Завоевание, ч. 2

Опираясь на эту общность, команчи и юты  в  первые годы  18 века образовали военно-политический союз, который оставался неотъемлемой частью силовой составляющей команчей до середины этого же века. Сцементированный смешанными браками, следовательно, и родственными связями, этот союз предоставлял стратегические преимущества обеим сторонам. Юты плотно увязли в войнах с навахо за верховенство в рейдерстве и торговле на севере Новой Мексике, и поэтому горели желанием заполучить военную помощь команчей, чтобы вытеснить численно превосходящих навахо на запад или вообще прочь из Новой Мексики. Также ютам необходима была помощь команчей в их конфликтах с индейцами пуэбло тэва, тано, хемес, пикурис и керес, которые захватили испанское оружие, доспехи и лошадей во время мятежа пуэбло, а теперь покушались на территорию ютов, охотясь на оленей, вапити и бизонов. В обмен юты предложили команчам свою землю, своих лошадей и свои знания о политических и экологических особенностях испанских окраин.11

Несмотря на прочность союза, команчи пошли дальше на запад и, перевалив Передовой Хребет, оказались на территории ютов.12 Там, на востоке плато Колорадо, они вступили в грандиозный период изменений, преобразив самих себя в технологическом, экономическом, военном и социальном отношениях. Живя вместе и учась у своих союзников ютов, они приспосабливались к своей новой родине, представлявшей собой мешанину экологических зон, простиравшихся от Великих Равнин до предгорий Скалистых Гор, с густо поросшими лесом горы Сангре-де-Кристо и Хемес, в глубине которых находились заснеженные альпийские плато, глубокие, изрезанные  ледниками долины, елово-пихтовые и сосновые леса, можжевельники и полупустынные травы, и кустарники. Разнообразная окружающая среда в равной мере поддерживала разноплановые экономики ютов и команчей, проводивших осень, зиму и начало весны в составе отдельных небольших групп, которые охотились на антилоп, ставили ловушки и собирали ягоды, орехи и корни ямпа. Весной, рассеянные мелкие группы собирались и отправлялись на восток в верхнюю долину реки Арканзас, где охотились на бизонов и вели образ жизни ютящихся в кожаных типи кочевых охотников равнин. Лето было основным временем года для ведения войн и совершения налётов, когда смешанные эскадроны ютов и команчей перемещались в страну навахо и на север Новой Мексики. Кроме этого, юты предоставили команчам доступ на новомексиканские рынки, и вскоре союзники стали регулярными посетителями Таоса и Сан-Хуан, где, находясь под защитой временных перемирий, на больших осенних ярмарках обменивали шкуры, мясо и рабов навахо на маис, лошадей, гончарные изделия и хлопковые одеяла. Несмотря на то, что большинство ютов и команчей следовали такому ежегодному порядку, имелись и значительные отличия между различными группами. Вероятно, как раз здесь, в Большом Бассейне, команчи начали подразделяться на три расширенные подгруппы, чьи названия обозначали разнообразные экономические и диететические границы: ямпарика (едоки корня), котсотека (едоки бизона) и юп (лесные люди).13 Наряду с тем, что ютам пришлось потесниться, предоставим команчам их новую домашнюю территорию, они также ввели их в новую технологическую эпоху. Они обеспечили своих новых союзников лошадьми, и научили их, как правильно использовать этих животных при транспортировке, на охоте и на войне. В 1710 годах, когда миновало всего поколение после получения первых лошадей, команчи, с их безудержными конными рейдами, уже являлись сущим наказанием для всего севера Новой Мексики. Но эти рейды были лишь видимым проявлением глубокой материальной революции, ставшей следствием получения большого количества лошадей. Лошадь могла перевозить на себе двести фунтов груза, и ещё до трёхсот фунтов на травуа, то есть, она перевозила в четыре раза больше веса, чем самая крупная собака. Кроме того, она покрывала за день в два раза больше расстояния. С развитием верховой езды, команчи получили возможность перемещать больше шкур, мяса и различных предметов обихода. Кроме того, они расширили дальность своих охотничьих поездок, а значит, добыча животных стала более эффективной. Их торговое пространство приумножалось по мере развития их военных, грабительских и оборонительных талантов. В очень короткий промежуток времени их мир сузился, а ресурсы стали более доступными.14 Но за этими практическими преимуществами стояли более фундаментальные изменения. Лошадь была не просто более совершенным механизмом для ведения охоты и транспортировки, чем самая большая и сильная собака, она давала ещё одно преимущество. Собаки не ели траву и кустарники – самый пополняемый ресурс, благодаря солнечной энергии, и легкодоступный для людей и животных – и поэтому их владельцам приходилось скармливать им мясо травоядных животных, которое было трудно добывать. Лошади, на контрасте к этому, наполняли свои мышцы силой и энергией непосредственно из растительной фауны, тем самым, намного облегчая своим хозяевам путь к могуществу. Являясь связующим звеном между абстрактной солнечной энергией и нечто конкретным, мускульная сила лошади помогла команчам пересмотреть и по-новому оценить свои возможности, и продвинуться на шаг ближе к солнцу – первопричины всей жизни на земле.15

Юты также предоставили команчам доступ к европейским промышленным товарам. Торгуя ещё с 1680-х годов в Новой Мексике, юты накопили достаточное количество ружей и металлических инструментов, чтобы часть из этого передать своим союзникам команчам, и те почти мгновенно переместились из каменного века в век железный. Несмотря на то, что команчи применяли новые технологии, заменяя ими своё традиционное техническое оснащение, это не перестроило основу их экономической системы, хотя скачок, конечно, был серьёзным. Железные ножи, шилья, иглы и горшки были более прочными и продуктивными, чем их каменные, костяные и деревянные аналоги, и существенно упрощали ежедневные обязанности по охоте, вырубке, выскабливании, приготовлении пищи и шитье. Испанские законы запрещали продажу индейцам огнестрельного оружия, но этот запрет повсеместно игнорировался на торговых ярмарках в Новой Мексике, особенно в северных частях провинции. Немногим доступным оружием на таких ярмарках были громоздкие и ломкие кремневые ружья, тем не менее, они глубоко изменили характер межплеменных войн. Огнестрельное оружие позволило команчам убивать, калечить и ужасать с безопасного расстояния, а также наносить им такие раны, которые не могло вылечить традиционное искусство исцеления их врагов. Подобно лошадям,огнестрельное оружие дало команчам доступ к ранее неизвестному источнику могущества – пороху – получение которого предоставило их дальнейшему расширению новые возможности.16

C подачи ютов, команчи включились в разрастающееся рейдерство за рабами и последующую их доставку на невольничьи рынки в приграничные районы Новой Мексики. Когда команчи только прибыли в регион, торговля индейскими пленниками была обычной практикой в Новой Мексике, и она стимулировалась двусмысленностью испанской юридической колониальной системы. Несмотря на то, что тысячи индейцев пуэбло жили в пределах границ, управляемой испанцами Новой Мексики, строгие ограничения запрещали их эксплуатацию в качестве рабочих. Форма порабощения индейских народов под названием энкоменьеда, стимулировавшая приток рабочей силы и являвшаяся краеугольным камнем ранней испанской колониальной системы в Америке, была упразднена в Новой Мексике из-за последствий мятежа пуэбло. Другая форма той же, фактически, направленности, под названием, репатримьенто, продолжила распределение трудовых ресурсов, позволяя колонистам привлекать и использовать рабочих пуэбло на своих работах, и переход от одного хозяина к другому делал из них общественный ресурс, а не личный. Кроме этого, большинство индейцев пуэбло были в той или иной мере подвергнуты христианским преобразованиям, что делало их эксплуатацию, в соответствии с испанским законом, строго регламентированной. Стремясь заполучить рабов, чтобы использовать их на работах на кухне, на ранчо, на полях и в текстильных мастерских, а также, чтобы возвеличивать преходящее значение чести и престижа, испанская элита принялась за торговлю пленниками «индиос барбарос», то есть, дикими индейцами. Испанские законы особый упор делали на запрет покупки, продажи и владение индейскими рабами, но колонисты Новой Мексики скрывали незаконной оборот под маской «рескате» (выкуп или обмен), при помощи чего они приобретали пленных индейцев у окрестных кочевых племён, якобы, чтобы спасти их от жестокого обращения и язычества. В теории такие выкупленные индейцы должны были вводиться в испанские дома для дальнейшего религиозного образования, но на практике многие из них становились рабами, которых можно было продавать, покупать и безнаказанно использовать по своему усмотрению.17

Юты были первым товаром, поступившим на невольничьи рынки Новой Мексики, схваченным и проданным охотниками за невольниками из испанцев, навахо и апачей, но объединившись, юты и команчи сами включились в невольничью торговлю. Когда они не совершали набегов за лошадьми в Новую Мексику, то прибывали мирно, чтобы сбывать человеческую добычу. Их рейдовые отряды устремлялись на запад в страну навахо, и на север в страну пауни, чтобы захватывать там женщин и детей, но их основной целью были деревни карлана и хикарийя-апачей в верховьях реки Арканзас, на западной окраине южных равнин. Торговля апачскими пленниками всё больше разрасталась в Новой Мексике. В конце 17 века ее жители имели примерно пятьсот индейских пленников с равнин, и они становились основными производителями рабского труда для шахтёрских лагерей в Новой Бискайе и Сакатекасе. Они даже отправляли рабов на табачные фермы на Кубе. К 1714 году работорговля настолько распространилась по Новой Мексике, что губернатор Хуан Игнасио Флорес Могольон считал необходимым перекрещивать всех апачских пленников перед тем, как отвозить их куда-то подальше для продажи. Многие из таких апачей были приобретены у ютов и команчей, чей взаимно поддерживаемый союз возвысил их над соседними туземными обществами.18

В начале 18 века коалиция ютов и команчей уже полностью доминировала в северных пограничных землях Новой Мексики. Союзники сменили навахо в качестве главных торговцев и локальных налётчиков в Новой Мексике, и рассматривали теперь саму колонию как собственное хранилище годных к использованию ресурсов. Кроме того, торгуя и совершая набеги на севере Новой Мексики, и время от времени обменивая рабов и лошадей на маис и металлические товары, они порой уезжали с ворованным домашним скотом и продовольствием. Недостаточный имперский испанский контроль над северными границами разобщал людей, и регион начал делиться – как по социальному признаку, так и политически. Юты и команчи торговали и роднились через брак с коренными жителями Охо-Кальенте, Сан-Хуан и Пикурис, многие из которых были их бывшими рабами, и одновременно совершали налёты на Таос, Кочити и другие поселения. К 1716 году налётчики юта и команчи настолько исчерпали запас лошадей в Новой Мексике, что поселенцы были просто не в состоянии «выступить в поход для своей защиты».19

С нехваткой людей и денег, испанская власть в Санта-Фе ничего не могла противопоставить эксплуататорской политике. Выражая своё растущее негодование, один чиновник требовал в 1719 году «проведение войны против нации юта и нации команчи, которые всегда совместно совершают грабёж лошадиных табунов под прикрытием мира».20 Но когда испанцы начали всерьёз заниматься сложившимся угрожающим положением на своей отдалённой северной границе, юты и команчи переключили реализацию своих амбиций на другое место – в обширные травяные угодья, простирающиеся на восток. Команчи обнаружили нежданное богатство и возможности для роста на своей новой родине, однако те же силы, которые помогали им процветать в долинах и горах южнее Скалистых Гор, вытолкнули их из региона: чем плотнее они увязывали свою жизнь с конной охотой, работорговлей и европейскими рынками, тем больше ощущали притяжение великих восточных лугов. В 1720-х годах, через поколение после их прибытия, они вдруг пропали. Заманчиво предполагать, что исход команчей на южные равнины был вдохновлён манящими вдаль бесконечными горизонтами и безграничными возможностями, открывающимися на востоке, но более вероятно, что миграция, которая также вытянула с их домашних гор несколько групп ютов, началась из-за расширения географии рейдов за невольниками. С усилением на рубеже веков нападений работорговцев команчей и ютов, апачи-хикарийя и карлана начали поиск безопасных убежищ внутри равнин, оставляя свои старые постоянные лагеря у истоков Арканзаса и у подножья Скалистых Гор. Но вместо облегчения от набегов, апачское отступление привело команчей и ютов прямо в сердце Апачерии. Следуя за хикарийя и карлана на равнины, команчи и юты превратили верхний бассейн Арканзаса в военную зону. В 1706 году испанская экспедиция во главе с Хуаном де Улибарри столкнулась вблизи долины Арканзаса с небольшой группой беженцев из так называемых пинкси-апачей, которые «стремились присоединиться к апачам, живущим вдоль тех рек и потоков, чтобы совместно защищаться от ютов и команчей». Также Улибарри узнал, что команчи и юты недавно атаковали две деревни апачей возле истоков реки Пергатоер, в сотне миль южнее Арканзаса. Оценивая совместные вторжения ютов и команчей в 1719 году, губернатор Новой Мексики Антонио Вальверде Косио писал, что союзники были «увлечены в верхнюю долину Арканзаса и окраинные равнины грабительскими интересами, которые они питают к огорожённым местам в ранчериях апачей».21
Когда Вальверде писал эти строки, непостоянные невольничьи налёты команчей и ютов уже переросли в полномасштабный проект по колонизации, который был направлен на прирост новой домашней территории за счет равнинных земель апачей. Вслед за этими целевыми подвижками произошёл сдвиг в видении: если возможности невольничьих рейдов давали команчам и ютам доступ на открытые просторы, то размышления о новой жизни заставляли их там обосновываться всерьёз. Во время своих обширных набегов, команчи и юты приступили к реализации представившихся им огромных возможностей по коренному изменению своего привычного образа жизни. Испанские лошади, которых они наворовали в Новой Мексике, теперь оказались на равнинах, где нашли для себя очень удобную экологическую нишу на южных травяных угодьях. Потомки североафриканских берберских  какунов, выносливые, некрупные испанские верховые, были готовы к жизни в суровых пустынных местностях к питанию одной травой, и могли покрывать огромные расстояния от одного водного источника до другого. Они были словно рождены для сравнительно засушливых южных равнин, имевших толстый слой бизоньей и граммовой травы, дававшей обильный круглогодичный корм, а разбросанные ручьи и озёра имели достаточные запасы воды, необходимые для выживания этих стойких животных.22

Примечание.

Традиции команчей поддерживают представление о том, что миграция на восток на равнины имела место примерно на рубеже семнадцатого и восемнадцатого веков.

Именно эта благоприятная совместимость лошадей и экологии равнин привлекла туда горных команчей и ютов. Чем дальше они углублялись в луга, тем дольше они там оставались, и тем больше лошади процветали, увеличиваясь в числах. Это, в свою очередь, позволяло команчам и ютам преобразовывать равнины в более щедрый для себя подарок в виде имеющихся там обширных бизоньих стад, превратившихся с наличием лошадей в доступный, неподдающийся оценке ресурс. Перемещая свои вещи верхом, новички могли преследовать и находить рассеянные, движущиеся бизоньи скопления, и при приближении к ним убивать этих крупных животных, находясь при этом верхом, в относительно защищённой позиции. Конные команчи и юты переселились на равнины, чтобы выстраивать свою жизнь вокруг бизонов.23

Возможности, представлявшиеся с расширением бизоньей охоты, были основным влекущим фактором равнин, но они заключали в себе и ещё одну немаловажную приманку – коммерция. Команчи, как и юты, в конце 17 века приобретали промышленные товары в Новой Мексике, и вскоре они оказались в затруднительном положении. Довольные долговечностью и эффективностью нового оружия, инструментов и предметов обихода, они стремились получить всего этого больше, но север Новой Мексики с его ограниченными запасами товаров уже не отвечал их потребностям. А вот равнины предоставляли массу благоприятных коммерческих возможностей, сосредоточенных в верхней долине Арканзаса, в начале пути команчей на травяные луга. Продвинувшись по этой долине дальше на восток, команчи вступили в древнюю и очень продуктивную торговую нишу. Растянувшаяся от урбанизированных районов на Рио-Гранде до сельскохозяйственных анклавов южных прерий, долина Арканзаса на протяжении веков была основной перевалочной торговой базой, переходной территорией, где охотники равнин обменивали шкуры и мясо на маис и другие сельскохозяйственные продукты с востока и запада. Кроме этого, ко времени прибытия команчей в долину Арканзаса, свой потенциал уже раскрыла французская Луизиана. Французские торговцы начали предпринимать свои путешествия на запад вскоре после 1700 года, продавая апачам ружья и железные инструменты, и превращая Арканзас в основную артерию колониальной коммерции.24
Примечание.

Вскоре апачи стали играть центральную роль в коммерческих предприятиях французов на южных равнинах.

Подгоняемые различными экономическими стимулами, команчи и их союзники юты массами перемещались на южные равнины в течение второго и третьего десятилетия 18 века. В результате они были втянуты в затяжной и смертоносный конфликт со многими группами апачей, которые были известны испанцам, как «паломас», «куарталехос», «пинксис», «карланас», «сьерра бланкас», «хикарильяс», «пелонес» и «липанс», и которые контролировали все западные равнины южнее реки Платт. Эти апачи имели мало общего с более поздним стереотипом равнинных апачей, как людей обречённых, слабосильных и неспособных противостоять натиску команчей. К тому времени, когда разгорелись войны с команчами, апачи находились в разгаре собственного экспансионистского всплеска. Если экспансия команчей была вызвана переходом на бизонью верховую охоту с последующей экономической специализацией в связи с этим, то апачская экспансия была обусловлена контрастными процессами, возникающими при выходе на новые сферы экономической деятельности. Как и команчи, апачи расширили свои лошадиные табуны за счёт мятежа пуэбло, когда индейцы пуэбло захватили испанских лошадей и распродали их другим туземным группам. Но в отличие от команчей, всего несколько групп апачей специализировались на конной охоте. Наряду с ускоренным переходом к конной тяге, апачи также ускорили своё преобразование в сельскохозяйственных производителей. Потрясённые серией засух, которые разорили стада бизонов, и вдохновлённые опытом фермеров пуэбло, нашедших убежище у апачей после второго мятежа пуэбло в 1696 году, равнинные группы апачей занялись повсеместно земледелием. Они возвели небольшие ирригационные сооружения в руслах рек, покрыли долины глиняными жилищами с плоскими крышами и принялись выращивать маис, фасоль, кабачки, арбузы и тыквы. Новая смешанная экономика требовала аккуратной сезонной балансировки между земледелием и охотой, но вознаграждение окупало все заботы. Щедро обеспеченные белками и углеводами, апачи достигли стабильного прироста населения в среде, где засухи и европейские микробы постоянно угрожали жизнеспособности туземных обществ.25

Накопленная внутри энергия вылилась наружу, и апачи палома и куарталехо с центральных равнин перекрыли доступ охотничьим отрядам пауни на запад и дальше на юг. В районе Биг-Бенд на Арканзасе и в рукавах Ред-Ривер хикарийя, карлана и сьерра бланка вынудили вичитов убрать свои деревни из их первичного места расселения в бизоньих областях. Основное направление апачской экспансии устремлялось на юг от Ред-Ривер, где липаны столкнулись с хумано – этнически неоднородными, полукочевыми охотниками и земледельцами, которые выстроили оживлённую торговую сеть на большом пространстве, протянувшимся от Рио-Гранде до деревень кэддо в южных прериях. Войны между апачами и хумано продолжались до середины 1710-х годов, когда последние были основательно разорены болезнями и засухой, и переселились в испанские миссии или присоединились к липанам. После этого апачи фактически монопольно пользовались западными равнинами ниже Платта, а также испанскими рынками на востоке Новой Мексики и на западе Техаса. Их различные группы обычно торговали в Таосе, Пекосе, Ла-Хунте и Сан-Антонио, привозя туда шкуры, кожи и пленников кэддо. Во время засушливых периодов, часто случавшихся на Юго-западе и приостанавливавших действие торговых и дипломатических договорённостей, они совершали набеги на поселения, чтобы разжиться маисом и домашним скотом. Испанские чиновники направляли против них карательные экспедиции, которые превращались в обыкновенные невольничьи налёты, и францисканские священники молили апачей принимать католичество и жизнь при миссиях, но и то, и другое, принесло мало успеха.26

Таким образом, вступив на южные равнины, команчи вошли в соприкосновение с другим экспансионистским народом, чем вовлекли сами себя в военные действия, продолжавшиеся к этому времени на южных равнинах уже больше пятидесяти лет. Первопричиной войн между команчами и апачами часто называется соперничество за землю, которое стимулировалось межэтнической ненавистью, но всё начиналось в виде борьбы за определённые места и ресурсы. Основной точкой преткновения стал контроль над речными долинами. И те и другие крайне нуждались в этих зонах ради их простого физического выживания, что привело к войнам за микросреды, или за конкретные, нужные на сегодня обеим сторонам места. Во время тёплых сезонов апачам необходима была речная влага для оросительных систем на их маисовых полях, а команчам нужна была приречная трава и вода для своих растущих лошадиных табунов. Соперничество было ещё более яростным зимой, когда обе группы становились полностью зависимыми от речных долин, как единственных мест на равнинах, которые предоставляли укрытия от буйствующих природных сил. Утёсы и изрезанные берега давали защиту от вьюг, плотные заросли кустарников снабжали топливом для обогрева и были дополнительным кормом для лошадей, и сами потоки представляли собой надёжные источники поступления воды, когда заканчивались дождливые сезоны.27

Примечание.

Подсчитано, что земледельцам требовалось до трех акров на семью, чтобы прокормиться на засушливых западных равнинах, что наводит на мысль об убедительном объяснении вражды между команчами и апачами: там просто не хватало места как для фермеров апачей, так и для охотников команчей.

В конфликт за речные поймы вплеталось торговое соперничество за рынки в Новой Мексике и за экспорт продовольствия. Проводя всё свободное время на охоте на равнинах, команчи уже не могли так же интенсивно заниматься собирательством, как они это делали в горах. Они, конечно, всё ещё собирали орехи, ягоды, корнеплоды и фрукты, но теперь собирательство не являлось основным видом их коммерческой деятельности. Согласно одному свидетельству, команчи потеряли две трети своих профессиональных знаний о растениях, когда переселились на луга. В результате случился пищевой дисбаланс – новая диета базировалась на мясе бизона и содержала много белка, следовательно, резко падал процент потребляемых углеводов, что проявлялось в виде выкидышей, опасностей для беременных женщин и зародышей, а также снижало вес младенцев при рождении, что было чревато в будущем психическими расстройствами. Если потребление белка превышало 40 процентов, то потребление углеводных и растительных норм было очень низким на равнинах во время затяжных зим, когда на бизоньем мясе и жире сидело всё население, и это могло привести к белковому отравлению.28 Команчи имели всего два выбора в решении своих диетических проблем. Во-первых, они могли последовать примеру апачей и заняться приречным садоводством, но такое было недопустимо, так как это привязывало бы их к одному месту, что, в свою очередь, лишило бы их мобильности, и, следовательно, снизило бы военную эффективность. Ну и альтернативой этому был более здравый в стратегическом отношении выбор: усиление их охотничьей экономики, устранение апачей с рынков Новой Мексики, а затем обмен излишков мяса, жира и шкур на маис и другие содержащие углеводы продукты на ярмарках пуэбло. Фактически, войны между команчами и апачами велись за углеводы.




Именно из-за того, что конфликт вращался вокруг жизненно необходимых продуктов, воды и убежищ, боевые действия были настолько безжалостными. В конце 1710-х годов тотальная война поглотила верхний бассейн Арканзаса и быстро перетекла в смежные области. Вскоре команчи начали одерживать верх в этой войне, и они поддерживали своё давление до тех пор, пока деревни апачей полностью не исчезли с южных равнин. Они часто объединялись со своими союзниками ютами и старались опираться именно на такую союзническую тактику, в то время как многочисленные деревни апачей действовали поврозь. Апачи были разделены. Группы хикарийя, карлана и сьерра бланка периодически воевали с апачами фараон, которые специализировались в конце 17 века на налетах за рабами и домашним скотом, атакуя во всех направлениях со своей родины в горах Сандиа. Но главной слабостью апачей была их смешанная охотничья и земледельческая экономика, которая теперь, в условиях войны с команчами и ютами, лишала их ценных статей дохода, и, к тому же, она была обузой для ведения полноценных военных действий. Привязанные к земле в определенные времена года, апачи были беззащитны перед своими конными соперниками, превращавшими их ограждённые земледельческие деревни в смертельные ловушки. Опираясь на свою дальнего радиуса действий мобильность, команчи и юты сосредотачивали захватнические усилия против изолированных апачских деревень, налетая на поля с посевами и забирая пленников, или уничтожая всех в опустошительной внезапной конной атаке. Как один наблюдатель сообщал в 1720-х годах, команчи были такими же организованными при обороне, как и при мобильных атакующих действиях: «Команчи – настолько сплочённая нация, что, совершая свои постоянные марши, они блуждают все вместе подобно израильтянам, а также располагаются в лагерях, которые имеют труднопреодолимую защиту».29