Продолжение Пришел к своим, и свои его не приняли

Продолжние "Пришел к своим, и свои его не приняли" : почему?

 
    После удаления мифических наслоений предстает вполне правдоподобный образ «исторического» Мессии — не Бога и не Сына Божьего, а человека, который будет направляться Святым Духом в деле спасения иудеевского народа. Это спасение заключалось в разгроме врагов Израиля и в восстановлении его государственности. По выполнении своей задачи спаситель должен был стать «Иудейским царем». Черты такого Спасителя прослеживались пророками в образе Моисея — «первого Избавителя», выведшего народ из египетского рабства, а главным прототипом Мессии стал царь Давид как обладатель исключительных политических и религиозно-этических достоинств.
    Поколения евреев не переставали ждать прихода обетованного Мессии из рода Давидова. При этом мессианская идея приобретала все более грандиозные утопические и эсхатологические черты, которые получили поэтическое отражение в образе Грядущего Царства в книгах пророков Исайи, Иеремии, Захарии. Вот лишь несколько из многих пророчеств о приходе «эсхатологического» Мессии, определяющих его основные задачи:
Установление всеобщего земного мира: «...и перекуют мечи свои на орала, и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Ис. 2:4).
Физическое собирание изгнанников: «...и поднимет знамя народам, и соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех концов земли» (Ис. 11:12).
Всеобщее признание Единого Бога всеми народами: «И Господь будет Царем над всею землею; в тот день будет Господь един, и имя Его едино» (Зах. 14:9).
    Критерии «узнавания» Мессии сводились к исполнению им основных задач: он был обязан принести на землю осязаемый, видимый мир, избавить Израиль от врагов и собрать изгнанников. Претендентов на звание Мессии in еврейской истории было немало. К ним в разное время относили выдающихся царей Езекию и Осию, и даже языческого царя Кира, освободившего евреев из Вавилонского плена и прямо названного у Исайи помазанником-машиахом (Ис. 45:1). Но ни один из них не исполнил пророчества во всей полноте, из-за чего мессианские чаяния продолжали обостряться, достигнув пика к I веку нашей эры под бременем римской оккупации.

    Во времена Иисуса не было единого представления о Мессии. Одни видели будущего Мессию-помазанника исключительно в политическом измерении: как величайшего и могущественного правителя, который восстановит царство благодаря военной силе, пуская в ход меч, чтобы поразить врагов. Подобные чаяния отражает еврейский апокрифический текст I века до н. э. (Псалмы Соломона): «Призри на них, Господи, и восставь им царя их, сына Давидова, в тот час, который Ты знаешь, Боже, да царит он над Израилем, отроком Твоим. И препояшь его силою поражать правителей неправедных... Да очистит он Иерусалим от язычников, топчущих город на погибель. В премудрости и праведливости да изгонит он грешников от наследия Твоего, Да погубит он язычников беззаконных словами уст своих... и очистит он Иерусалим, освятив его, как был он в начале… и сам справедливый царь научен будет Богом о них. И нет неправедности во дни его среди них, ибо все святы, а царь их — помазанник Господень» (Пс. Солом. 17:21-32).
Но некоторые еврейские современники Иисуса — в особенности склонные к апокалиптическим настроениям — представляли себе это грядущее событие как нечто еще более чудесное: как деяние Бога, когда Он лично вмешается в ход мировой истории, чтобы снова сделать Израиль независимым царством, управляемым Его Мессией. Это грядущее царство представляло бы собой не обычную политическую систему, но стало бы, по сути, Царством Самого Бога — утопическим государством, в котором больше не будет ни зла, ни боли, ни страданий. Мессию они считали не обычным земным царем, а могущественной ангелоподобной сущностью, посланной от Бога уничтожить врагов. В связи с этим часто вспоминали фигуру «подобного сыну человеческому» в Книге Даниила (Дан. 7:13–14). Мессианский «титул» этого сверхъестественного Сына Человеческого относил к себе Иисус, вероятно, представляя себя в этом уникальном образе.
Однако при любом прочтении — будь то исторический царь-освободитель или космический Сын Человеческий — Мессия всегда мыслился как Победитель. Он должен был осязаемо изменить ход истории: снять ярмо оккупации, остановить войны и явить славу Бога видимым, неопровержимым образом. Отвечал ли этим требованиям Иисус из Назарета? Историческая критика вынуждена дать однозначный ответ: нет, не отвечал. Он не сокрушил римские легионы, не прекратил кровопролитие на земле Израиля и не собрал изгнанников со всех четырех концов света. Именно это очевидное, осязаемое несоответствие библейским пророчествам привело к тому, что большинство современников отвергли Его как Мессию. Политическое поражение и позорный крест Голгофы в глазах нации полностью перечеркивали Его мессианские притязания.

    Вернемся к вопросу: почему народ, как писал Иоанн, «не принял» Иисуса? Для ответа следует обратиться к главе 8 Евангелия от Иоанна, запечатлевшей спор Иисуса с иудеями.
    Дискуссия разворачивается в сокровищнице Иерусалимского Храма — месте, всегда переполненном паломниками. Иисус обращается к людям, которые, как отмечает текст, «уверовали в Него». Вероятно, эта вера изначально означала лишь одно: в бродячем галилейском проповеднике и целителе они надеялись увидеть того самого обещанного Избавителя Израиля. Возможно, среди них были и бывшие ученики, отошедшие от Него, и те, кого поразили Его речи, а может, еще более — Его чудеса. Однако по мере того, как Иисус развивает свою мысль, его слушатели приходят в нарастающее замешательство, переходящее в сдержанные возражения. Иисус намеренно делает свои заявления максимально резкими и всё более провоцирующими слушателей, идущими вразрез с традиционным еврейским правом и национальным самосознанием.
     Сначала конфликт вспыхивает на юридической почве. Слушатели указывают, что заявления Иисуса о Его исключительном статусе опираются лишь на Его собственные слова. Согласно закону Торы, любое судебное или религиозное утверждение имеет силу только при подтверждении двумя независимыми свидетелями (Втор. 17:6; Числ. 35:30). Иисус парирует этот довод с позиции личного суверенитета: Он настолько уверен в своей связи с Отцом, что считает человеческие правила излишними. Он объявляет, что Его вторым Свидетелем является Сам Бог, тем самым переводя спор из правового поля в область личного мистического авторитета. Затем Иисус заявляет о своем праве судить (Ин. 8:15), подчеркивая, что само отношение человека к Нему уже является приговором. Иисус заявляет, что Его суд не человеческий, а Божий, потому что Он един с Богом. Естественной реакцией людей на такие высказывания становятся активное недовольство и эмоциональные возражения в форме пререканий.
    Высказывания Иисуса становятся всё более оскорбительными для них, особенно когда Он переходит к вопросам свободы и рабства, обещая: «Истина сделает вас свободными». Его слушатели наносят ответный удар, затрагивающий основы их идентичности: «Мы семя Авраамово и не были рабами никому никогда; как же Ты говоришь: сделаетесь свободными?» (Ин. 8:33). Когда иудеи сказали, что они никому не были рабами, они выражали нечто такое, что было основным пунктом их жизненного устава. И даже если они бывали время от времени в подчинении у других народов, и несмотря на то, что даже в тот самый момент они находились под игом Рима, верно было то, что даже в этом подчинении они сохраняли независимость духа. Это означало, что хотя они рабы внешне, телесно, но не рабы внутренне, душевно и духовно. Иудеи высоко ценили свободу и считали ее врожденным правом каждого. В законе говорилось, что никакой иудей, каким бы бедным он ни был, не должен опускаться до положения раба. Малейший намек иудею на то, что он может считаться рабом, воспринимался как тягчайшее оскорбление.
И хотя Иисус сразу уточняет, что говорит о рабстве духовном («всякий, делающий грех, есть раб греха»), Его слова уже нанесли сокрушительный удар по национальной гордости слушателей. Свобода считалась врожденным правом каждого потомка Авраама — величайшего гиганта религиозной истории, чье семя, согласно пророкам, состояло в исключительных отношениях с Богом: «...семя Авраамово, рабы Его, сыны Иакова, избранные Его» (Пс. 104:6); «А ты, Израиль, раб Мой, Иаков, которого Я избрал, семя Авраама, друга Моего» (Ис. 41:8).
     Полемика стремительно обостряется. Попытка представить веру в Иисуса как единственное условие оправдания перед Богом подрывала сами основы фарисейской праведности, бывшей для нации щитом. Его слушатели внезапно осознают: галилейский учитель требует от них не просто признать его мессианские права — он требует безоговорочного подчинения себе как источнику божественного суда. Иисус показывает, что Авраам не является их духовным отцом. Кто же тогда их отец? На мгновение ответ задержан. Он появляется в стихе 44: «Ваш отец диавол…». Те, кто прославляли себя, что они дети Авраама, неожиданно получают обвинение, что они дети дьявола. В ответ на это иудеи заявляют, что их единственный Отец — Бог (Ин. 8:41).
    Во всем Ветхом Завете неоднократно повторяется тот факт, что Бог является Отцом израильского народа. Бог повелел Моисею сказать фараону: «Так говорит Господь: Израиль есть сын Мой, первенец Мой» (Исх. 4:22). Когда Моисей негодовал на народ, он обращался к ним с такими вопросами: «Сие ли воздаете вы Господу, народ глупый и несмысленный? Не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя?» (Втор. 32:6). Пророк Исаия говорит о своем уповании на Бога: «Только Ты — Отец наш... Ты, Господи, Отец наш, от века имя Твое: "Искупитель наш"» (Ис. 63:16). И далее: «Но ныне, Господи, Ты — Отец наш; мы — глина, а Ты — образователь наш, и все мы — дело рук Твоих» (Ис. 64:8). Иисус же заявляет, что подлинный отец тех, кто не понимает Его, — дьявол.
Но все предыдущие слова бледнеют, и конфликт заходит в окончательный тупик, когда Иисус произносит: «Истинно, истинно говорю вам: прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин. 8:58). Для иудейского уха формула «Я есмь» (Ego eimi), воспроизводящая синайское имя Яхве, была предельным, absolute богохульством. Иудеи берутся за камни не потому, что они «чужды истине», а потому, что закон Торы прямо предписывает казнить любого, кто посягнет на уникальность Единого Бога. С этого мгновения мессианский спор закрыт — начинается глухая оборона монотеизма от притязаний человека стать Богочеловеком. Именно после этих слов они взяли каменья, чтобы бросить на Него; но Иисус скрылся и вышел из храма (Ин. 8:59).

   Что же больше всего возмутило иудеев и почему? Их раздражало высокомерие, с которым странствующий вчерашний плотник из Галилеи объявил учёным мужам, посвятившим свою жизнь Писаниям, что он есть «свет мира» (Ин. 8:12). Можно представить их реакцию, когда молодой провинциал прямо оскорблял их словами о «рабстве». Но было то, что ни один иудей того времени не мог стерпеть: этот человек притязал на вечное существование. Иисус утверждает, что не было такого времени, когда он начал существовать, и никогда не будет времени, когда он перестанет существовать. Из этого заявления следовало, что он не просто человек, но в нём присутствует вечный Бог, Который есть Бог Авраама, Исаака и Иакова, Который был до начала времен и всегда есть, — что в Иисусе вечный Бог явил себя человеку. Для них наступил настоящий шок. А поскольку за богохульство полагалась смерть через забивание камнями, они взялись за оружие.
    Нет, не за объявление себя Мессией «взяли каменья» иудеи. Ни один объявивший себя «мессией» не был казнен по приказу Синедриона. Мессия — религиозный символ, Заступник народа. Всех политических лжемессий казнил Рим за посягательство на трон как «Царей Иудейских». Народ, который Иисус исцелял, кормил хлебами, бедняки, званные на «Пир», нищие лазари, которым было уготовано место на «лоне Авраамовом», безусловно, любили Его, признавали Машиахом, своим Царём. Но того ли Царя, Освободителя от ненавистных оккупантов, ждало большинство иудейского народа? Это большинство обманулось в своих ожиданиях: слишком Он не походил на Мессию Традиции, о котором писали пророки. Пророческий канон требовал от Машиаха видимого, осязаемого триумфа: прекращения войн на земле и реального собирания изгнанников Израиля.
     Многие, уверовавшие вначале в Христа как в Мессию, позже отказались принимать Его. За что можно осуждать этих людей, увидевших в Нём лишь харизматичного Учителя, объявившего себя Мессией, но, по их убеждению, не ставшего им? Когда Иисус предстал перед судом Пилата, в обвинении иудейского суда ни слова не говорилось о мессианстве, формальное обвинение вообще отсутствовало. На суде Синедриона Он был осужден за «богохульство», за то, что «человек делает себя равным Богу». С этим не мог тогда и не может сегодня согласиться ни один иудей. То, что Иисус называл себя в 8-й главе Иоанна «Я есмь», указывало иудеям на тот факт, что он приравнивал себя к Богу, а по Закону: «...пророка, который дерзнет говорить Моим именем то, чего Я не повелел ему говорить, и который будет говорить именем богов иных, такого пророка предайте смерти» (Втор. 18:20).

    За 1500 лет до рождения Христа Бог устами Пророка заявил: «...чтобы вы знали и верили Мне, и разумели, что это Я: прежде Меня не было Boga и после Меня не будет. Я, Я Господь, и нет Спасителя кроме Меня» (Ис. 43:10-11). «Ибо Я — Господь, Я не изменяюсь...» (Мал. 3:6). «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6:4). Эти слова были основополагающими для иудеев; этими словами евреи провозглашают, что Господь, являющийся их Богом, будет признан единственным Богом всем человечеством. Иудеи, современники Иисуса Христа, прекрасно знали тексты Писания, великих пророков, через которых говорил с ними Бог: «Ко Мне обратитесь, и будете спасены, все концы земли, ибо Я Бог, и нет иного» (Ис. 45:22). Как могли иудеи, впитывавшие Тору с молоком матери и знавшие ее наизусть, разглядеть Бога в человеке?
     Упрёк Оппонента иудеям в том, что они якобы «не возлюбили Бога сердцем», раз не признали Иисуса, — это полное непонимание сути монотеизма. Иудеи на протяжении столетий проливали кровь за то, чтобы не допустить языческого обожествления человека, с которым они постоянно сталкивались в Римской империи (культ императора). Главная заповедь Израиля сурова: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть». Требовать от этих людей, чтобы они увидели единого, трансцендентного Творца вселенной в молодом провинциальном проповеднике только на основании того, что он сам лично это о себе заявил в 8-й главе от Иоанна, — это логический абсурд. То, что они защищали свою веру от того, что для них являлось чистым богохульством, — как раз и было проявлением их верности Богу.
   При любом подходе — рассматриваем ли мы этот храмовый спор как реальный исторический репортаж или же, вслед за современной библеистикой, видим в нем теологическое творчество конца I века — исход остается неизменным. В обоих сценариях главным мотивом для неприятия Иисуса становится не «отсутствие запроса на истину», а глубинная защита монотеизма. Если спор был реален, то современники защищали Синай от бродячего проповедника. Если же прав научный консенсус, и этот текст отражает войну Церкви и Синагоги десятилетия спустя, то еврейский мир точно так же защищал Первую заповедь от эллинизированного текста Иоанна, отнимавшего у них Писание. Свидетельства, на которые в полемике опирается консервативная мысль, современная наука относит к результатам глубокого исторического раскола.

            «Дети дьявола» в зеркале исторической критики

     Современная историческая наука предлагает принципиально иной взгляд на этот  пассаж в Евангелии от Иоанна. Крупнейшие библеисты сходятся в главном выводе: исторический Иисус-Галилеянин, скорее всего, никогда не произносил этих слов. Фраза из Ин. 8:44 — это не хроника реального спора в Храме, а продукт глубокого, болезненного раскола между раннехристианской общиной и синагогой в конце I века нашей эры, произошедшего уже после разрушения Иерусалима.


    Крупнейший британский исследователь Нового Завета, признанный классик мировой библеистики Джеймс Данн в своих исследованиях, посвященных разделению путей между ранней Церковью и иудаизмом, подчеркивает, что Евангелие от Иоанна приписывало Иисусу настроения Его более поздних последователей. Автор Четвертого Евангелия создавал портрет Христа сквозь призму нужд своей собственной общины, а не на основе точных исторических воспоминаний: «Гораздо более вероятно, что Иоанн развил портрет Иисуса… портрет, который проясняет то, как значение Иисуса, должно быть, было увидено в глазах самого Иоанна и его общины».
    Оксфордский историк раннего иудаизма, открывший миру свитки Мёртвого моря, Геза Вермеш указывает на непреодолимую пропасть между образом Иисуса у синоптиков (Марка, Матфея, Луки) и у Иоанна. Вермеш трактует Ин. 8:44 как позднюю полемическую инвективу, отражающую глубокую обиду христиан, которых иудеи изгнали из синагог: «Четвертое Евангелие говорит на языке эллинистического дуализма, превращая бывших братьев по крови в космических врагов. Подлинный галилейский хасид — Иисус исторический — никогда бы не назвал свой собственный народ "детьми сатаны"».
    Крупнейший американский библеист и историк религии, профессор Эдвард Сандерс доказывает, что реальный конфликт Иисуса с фарисеями носил внутрииудейский характер и никогда не строился на обвинениях в сатанизме. Иисус критиковал храмовые злоупотребления, но оставался внутри традиционной еврейской системы координат. Стих Ин. 8:44, по Сандерсу — это литературная проекция экзистенциальной войны конца I века, когда христианство окончательно оформлялось как самостоятельная, преимущественно языческая религия, отсекающая свои еврейские корни.

     Ряд исследователей прямо обличают антииудаистский (или антисемитский) потенциал этой фразы, объясняют опасность её буквального прочтения и раскрывают исторический контекст.

    Выдающийся католический библеист, признанный во всем мире главным экспертом по евангельским текстам Иоанна, Рэймонд Браун открыто признавал историческую опасность и пристрастность языка Иоанна: «Называя оппонентов Христа "детьми дьявола" в 8:44, автор создает абсолютный дуализм, где нет места компромиссу. Мы должны открыто признать: этот текст несет в себе глубокий антииудаистский потенциал. Хотя изначально это был спор между близкими родственниками (христианами-евреями и остальным иудаизмом), Четвертое Евангелие абсолютизировало врага. В руках последующих поколений христиан, потерявших связь с еврейскими корнями, эта метафора превратилась в смертоносное оружие против еврейского народа».

     Ведущий американский историк античного христианства, профессор Бостонского университета Паола Фредриксен обращает внимание на трагическое смещение смыслов этого текста. Когда Иисус у Иоанна произносит эти слова, он использует экстремальный, сектантский лексикон, характерный для иудейских споров той эпохи. Подобные жесткие взаимные проклятия историки находят, например, в Кумранских свитках, где члены общины называют своих оппонентов «сынами тьмы» и слугами Велиара: «Когда Иисус Иоанна говорит: "Ваш отец дьявол", он использует экстремальный, сектантский еврейский лексикон своего времени. Но когда Евангелие вышло за пределы Палестины, а Церковь стала имперской и языческой, этот стих претерпел страшную мутацию. Полемическая гипербола превратилась в догматический факт. Для средневекового христианина эта фраза была не метафорой, а буквальным описанием онтологии еврея. Трагедия Ин. 8:44 заключается в том, что внутрисемейное проклятие стало имперским ордером на преследование».

     Американский историк Нового Завета, профессор Эми-Джилл Левин подробно разбирает этот стих в контексте векового преследования евреев: «Слова "Ваш отец дьявол" (Ин. 8:44) — это, пожалуй, самый токсичный стих во всем Новом Завете. Вырванный из контекста внутриеврейских споров эпохи Второго Храма, он на протяжении почти двух тысяч лет служил главным богословским алиби для христианского антисемитизма. Когда этот текст читается не как полемика между фракциями внутри одного народа, а как слово Бога, обращенное против целой этнической группы, он превращает иудеев в метафизическое зло. Именно из этой фразы выросла средневековая демонизация евреев, приведшая к погромам»

    Профессор Даремского университета, ведущий мировой специалист по социальной истории еврейской диаспоры Джон Баркли в своих трудах детально анализирует, как формировался язык отчуждения в Новом Завете. Баркли рассматривает стих Ин. 8:44 сквозь призму «критики идентичности» и социолингвистики. Он показывает, что Четвертое Евангелие переходит грань обычного внутриеврейского спора, создавая новую систему координат, где прежние социальные и этнические связи полностью аннулируются: «В Евангелии от Иоанна, и особенно в пассаже 8:44, мы сталкиваемся не просто со вспышкой полемического гнева, а с полной перенастройкой дискурса идентичности. Автор конструирует абсолютную, непроницаемую границу. Называя оппонентов Иисуса "детьми дьявола", текст совершает акт тотального дискурсивного отчуждения. Эд Сандерс и его последователи пытались смягчить этот пассаж, представляя его как типичный внутрииудейский спор, подобный кумранскому. Однако Иоанн заходит гораздо дальше. В отличие от кумранитов, которые спорили о правильном толковании Торы, Иоанн выводит своих оппонентов вообще за пределы библейской онтологии. Их природа объявляется извращенной у самого истока: их воля подчинена не Богу Израиля, а космическому лжецу. Таким образом, Четвертое Евангелие не просто критикует иудаизм своего времени — оно лишает его легитимности на метафизическом уровне, превращая исторического соседа в космического чужака. Этот язык закрывает дверь для любого диалога, так как с "детьми дьявола" невозможно договориться — их можно только победить или переформатировать».
Отношение современной христианской церкви к Ин. 8:44
Современная церковная апологетика и библеистика кардинально изменили саму интонацию и направленность этого текста. Они совершили фундаментальный переворот, которого не было у Иоанна Златоуста, Мартина Лютера и других христианских писателей прошлого. Хотя в догматическом плане (дьявол не биологический родитель, а образец для подражания в грехе) апологеты согласны со Златоустом, их политическая и пастырская риторика отличается принципиально. Коренное отличие выражается в смене адресата обличения. Главная разница заключается в том, против кого направлено остриё этого стиха в устах современного проповедника.
Риторика Иоанна Златоуста (IV век) носит характер внешнего обвинения конкретной группы: иудейская синагога прямо называется им «жилищем демонов», а сами иудеи представляются людьми духовно ослепшими, упрямыми и сознательно выбравшими «отцовство» дьявола вместо Бога через отвержение Христа. У Мартина Лютера (XVI век) риторика — это тотальное национальное отвержение. В его поздних памфлетах (особенно «Об иудеях и их лжи») стих Ин. 8:44 возведен в абсолют, и Лютер использует его как расовое и национальное клеймо. Для него «дети дьявола» — это буквальная характеристика современных ему евреев, из которой он выводил жесткие политические призывы (сжигать синагоги, изгонять).
У современных православных апологетов (XXI век) риторика полностью развернута внутрь самого христианского общества. Как поясняет митрополит Иларион (Алфеев) и авторы библейского портала «Экзегет», цель Христа была не проклясть и заклеймить, а заставить оппонентов заглянуть внутрь себя, осознать, чью волю они исполняют в момент злобы. Сегодняшняя Православная церковь официально декларирует, что слова Христа не относятся к еврейскому этносу. Митрополит Иларион подчеркивает, что адресаты этих слов — узкая группа иерусалимских лидеров I века, а не весь народ тогда и, тем более, не евреи сегодня. Для Лютера же это было вечным проклятием всей нации. Современные апологеты пытаются перевести этот текст в область личной аскезы, утверждая, что «ребенок дьявола» — это любой человек, совершающий грех лжи и ненависти, независимо от его национальности. Консервативная мысль делает все возможное, чтобы сгладить углы этого исторического разлома.
Но за этими поздними пастырскими маневрами историческая критика видит попытку затушевать изначальную реальность: Оппонент, Златоуст и Лютер сходятся в одном общем смысле слова «непринятие». Они все обвиняют Израиль в духовной глухоте к «истине». Однако секулярная наука заставляет нас разделить этот феномен на два неравных уровня. Еврейский мир действительно частично, ограниченно отверг галилейского проповедника как своего Мессию, поскольку он не выполнил ясных пророческих требований. Но главное, фундаментальное неприятие заключалось в совершенно ином качестве: иудеи отказались принять человека как Бога и Богочеловека. Они защищали не дьявола — они до конца защищали Первую заповедь Моисея от того, что для них являлось чистым кощунством.


         В заключение приведем удивительно выразительный отрывок из книги выдающегося мыслителя Серебряного века Василия Розанова «Темный лик», где он выступает в защиту евреев, которых христианская традиция веками сурово судит за «непринятие» Иисуса Христа:
«Жители ведь признали Иисуса "Илиею воскресшим" — и только удерживались признать "Богом", помня слова: "Да не будут тебе Бози инии разве Мене". Последние слова были для евреев национальные слова, с Синая. Им поколебаться в них было невозможно... Возможно ли было, чтобы площадь, толпа, а наконец и ответственные вожди Израиля признали Его Мессиею, и притом до Воскресения?! Если Фоме, близкому ученику, было позволительно усомниться, чего же требовать от толпы народной? Да и Фома судил после воскресения, увидя осязательно Воскресшего. А Израилю приходилось изменить "да не будут тебе Бози инии" ранее воскресения. Если бы Христос не воскрес, и мы усомнились бы, Мессия ли Он. Но ведь Он не воскрес до воскресения: за что же было судить Израиля, воскликнувшего о человекообразном Чудотворце: "Он Илия, сошедший с неба, Иоанн оживший: но Сын Божий — о таком не слышали ни от Моисея, ни от пророков". Заметим, что у пророков и в псалмах есть об "отрасли Давида", "Отроке", "овце, ведомой на заклание". Но определительного учения, и даже термина о "Сыне Божием" — нет иначе, чем в смысле, что все люди суть "сыны Божии"? Таким образом, евреи остановились принять нечто неслыханное, невозможное, невероятное, противоречащее и "Аз есмь Господь Бог Твой", и "не будут тебе Бози инии разве Мене". ...Еще раз настаиваю: если Фома ошибся — позволено ошибиться и Израилю. А если Израилю позволено ошибиться... безвинны. Безвинная мука есть... ...я думаю и уверен, что тайна их гонения лежит именно в загадочных сторонах Евангелия...»

     Трагедия непринятия Иисуса его собственным народом была вызвана не «отсутствием запроса на Истину» и не «сатанинской слепотой» слушателей. Исход этого столкновения определила прямо противоположная сила: сверхчеловеческая, фанатичная верность Израиля Истине своего Завета.
     Вглядываясь в этот затянувшийся на два тысячелетия спор, исследователь вынужден признать: у иудеев I века не было ни единого законного основания поступить иначе. Они остались верны Первой заповеди Моисея и Единому Богу, Который не делит свою славу ни с кем. Отказавшись признать Творца Вселенной в распятом  человеке, еврейский народ проявил себя не как сборище отступников, а как строгий, неподкупный страж веры отцов. Христианство ушло в языческий мир, создав свой великий космический догмат о воплощенном Боге, но продолжать винить евреев в том, что они отказались нарушить Синайский завет ради этого шага — означает полностью расписаться в слепоте перед законами истории и фундаментальной логикой человеческой психологии. Решать, чья сторона в этом историческом споре сохранила верность истинному Богу — Оппонента или хранителей Торы, — остается самому читателю.