеральский погон, который тут же и застрял у него во рту и возражения придавились этим погоном. Пришлось обречённо выдохнуть в сторону и выпустить на волю маленькую, почти незаметную для начальства птичку по имени “вотбл*дь”.

     Начальство благодушно разрешило этой маленькой птичке улететь со всеми перьями в хвосте, да и о чём говорить-то, судари мои, ведь какая халява привалила – символ эпохи, вот он, рукой потрогать можно, а ведь ни копейки не стоит для бухгалтерии части. Ну, Березняк, ну морда. Молодец. Всучить благодарность, что-ли, за порядок на территории, что-ли, чтобы мордой-то не косил.

     Демонстрация задних мыслей закончилась заключением устного мирного договора по которому Березняк, чтобы сильно не обижался, получал пять банок масляной краски вне лимитов для марафетирования облупленной бани. При этом извилистая часть мозга ушлого прапорщика враз нарисовала на фоне генеральских дубовых петлиц светящуюся цифру по номиналу равную стоимости двух банок краски, его личный бонус от сделки, так как трёх банок, по его мнению, вполне хватит для замазки залупленных облуплений на бане, а две банки как всегда, налево, всем желающим с небольшой скидкой. А молчаливый дедушка, в соответствии с договорённостями, перемещался к штабу.
 
     В тот же день каменный вуайерист, почищенный и умытый любитель банных извращений, уже взирал на пространства, расстилающиеся под окнами полкового штаба.
 
     Таковы метаморфозы предательского времени, вчера ты корчевал целые пласты истории, а сегодня тебя торгует российский генерал совковой генерации у похмельного прапорщика за пять банок масляной краски.
 
     Всё-таки, по праву автора и с его нынешней просветлённой позиции гвоздану ещё вдогонку – не те прапора-то сейчас, не те, товарищ революционер, так тебе разэтак. Те прапора в большинстве своём офицеры дворянского корпуса, жизнь свою клавшие за “свою” Россию. А нынешние любую идею за банку краски сдадут, при этом прищёлкнув кирзовыми каблуками и проникновенно так, полусогнувшись: “Товарищ командир, у меня ещё кое-что есть, вам точно пригодится”. При этом совершенно не заостряясь на том, что это “его” вовсе и не его. Ну да, государи мои, где проблема-то? Нет проблемы. Списать с учёта с десяток РГД-5 и тысчёнки две патронов после дня стрельб на полигоне для опытного прапорюги всё равно что два пальца обмочить.
 
          Давайте мы с вами лучше вернёмся в тот слой реальности, в котором мы оставили недобро поминаемого “опять-же-прапорщика-Березняка” и примерно так же поминаемого отпрыска симбирского инспектора учебных заведений Ильи Николаевича.  В семье инспектора, видимо, были проблемы нравственного порядка, а яблоко от яблони, как говориться… Один отрок чуть не угробил царя-батюшку, другой укокошил-таки его величество, а вместе с ним и всю дворянскую составляющую в России и, тем самым, выбрал из двух зол наибольшее – диктатуру грязи. Это я о Ленине, господа читатели, если кто подзабыл его биографию.

     Теперь вот стоит по цене в две банки краски на новом месте, спиной к штабу и глядит куда-то на зады солдатской столовой будто высматривает там, среди баков с кухонными отходами светлое коммунистическое завтра. А все гарнизонные голуби после посещения указанных баков слетаются на его манящее темечко и каждый день корректируют мать-природу, удобряя его лысину новыми порциями своей биопродукции. Однако ещё больше голубиного дерьма скапливается ежедневно в его удобно вытянутой руке в качестве эстафетного привета новым поколениям потомков…

     Бедный подполковник Наумов. Он, как дежурный, конечно же, пострадает за голубиное недержание, утрётся, поскольку возражать генералу всё равно что плевать против ветра, и пойдет за угол с целью отловить пару архангелов. Затем всучит им по метле и озадачит очисткой темечка и ладони вождя мирового пролетариата.

     Архангелы, то бишь сопливые срочники-первогодки, попавшиеся на непотребе, например на курении в неположенном месте, обматерят сквозь зубы и Наумова, и Березняка, и Ленина, но поплетутся к памятнику и выметут голубиные какашки с указанных мест.

     В общем, история с памятником изрядно повеселила наше служивое братство, хотя необходимость выметать каждый день дежурными всех мастей проделки голубей ввергала в уныние. Ведь все по очереди бывали дежурными и всем вменялось в обязанности по утрам, перед приходом начальства, обметать Ленина.

     Вот лежал бы он и лежал себе там, куда его поместили после свержения, так нет, Березняку именно там же приспичило проснуться после хорошего приёма на грудь. Он разглядел в каменном чуваке такую же брошенность, посочувствовал несчастному, забытому всеми вождю и этой же ночью пара солдат на тракторе привезли его в часть. Дальнейшая история памятника вам известна. Думаю, что и сегодня он привлекает голубей, а личный состав части почём зря материт Березняка за такую подставу.