Crime and Punishment number two 18 глава

Порфирий отдал книгу на четвёртый вечер.

Я пришёл с Разумихиным. В комнате пахло свежей водой и лекарством; осколков больше не было, на столе стоял другой стакан. Порфирий сидел у окна, укрыв ноги пледом. Увидев нас, попросил закрыть дверь. Потом посмотрел на ручку — и остался сидеть.

Мне хотелось похвалить его за это. Я вовремя удержался.

— Вы уходите, — сказал он.

— Да.

— Далеко?

Я присел напротив. Можно было опять рассказать про библиотеку; он уже слышал и сейчас спрашивал другое.

— Не знаю, смогу ли вернуться.

Порфирий кивнул. Долго гладил край пледа, нашёл оборванную нитку и намотал на палец.

— А книгу заберёте.

— Она нужна для дороги.

— Для дороги, — повторил он.

Я вынул листок из-под обложки ровно настолько, чтобы показать. По сгибу появились отверстия. Порфирий наклонился, однако трогать не стал.

— Что же вы мне раньше не сказали?

— Вы боялись, что я унесу.

— А вы боялись, что не отдам.

Я молчал.

Он посмотрел на Разумихина. Тот стоял у окна, упрямо делая вид, что разговор его не касается.

— Умный вы народ, — сказал Порфирий. — Каждый другого жалеет, и каждый при своём страхе.

Он придвинул роман ко мне. Я не взял сразу. Видимо, и здесь мне требовалось, чтобы отдача выглядела торжественнее.

— Берите же. А то передумаю.

Я взял.

Порфирий откинулся в кресле. На лице его проступила такая усталость, что я испугался: сейчас опять попросит открыть нужную страницу, проверить слово, убедиться, что не повторяет за кем-то собственный вздох. Но он сказал:

— Только запомните: сам отдал.

— Запомню.

— Не в книжке. Вы.

Я кивнул.

Разумихин проводил меня до лестницы. Спросил, когда отправляемся. Я ответил, что завтра.

— Ему пока не лучше? — спросил я, кивнув на дверь.

— Бывает лучше. Бывает хуже. Доктор придёт утром.

Он говорил обыкновенно, без загадки; мне это было нужно.

Я протянул остаток платы за переводы, чтобы он отдал семье Сони. Разумихин пересчитал, записал сумму на клочке и убрал.

— Это не за комнату, — поспешно сказал я.

— Понял.

Мне хотелось объяснить ещё что-нибудь, но он обнял меня так неловко и крепко, что книга упёрлась между нами в рёбра.

— Вы ей там не врите, — сказал он. — Она и без того смелая.

* * *

Вещи Сони поместились в маленьком узле. Пока она собирала, я несколько раз предлагал не брать старое: там купим. На третий раз она положила на стол гребень и посмотрела на меня.

Я замолчал.

В узел легли две рубашки, игольник, маленькая книга, платок с моим пятном. Мне стало хорошо и стыдно, что она берёт платок. Я чуть не спросил, зачем. Удержался; по крайней мере одну вещь она могла взять без объяснений.

Пришёл Мармеладов. Трезвый. Он принёс свёрток с хлебом, который сам купил, и всё время повторял, что хлеб свежий. Когда Соня вышла за водой, он придвинулся ко мне.

— Вы уж её не благодарите непрестанно, — сказал он.

Я удивился.

— За что?

— Что выбрала. Надоест ведь.

Он смутился собственной дерзости, поправил ворот. Я хотел заверить его в своих чувствах, однако в эту минуту вернулась Соня. Он взял у неё кувшин, налил воды всем троим и только потом себе.

Мы сидели до позднего вечера. Разговаривали про пустяки, но каждое слово давалось с усилием. Уходя, он трижды проверил, взяла ли она хлеб.

После его ухода Соня долго стояла у окна. Я не подходил. Через некоторое время она сказала:

— Можно сегодня лампу не гасить?

Мы спали при свете. Вернее, она уснула, а я слушал двор и всё время проверял, на месте ли книга.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым