Реминисценции

1

Сквозь дремоту и туман, озираясь в недоумении по сторонам, медленно и осторожно ступая – не видя под ногами земли, приближается к окошку человек.

По ту сторону стекла сидит господин З, у него постоянно слезают на нос очки, и он злобно, но давно с этим смирившись, водружает их на положенное место.

— По стеклу не стучать. Кота не будить, — читает вслух новоприбывший красные буквы на стекле. — Прошу прощения, а какого кота я могу разбудить. Вас что ли?

Господин З, игнорируя снова сползшие очки, поднимает глаза на голос и видит там красивую, по его собственным стандартам, девушку. На ее лице можно заметить желание улыбнуться старику, но ситуация не позволяет, и выходит лишь сомнительная гримаса отвращения вперемешку с терпимой болью.

— Одни стучат, знаете ли, девушка, — негодуя и осуществляя попытки уместить поудобнее свое седалище г-н З говорит, меняя интонации, — другие задают странные вопросы невпопад, к делу не относящиеся. А я все жду того, кто хотя бы бегло знаком с регламентом. Хоть раз кто со мной поздоровался, как бывает в человеческом обществе, прежде чем вопросы задавать? Я уже не говорю о неочевидной, но безусловно существующей субординации и заботе о котах наших меньших.

— Дедуль, ты чо так раскряхтелся? — и тут ее красота по стандартам господина З скатилась на несколько лестничных пролетов.

— Имя. Фамилия. Отчество, если предусмотрено. — Четким голосом проговорил человек за стеклом. В пространстве повисло физическое ощущение отскакивающих звуковых волн от невидимых глазу стен и неощутимой земли. Секретарь господина _Тэ.64_ потерял былой настрой.

— Что вообще это все значит? Выпустите меня, а не то я буду жаловаться.. кому-нибудь или в полицию звонить. Айфон мой где?

— Или будете кричать, — подкидывает варианты уставший старик, — дамочка, вас никто не удерживает силой. Можете идти на все три стороны. Четвертой, увы, нет. Стена, как видите.

— И куда тут идти? Сплошной туман, — девушка проверила руками не распушились ли волосы, — поле какое-то. Захолустье!

— Сами вы захолустье, знаете ли, — чуть слышно, себе под нос пробормотал господин З, — а пока Вы в поиске куда все же пойти, подскажите мне Ваше имя. Будьте так благородны. Благодарны? Добры.. — секретарь на мгновение усомнился в своих способностях выражать мысли на русском языке. Русским языком? Ведь если сказать «по-русски», это может вывести читателя на неправильное предположение о принадлежности г-на З к русской аристократии. Енто не еси так.

— Ау! — господину З постучали. К счастью стучавшего, по дереву стойки, а не по стеклу, — Дед, ты уснул?

— Ась? — пропустив фамильярность мимо ушей, старик не преминул сразу вернуться в рабочий процесс.

— Тебе по буквам повторять что ли? Белозерова Ривьера Рустамовна.

Ощущая, но игнорируя то, как сползают очки уже на самом кончике носа и цепляются за уши из последних сил натяжения-трения, секретарь уставился на нее уставшими глазами. Но ставшие пушистыми ее черные волосы зацепили его взгляд, и старик, словно пробуя буквы на вкус, четко проговорил: «Белозерова. Ривьера. Это что-то новое», — не отрывая от нее взгляда, он на чистом автоматизме нащупал перо, отвинтил крышку у чернильницы с тушью и прищурился, — «Ривьера, значится, река или побережье? Белозерова — белое озеро. Очень скользкая личность рисуется. Где-то я такое встречал.. Но там были молочные реки — кисельные берега. Не то. Кисельные берега к вам прилагаются?»

— Не понимаю вашего бормотания. Фамилию записали? — невозмутимо превознемогая сконфуженность, парировала девушка о черных волосах, глядя поверх старика вглубь коморки.

Опустив глаза на огромную, во весь стол, книгу, страниц в которой было не счесть, она увидела так любимое ею ФИО, написанное невиданными доселе каракулями. Хмыкнула, и спросила: «И что будет происходить дальше? Дело мне шьете?»

Старик легким элегантным взмахом самурая сбросил остатки туши с пера прямо на пол у своих ног и указал девушке пальцем на слово «Ривьера»: «Видите ли, для соблюдения всех формальностей надобно заполнить оставшиеся две графы-с. Вот это дата. Вот тут ваше Фэ-И-О. А сюда нужно вписать ваши Окаймляющие Реминисценции. Ваш ОР, для удобства.

— Ре.. Что? Хотя, бог с ним, неважно.

— Реминисценции. Воспоминания. Фрагменты памяти. Кадры пленки. Первый и последний.

— Я, конечно, извиняюсь, но последний кадр у меня еще впереди, — возмутилась княжна Белозерова-Кисельбережная, — максимум могу припомнить крайнее, если это кому-то нужно.

— «Крайнее», excuse-moi, истинно колхозное словечко, мадам. Тянется оно еще со времен людей, занятых опасными делами как то: рудокопы, мореплаватели. Вы же не смахиваете за маркшейдера, госпожа Р.

Оглушенная наглостью старика, Ривьера развела руки и надменно тыкнула ему в лицо пальцем, и если бы не стекло, драки не миновать: «Если вы продолжите кидать в меня своими псевдо-заумными словами, я..

— Уйдете отсюда? Слышали, — сказал спокойно старик, сложив руки в замок поверх гроссбуха, – итак, кадр первый.

Исходная Реминисценция

Кирпичная стена. Я очень замерзла. Шумно. Кто-то ругается или спорит. Машины рассекают бездонные лужи. Хлещет из оторвавшейся водосточной трубы. Вот я: смотрю на эту побагровевшую от дождя кирпичную стену и мне хочется плакать. Я, собственно, плачу навзрыд — мне на спину сочится ледяная осення слякоть и не хочется ничего, кроме тепла человеческих объятий. Я пока и не знаю никаких других форм тепла. Мама..

Заявить о своих желаниях я не могу. Мне всего один.. два.. нет, не три — где-то между. Я не знаю, отчего рядом кричат, но от этого становится еще холоднее. А еще, знаете, страшно. И обнять я сама себя не умею.

Но вот что я теперь понимаю, ведь мне уже много годиков, — это мама кричит на папу, потому что папа кричит на маму. Они друг друга очень хорошо слышат, но совершенно не слушают. И абсолютно не слышат и не слушают меня, а ведь я – здесь. Крик мой растворяется в пустоте осеннего вечера, покрытого водой из забитых листьями водостоков, отражаясь от промокших стен.

Меня с силой швыряет в сторону, но цепкие тесемки коляски удерживают в мокром сиденье. Твердая от холода рука поправляет мне капюшон, натянув его на мокрые волосы и захлопывается над головой поднятая крыша личного укрытия. Теперь за шиворот не капает, уже почти тепло – мама повезет меня домой.

А где папа?

Его совсем не слышно.

Но все еще слышен дождь, с особым безразличием и усердием бьющий по мостовой.

* * * -

Раздался крик, от которого господин З снова уронил очки на гроссбух. Он привстал посмотреть. Заглядывая за стойку, увидел: Ривьера, ентая, уже очнулась и не отрывая от нее глаз натянул очки обратно за уши.

— Что за х__ня тут происходит? – Вытирая слезы, сопли и тени навзрыд прикрикнула девушка с черными волосами, лежа на полу и уперев в него с силой ноги. Ее было еле видно за расползшимся туманом.

— Это была Исходная Реминисценция, поздравляю вас. Теперь вы вкурсе, где все начиналось уже не для них, но для вас. Итак, заключительный этап.

Не дав произнести и слова, г-н З присел на свой винтовой табурет,а   Ривьера сделала метафорический шаг вперед.

Заключительная Реминисценция

Я смотрю на свои руки: на них умилительно-пушистые белоснежные варежки, а в отражении огромного окна — такая же шапка. За окном, внутри – веселье и праздник. Атмосферно. Помню, я долго за этой шапкой охотилась и случайно наткнулась в одном из магазинов — на маркетплейсах все не то. Китайщина.

Идет снег, все так сказочно, словно чувствуется, что миру хорошо и совершенно нехлопотно послать нам такой пронзительно зимний вечер. На веранде девченки в свитерах (дуры синие, холодно же!) поют какой-то крайний (_сказано было, что так выражаются суровые люди тяжелых судеб_) попсовый трек. Даже названия его не вспомню. Наташка, наша заводила, вижу — уже идет ко мне, небось потащит меня шампанское пить, а у меня еще предыдущий бокал не окончен.

Знакомы с ней чуть ли не со времен садика, но дружба наша началась после того случая с приставаниями в девятом классе. Придурки, зажали ее под лестницей – не повезло девочке с рано и быстрыми темпами начавшей расти грудью. Тогда я смогла заступиться за нее, и она тоже подключилась — вдвоем всегда легче дать отпор, а одной можно и потерпеть, авось пронесет. Главное – игнорируй страх и боль унижения.

А сегодня весело. Сегодня праздник. Ночь такая кристально-чистая. Для полной романтики снег мог бы еще пойти, только не хлопьями, а осторожными калейдоскопическими отблесками.

Праздник кончается, как и любой другой. Девченки ложатся спать. Откровенно говоря, их просто вырубило от количества выпитого шампанского. А я свой первый бокал проглотила в начале гуляний, видимо, за любовь и все такое (_или за то, что нафиг этих мужиков?_), второй же остался только початым — не осилила его за весь вечер. К счастью, Натаха этого не заметила и он чудесным образом не был неукоснительно наполнен до краев.

На мгновение стало тихо, и в этой тишине.. мне стало казаться, что я слышу далекие отголоски звонко стучащей по жестяным трубам дождевой воды. И тут же, впервые за эту зиму, покрылась мурашками не от пробегающего мимо сквозняка, а от засквозившей сквозь годы забытья картины кирпичной стены, багровой от детских слез. Моих слез, стекавших по крышам и забивавших водостоки опавшими листьями.

Прожив это мгновение, я вдруг поняла, что не узнаю подруг, стали серыми и неприветливыми стены снятого нами дома. А мы ли вообще его снимали? И дом ли это? Ко мне пришла та сама осень, продираясь сквозь занесенный сугробами лес и темноту северной ночи. Снова капли по водостоку. Снова холод капает на спину. Снова коляска не дает мне двинуться с места. Хочется бежать — взгляд цепляется за вовремя пошедший снег, разбавляющий непроглядную ночь. И вот я уже в носках на веранде, за лицо кусает легкий мороз. Кто-то скажет, мол надо остановиться и подумать «Что же ты делаешь? Иди спать». Но сказать некому. Мир спит.

Я делаю шаг. Под ногой проваливается, похрустывая снег и обратно в дом меня он уже не отпустит.

Бедные девченки. Шума, наверное, с утра будет..

_* * *_

Господин З слышит негромкие детские слезы. Его зеркальные нейроны работают, но   инструкция обязывает: никаких слез. Приходится всегда все записывать. Каждый раз больно, тяжело и тоскливо. И тоска эта тянется с ним, когда они все разойдутся. Ему из раза в раз хочется обнять, приободрить. Сказать какие-нибудь слова — если такие слова вообще были в языках, на которых говорит господин секретарь. Но с места не уйти: он связан, как Ривьера, коляской. Высшими, нежели они оба, силами.

Проходит пять минут, как слезы тихо разливаются в направлении вечности. Плачущий минут не считает, для него они уже вечность. Но что для господина З одна-другая вечность? Он ждет.

За стеклом Ривьера подтягивает под себя ноги, обнимает их и остается молчать.

— Маленькая, прости нас всех. Без этого, к сожалению, никак. Это нужно, — господин секретарь чувствовал себя одновременно отцом, дедом и ангелом-хранителем, — ты ничего не говори. Не надо. Когда силы появятся, ты просто ступай вдоль стены, тебя там встретят. Все будет хорошо. Ты, главное, не оглядывайся.

Господин З опустил ставни, закрывающие окошко приема и опершись локтями в стол, положил лицо на свои ладони. Закрыл глаза: вот и смена прошла, какие-то две минуты. Еще три на отдых и обратно за дело.

Шустрый мягкий топот где-то совсем рядом: «Привет, Эль. Эль Марс. Марс Эль». В ответ на защекотавшие по рукам усы, г-н З улыбнулся, отнял одну руку от лица и открыл глаз, — Знаешь, а ведь тебя назвали в честь Пруста. Говорят, великим писателем был. Пруста я читал, но никогда не понимал. В несколько подходов, через промежутки лет. А он все равно оставался непонятным. Неинтересным, что ли. Люблю его тихой ненавистью непонимания. А тебя — беспричинно люблю, Эль.

В ответ кот молча уперся лбом в его старческие губы. Сам Эль с Прустом не знаком, ни посредством книг, ни лично, но много слышал хорошего.