Жизнь взаймы глава третья роман исповедь

Часть вторая. Подаренные годы
Глава третья. Женщина, которая хотела увидеть весну


В тот год зима наступила неожиданно.
Впрочем, в нашем городе она всегда наступала неожиданно, особенно для коммунальных служб и людей, которые искренне верили прогнозам погоды.
Первый снег выпал в середине ноября.
Я стоял у окна лаборатории и наблюдал, как он ложится на голые ветви деревьев.
Мне было семьдесят два года, и я вдруг вспомнил, что в детстве первый снег всегда казался началом чего-то прекрасного.
Теперь он означал необходимость переобуть автомобиль, найти зимнее пальто и приготовиться к очередному сезону повышенного артериального давления.
Видимо, старость начинается тогда, когда чудеса постепенно превращаются в хозяйственные хлопоты.
— Михаил Андреевич, к вам посетитель.
В дверях стояла Анна.
— Кто?
— Мария Фёдоровна. С внучкой.
Я удивился.
После поездки к морю старушка не появлялась почти месяц.
И вот теперь она стояла посреди моего кабинета.
В том же старом пальто.
В нелепой вязаной шапочке.
С маленькой сумкой, которую пожилые женщины носят так, словно в ней заключена вся история их жизни.
Но лицо её изменилось.
Не могу сказать, что она помолодела.
Морщины остались на месте.
Седые волосы тоже.
Однако в глазах появилось выражение, которого прежде не было.
Она словно снова чего-то ждала.
— Здравствуйте, доктор.
— Мария Фёдоровна! Как море?
— Холодное.
Она улыбнулась.
— А какое красивое!
Внучка помогла ей сесть.
— Бабушка хотела вас поблагодарить.
— За что?
Старушка покачала головой.
— Вы, доктор, наверное, сами не понимаете, что сделали.
Она достала из сумки фотографию.
На ней был молодой мужчина в военной форме.
Тёмные волосы.
Большие уши.
Немного насмешливые глаза.
— Серёжа, — сказала она.
Я взял фотографию.
— Ваш муж?
— Да.
Она некоторое время смотрела на снимок.
Потом произнесла:
— Знаете, я вдруг вспомнила, как мы с ним познакомились.
Я улыбнулся.
— Расскажите.
— Это было в пятьдесят седьмом году. На танцах. Он подошёл ко мне и спросил, можно ли пригласить меня на вальс.
Она засмеялась.
— А я ему ответила, что не танцую с мужчинами, у которых расстёгнута верхняя пуговица.
— И что же он?
— Застегнул.
Она помолчала.
— А потом всю жизнь застёгивал, когда я просила.
Я тоже засмеялся.
— Видимо, хороший был человек.
— Очень.
Она погладила фотографию.
— Только я его обижала. Часто. Особенно под конец. Когда он уже болел.
Я хотел что-то сказать, но она остановила меня движением руки.
— Не надо, доктор. Я знаю, что вы скажете. Что все ссорятся, что это обычная жизнь. Я сама себе говорила это двадцать лет.
Она посмотрела на меня.
— А теперь вдруг поняла: мне не нужно себя оправдывать. Я ведь его любила. И он меня любил. А обиды... Они тоже были частью нашей жизни.
По щеке её скатилась слеза.
— Вы вернули мне не память, доктор. Вы вернули мне моего Серёжу. Хоть ненадолго.
Я не знал, что ответить.
Когда человек благодарит тебя за возвращённое счастье, очень трудно объяснить, что ты всего лишь изменил параметры электрического сигнала.

Мы провели повторное обследование.
Результаты оказались ещё более необычными.
Некоторые показатели состояния организма Марии Фёдоровны соответствовали значениям, которые мы наблюдали у неё значительно раньше.
Сначала я предположил ошибку.
Потом — редкую реакцию на нейростимуляцию.
Но когда лаборатория независимо повторила анализы, стало ясно: мы столкнулись с явлением, для которого у современной науки не существовало удовлетворительного объяснения.
— Михаил Андреевич, — сказал Лазарев, — давайте будем осторожнее.
— В чём?
— В выводах.
— Я ещё никаких выводов не сделал.
— Именно поэтому я пока спокоен.
Он сел напротив.
— Мы можем предположить, что воздействие изменяет восприятие времени. Но биологическое омоложение — совершенно другая история.
— Я понимаю.
— Нет, — неожиданно резко сказал он. — Мне кажется, не понимаете.
Я посмотрел на него.
Виктор Петрович никогда не повышал голос.
— Вы хотите сказать, что я потерял научную объективность?
— Я хочу сказать, что вам очень хочется победить старость.
Я почувствовал раздражение.
— А вам не хочется?
Он помолчал.
— Хочется.
— Тогда в чём дело?
Лазарев посмотрел на фотографию Веры, стоявшую у меня на столе.
— Просто я боюсь, что вы ищете не лекарство.
— А что?
— Способ вернуть то, чего уже нет.
Это была первая серьёзная ссора за двадцать лет нашей совместной работы.
Я попросил его выйти.
И ещё долго сидел за столом, убеждая себя, что он ничего не понимает.
Сегодня мне кажется, что в тот день он понял больше нас всех.

В январе Мария Фёдоровна снова пришла в лабораторию.
Она была возбуждена.
— Доктор, я хочу ещё.
— Чего именно?
— Вашего лечения.
— Но вы ведь хорошо себя чувствуете.
— Очень хорошо!
— Тогда зачем?
Она смутилась.
— Понимаете, мне в мае восемьдесят пять.
— Прекрасный возраст.
— Это вам легко говорить.
Она вздохнула.
— Я всю жизнь хотела посадить розы на даче. Не покупные, а настоящие. Чтобы самой вырастить из черенков.
— Так посадите.
— Весной.
— Значит, весной и посадите.
Она долго молчала.
Потом спросила:
— А вы уверены, что я до неё доживу?
Я посмотрел на неё.
Она не улыбалась.
И вдруг я понял, что вопрос не имеет никакого отношения к розам.
Передо мной сидела старая женщина, которая впервые за много лет снова захотела чего-то от будущего.
Не вспоминать прошлое.
Не подводить итоги.
Не ждать конца.
А просто посадить цветы.
И увидеть, как они распустятся.
— Хорошо, Мария Фёдоровна, — сказал я. — Мы попробуем ещё раз.
Она взяла мою руку.
И поцеловала.
Мне стало неловко.
Я ведь ещё ничего не сделал.
Если бы я тогда знал, сколько будет стоить эта весна...

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым