Министерство Абсурда. Налоговая инспекция Галактик

Феникс Фламм
Министерство Абсурда. Налоговая инспекция Галактики


Пролог. Мир, которому выставили счёт
1.
Андерс Волд занимал пост Генерального секретаря ООН одиннадцать лет. Это, конечно, был уже перебор. Должность, которую никто не хотел, выпала ему, потому что все остальные отказались. Шёл 2045 год. Мир доживал свой срок в режиме вечных черновиков.

Волд помнил, каким был мир раньше. Не хорошим — просто другим. Тогда войны ещё заканчивались. Тогда саммиты ещё что-то решали. Тогда бюрократия была инструментом, а не смыслом.

Теперь бюрократия стала воздухом. Её не замечали, но без неё задыхались.

2.
К 2040-му году человечество изобрело идеальную форму существования: бесконечное согласование.

Санкции вводили в 14 чтений. Отменяли в 22. Новые санкции — в 8. Войны шли по регламенту, утверждённому ещё в 2035-м. Документ назывался «Временный порядок ведения вооружённых конфликтов на период глобальной нестабильности». «Временный» стал постоянным восемь лет назад.

Война больше не была ужасом. Она была процедурой.

Проливы и заливы — Босфор, Ормузский, Малаккский, Гибралтар — превратились в многостраничные юридические лабиринты. Каждый квадратный километр воды имел свой статус: «территориальные воды», «зона ответственности», «акватория совместного патрулирования», «нейтральные воды с правом прохода», «нейтральные воды без права прохода», «воды, требующие дополнительного согласования». Последняя категория занимала 40% мирового океана.

— Мы контролируем всё, — сказал как-то Волду его помощник. — Кроме того, что происходит.

Андерс Волд кивнул. Он знал. Он подписал половину этих документов. Не потому, что верил в них. Потому что подписание документа было его работой. Если он не подпишет — придёт другой. И подпишет.

Он стал генсеком в 2034-м. Швед. Нордическое лицо, вечная усталость в глазах, привычка поправлять очки перед тем, как сказать что-то важное. Его называли «последним человеком, который пытался». Теперь не называли никак. Он просто был. Как мебель.

3.
Рабочий день Волда начинался в 8:00. Заканчивался — никогда.

У него было три телефона. Красный — связь с военными. Синий — с Совбезом. Белый — личный. На белый никто не звонил.

Его кабинет в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке был стерильно чистым. Никаких личных вещей. Только флаг, портрет предшественника (Волд не помнил его имени) и стопка бумаг, которая росла быстрее, чем он успевал читать.

Каждое утро помощница — женщина лет пятидесяти, которую звали Эстер, единственный человек, называвший его по имени — приносила свежие отчёты.

— Что сегодня? — спрашивал Волд.

— Очередной раунд переговоров по Босфору. Турция требует пересмотра статуса пролива. Россия угрожает выходом из соглашения. НАТО проводит учения. Иран направляет корабли для наблюдения.

— Обычное утро.

— Обычное.

Волд подписывал документы. Их было 47. 12 — о продлении санкций. 8 — о гуманитарных коридорах в Африке. 5 — о климатических беженцах. 3 — о кибератаках на энергосети. Остальные — «разное». В «разном» были назначения, отставки, поздравления, соболезнования, запросы на финансирование, жалобы, апелляции и один запрос от жителя Невады, который требовал, чтобы ООН официально признала, что Луна — это голограмма.

Волд подписал и его. Потому что была процедура. На каждый запрос полагался ответ.

4.
Мир, которым управлял Волд, был миром неразберихи, упакованной в папки с грифом «секретно».

Никто не знал, сколько действующих международных договоров существует. Цифра колебалась от 15 до 300 тысяч, в зависимости от того, считать ли просроченные и забытые. Никто не знал, какие санкции действуют в данный момент. Последний раз их сводку составляли в 2036-м. С тех пор 47 стран ввели 312 новых пакетов. Отменили 89. Заменили одни другими. Запутались.

Волд однажды попросил юристов составить актуальный список. Юристы попросили 80 миллионов долларов и 12 лет. Проект закрыли.

Бюрократия стала самовоспроизводящейся машиной. Она больше не обслуживала политику. Она сама была политикой. Заседания проводились ради заседаний. Документы писались ради документов. Войны начинались потому, что «так было предусмотрено планом».

Саммиты. Бесконечные конференции. Климатический саммит в Осло. Экономический в Давосе. Саммит по продовольственной безопасности в Найроби. Саммит по миграции в Стамбуле. Саммит по кибербезопасности в Таллине. И даже Саммит по саммитам в Женеве (Волд там председательствовал).

На каждом саммите принимали декларации. Декларации никто не выполнял. Через год принимали новые декларации, которые отменяли старые. Через год — третьи, которые возвращали первые.

— Это бессмысленно, — сказал однажды Волд своему заместителю.

— Это система, — ответил тот.

— В чём разница?

— В системе есть зарплата.

Волд не нашёлся, что ответить.

5.
Войны давно шли по расписанию.

Это не было секретом. Просто об этом не говорили вслух.

В 2035 году, после третьей войны в Персидском заливе, великие державы устали. Они подписали «Рамочную конвенцию по управлению вооружёнными конфликтами». Документ объёмом 840 страниц регламентировал всё: от максимальной продолжительности боевых действий (6 месяцев) до допустимого числа жертв (не более 5 тысяч с каждой стороны, после чего обязательное прекращение огня).

Военные называли это «войной по регламенту». Журналисты — «войной в рассрочку». Народ — «мыльными войнами».

Каждый конфликт проходил одни и те же стадии: обострение, ультиматум, ввод войск, боевые действия, переговоры, перемирие, новый саммит, новый договор, новая передышка до следующего обострения.

Цикл занимал 3-4 года. Как Олимпийские игры. Только вместо медалей — территории. Вместо гимна — звук сирен.

Волд наблюдал это все 11 лет. Он видел, как люди перестали бояться. Не потому, что война стала безопасной. А потому, что она стала привычной. Как дождь. Как налоги. Как новости о чьей-то смерти за завтраком.

— Мы привыкли к катастрофам, — сказал он однажды Эстер. — К любой. Кроме одной.

— Какой?

— К той, которую не можем объяснить.

Эстер не поняла. Волд не мог объяснить. Он и сам толком не знал, что имел в виду.

6.
Утро 17 марта 2045 года было самым обычным утром пятницы.

Волд сидел за столом. Кофе остыл. Отчёты лежали стопкой. 47 документов ждали его подписи.

Эстер вошла без стука — она могла.

— Андерс, — сказала она. Голос был странный. Волд поднял голову.

— Что?

— Нам пришло письмо.

— От кого?

— Я не знаю. Отправитель: «Галактическая налоговая инспекция». Тема: «Уведомление о задолженности цивилизации уровня 0.7».

Волд снял очки. Протёр их. Надел обратно.

— Это шутка, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Я проверила. Сертификаты подлинности. Электронная подпись — 4096-битное шифрование. IP-адрес отправителя не определяется. Физически не существует.

— Технический советник?

— Сказал, что это не вирус. Но и не похоже на реальное письмо.

— Военная разведка?

— Не могут определить источник. Говорят, такого адреса нет ни в одной сети. Ни земной, ни спутниковой. Его просто... не существует.

— Тогда это хакеры, — сказал Волд. — Очень хорошие хакеры. Или очень плохие шутники.

Эстер промолчала. Она знала, что Волд не верит в то, что говорит. Он просто заполняет паузу. Это была его привычка — говорить что-то, пока мозг переваривает информацию.

— Покажи письмо, — сказал он.

Эстер развернула экран. Волд начал читать.

«УВЕДОМЛЕНИЕ О ЗАДОЛЖЕННОСТИ ЦИВИЛИЗАЦИИ УРОВНЯ 0.7
Кому: Правительство планеты Земля
От: Галактическая налоговая инспекция, отдел по работе с молодыми цивилизациями
Счёт №: ГИ-8472-ЗМ-001984-07
Дата выставления: 17.03.2045 (по земному летоисчислению)
Способ доставки: автоматический (электронный канал связи №;0, приоритет — «младенческая цивилизация»)
Уважаемые налогоплательщики, временно не вышедшие в космос!
Ваш платёж по счёту №;ГИ-8472-ЗМ-001984-07 просрочен на 131;земной год и;11;месяцев.
Задолженность по основному платежу:
6;047;225;488 (шесть миллиардов сорок семь миллионов двести двадцать пять тысяч четыреста восемьдесят восемь) галактических кредитов.
Пени за просрочку (0,5;% за каждый стандартный цикл):
1;200;004;000 галактических кредитов.
Штраф за нарушение порядка регистрации цивилизации (статья;14.2.1;ГНК):
999;999;999 галактических кредитов.
Общая сумма к оплате:
8;247;229;487 галактических кредитов.
Срок уплаты:
30 стандартных циклов 12 (двенадцать) земных месяцев с момента получения уведомления.
Реквизиты для оплаты:
Получатель — Галактическая налоговая инспекция
Счёт №;ГН-00-8472-ЗМ-ГАЛ-1895
Код банка — МЛЕЧНЫЙ;ПУТЬ-ЦЕНТР
Назначение платежа — «Погашение задолженности молодой цивилизации уровня;0.7, без;права на переселение»
Принимаемые формы оплаты:
— галактические кредиты;
— любые материальные ценности (золото, нефть, айфоны;— в порядке убывания ценности);
— интеллектуальная собственность;
— трудовые ресурсы (рабочие особи, желательно добровольные);
— иные формы — по;согласованию с сектором взысканий.
В случае неуплаты возможны меры принудительного взыскания согласно статье;7;ГНК: блокировка активов, квотирование солнечного света, частичная реквизиция Луны, а;при повторных нарушениях;— конфискация планеты с последующей перепрофилизацией под туристический астероид.
Основание для регистрации:
Автоматическая фиксация радиосигнала цивилизации.
Дата регистрации: 7 мая 1895 (земное летоисчисление).
Характер сигнала: «радиопередача;А.С.;Попова».
Статус: «с тех пор болтают без;умолку».
Контакты для связи:
Галактическая налоговая инспекция, отдел по;работе с молодыми цивилизациями.
Канал связи — электронный (автоматическая маршрутизация).
Время ответа на запрос — не более;1;стандартного цикла (12;земных дней).
С уважением,
Отдел по;работе с молодыми цивилизациями
Галактическая налоговая инспекция
Приложение: Галактический налоговый кодекс, 37;284;109;страниц, файл;1;из;1.
Данное уведомление сформировано автоматически. Ответы на него не;требуется — гораздо эффективнее просто заплатить.»

7.
Первая строка. Вторая. Третья.

Он читал медленно. Перечитывал цифры. Шесть миллиардов. Восемь миллиардов. Пени. Штрафы.

— 131;год и;11;месяцев, — сказал он. — Это много. Можно отложить. Созвать комиссию. Перенести на следующий бюджетный цикл.

— Андерс, — тихо сказала Эстер. — Читайте дальше.

Он прочитал дальше вслух:

«Срок уплаты.
Тридцать стандартных циклов с момента получения уведомления. В пересчёте на земное летоисчисление — двенадцать месяцев».

Волд замер.

— Год, — сказал он. — Они дают нам всего год?

— Да.

— Это не шутка.

— Похоже на то.

Волд дочитал письмо до конца. До подписи. До голограммы существа с четырнадцатью руками. До примечания: «Данное уведомление сформировано автоматически. Ответы на него не требуются. Оплата является подтверждением получения».

Он отложил планшет. Снял очки. Посмотрел на Эстер.

— Это бред, — сказал он.

— Я знаю.

— Восемь миллиардов галактических кредитов это сколько долларов?

— Я не знаю. Но вероятно это будет астрономическая сумма.

— Мы не можем заплатить. У нас сейчас пандемия на подходе и переезд в новый офис.

— Знаю.

— И они дают нам год.

— Да.

Волд встал. Подошёл к окну. За стеклом — Нью-Йорк. Обычный утренний Нью-Йорк. Машины ехали. Люди шли на работу. Кто-то покупал кофе. Кто-то опаздывал на метро. Мир жил своей обычной жизнью. И этот мир ещё не знает, что ему только что выставили счёт.

— Эстер, — сказал Волд, не оборачиваясь.

— Да?

— Что говорят астрономы?

— Какие астрономы?

— Те, которым я велел смотреть в телескопы.

— Вы никому не велели. Вы только что прочитали письмо. Вы даже не позвонили техническому советнику. Вы просто смотрите в окно уже три минуты.

Волд обернулся.

— Три минуты?

— Да.

— Мне показалось, прошёл час, — сказал он.

— Вам показалось.

Волд вернулся за стол. Сел. Посмотрел на планшет. Письмо всё ещё было открыто.

— Это не может быть правдой, — сказал он. — Это просто... кто-то пошутил. Хакеры. Или новый вид мошенничества. Или рекламная акция. Или...

— Или, — перебила Эстер, — это правда.

— Вы в это верите?

— Я не знаю, во что верить. Но я знаю, что письмо настоящее. Настолько, насколько может быть настоящее письмо, которое пришло из ниоткуда и которое содержит приложение. Объём файла Галактического налогового кодекса — тридцать семь миллионов двести восемьдесят четыре тысячи сто девять страниц. Вес — примерно один целых восемь десятых терабайта.

— Сколько? — Волд даже перестал моргать.
— Один и восемь терабайта, сэр. Сжато.
— …А разжато?
— Порядка сорока петабайт. Я случайно попыталась открыть — наш сервер попросил политическое убежище.

Волд помолчал.

— Позвоните в Совет Безопасности, — сказал он. — Скажите, что у меня есть вопрос. Срочный.

— Какой вопрос?

Волд посмотрел на письмо. На цифры. На голограмму с четырнадцатью руками. На срок — один год.

— Спросите, кто из них знает, как платить налоги инопланетянам. И какой сейчас курс галактического кредита к доллару?

Эстер вышла.

Волд остался один.


8.
Он взял остывший кофе. Сделал глоток. Кофе был горьким. Как всегда.

Он перечитал письмо в последний раз. Полностью. От первого слова до последней точки.

И перевел взгляд на стол.

Рядом — 47 подписанных отчётов. О климате. О беженцах. О санкциях. О проливах. О войнах.

О мире, который только что узнал, что его существование стоит денег. И оплатить их нужно через год.

Андерс Волд, Генеральный секретарь ООН, человек, который подписал за свою карьеру уже десять тысяч документов, которые ничего не изменили, сидел и смотрел на письмо.

Смутное чувство подсказывало, что это начало чего-то абсолютно нового.

Волд закрыл планшет.

Он не позвонил астрономам. Он не попросил спутники навестись на дальнюю орбиту. Он не запросил данные с телескопов.

Он всё ещё думал, что это шутка.

Очень плохая. Очень дорогая. Очень... не вовремя.

Но шутка.

Эстер вернулась через пять минут.

— Все беспокоятся о вашем здоровье. Совет Безопасности соберётся через час, — сказала она. — Они спросили, насколько это срочно.

— И что вы ответили?

— Сказала, что речь идёт о существовании планеты.

Волд кивнул.

— Хороший ответ. Как обычно. Не стоит их волновать заранее.

Он встал. Поправил галстук. Посмотрел в зеркало. На себя. На уставшие глаза. На седину в висках.

— Эстер, — сказал он.

— Да?

— Если это правда... если это не шутка... что мы будем делать?

Эстер помолчала.

— Не знаю, Андерс. Но у нас есть год. Это больше, чем ничего.

Волд посмотрел на письмо. На экране всё ещё горели цифры. 8 миллиардов. 12 месяцев. Конфискация планеты.

— Год, — повторил он. — Против галактической налоговой.

— Да.

— Хорошо. — Он взял пиджак. — Пойдёмте. Посмотрим, кто из них умеет шутить лучше, чем эти... инопланетяне.

Он вышел в коридор.

За его спиной на столе осталось письмо. И 47 аккуратно подписанных отчётов.
Потому что Андерс Волд всё ещё думал, что это шутка.

Он ошибался.
Глава 1 Совет Безопасности
1.
Совет Безопасности ООН собрался через час. Не потому, что все бросили дела — потому что все дела можно было просто бросить. Мир, в котором живёт человечество, устроен так: когда генсек говорит «срочно», все находят время. Даже китайцы. Даже американцы. Даже русские, у которых сейчас был полдень пятницы, а пятница в Москве — священное время для долгих обедов.

Представитель России, семидесятисемилетний дипломат по фамилии Морозов, вошёл в зал с неизменной папкой и неизменным выражением лица — «я всё знаю заранее и ничего не одобряю». Он был циником. Он был профессионалом. Он пережил шесть генсеков и двенадцать кризисов. Ничто не могло его удивить.

Сегодня он ошибся.

Представитель США, Линда Харрисон, была гораздо моложе. Сорок четыре года. Карьерный дипломат, бывший советник по национальной безопасности. Она говорила быстро, резала правду-матку и ненавидела, когда кто-то тратил её время. Она вошла в зал с планшетом в руке и кофе в термокружке.

— У меня через два часа встреча с госсекретарём, — сказала она вместо приветствия. — Давайте быстро.

Представитель Китая, Вэй Чжэн, был классическим продуктом китайской дипломатической школы. Безупречный костюм. Безупречная выдержка. Безупречное непонимание английского, когда это было выгодно. Он сел на своё место, разложил бумаги и замер. Ждал.

Британия, Франция — постоянные члены. Плюс ротация: Германия, Япония, Индия, Бразилия, Нигерия, ещё несколько стран, которые сегодня были «приглашёнными». Всего — пятнадцать мест за круглым столом. Пятнадцать человек, которые представляли девять целых девятьсот девяносто девять тысячных миллиардов.

Никто не знал, зачем их собрали.

2.
Волд вошёл ровно в 10:00.

Он не любил опаздывать. Опоздания — это неуважение. А неуважение в его работе было роскошью, которую он не мог себе позволить. Он шёл медленно, держа в руке планшет с письмом. Никаких бумаг. Никаких папок. Только планшет.

Он сел во главе стола. Посмотрел на пятнадцать лиц. На Морозова с его вечной папкой. На Харрисон с её кофе. На Вэя с его каменным лицом.

— Господа, — сказал он. — У нас проблема.

Морозов чуть приподнял бровь. Это был его максимум удивления.

— Я получил письмо, — продолжил Волд. — Сегодня утром. По электронной почте. От организации, которая называет себя «Галактическая налоговая инспекция».

Тишина. Не та тишина, когда все потрясены. Та тишина, когда все думают, что ослышались.

— Простите? — сказала Харрисон. — Галактическая что?

— Налоговая инспекция, — повторил Волд. — Я знаю, как это звучит.

— Это звучит как бред, — сказал Морозов. — Вы нас собрали из-за спама?

— Я собрал вас, — Волд говорил спокойно, почти монотонно, — потому что письмо прошло проверку. Технический советник подтвердил: это не вирус. Военная разведка не может определить источник. Электронная подпись подлинная. Сертификаты — настоящие.

— Хакеры, — сказала Харрисон. — Китайские. Или русские. Или северокорейские.

— Хакеры не могут создать IP-адрес, которого не существует, — ответил Волд. — Хакеры не могут зашифровать письмо так, чтобы наша разведка не смогла его взломать. Хакеры не могут... — он запнулся, — ...приложить к письму документ объёмом 37 миллионов страниц.

— 37 миллионов? — переспросил Вэй Чжэн. Впервые подал голос.

— Галактический налоговый кодекс. Прилагается к уведомлению. На всех языках. Включая китайский.

Вэй замолчал. Это была его версия удивления.

3.
Волд развернул планшет. Вывел письмо на большой экран.

— Я зачитаю. Кратко.

Он читал. Цифры. Сроки. Пени. Штрафы. Конфискация планеты.

Зал слушал молча.

Когда он закончил, Харрисон первой нарушила тишину.

— Речь идет о восьми миллиардах галактических кредитов, — сказала она. — Это... совсем немного

— Мы пока не знаем сколько это, но думаю, что если налоги не платили более 100 лет, эта сумма может быть внушительна, — уточнил Волд.

— И они дают нам год.

— Да.

— А что будет, если мы не заплатим?

Волд перечитал последний абзац.

— «Конфискация планеты».

— То есть они хотят... забрать Землю?

— Да.

— Кто? — спросил Морозов. — Кто хочет забрать Землю?

— Галактическая налоговая инспекция.

— Это не ответ. Кто за ней стоит? Какая цивилизация? Какая армия? Какое у них оружие?

— Мы не знаем, — сказал Волд. — Мы ничего не знаем. Мы знаем только то, что написано в письме.

— И вы ему верите? — Морозов усмехнулся. — Андерс, вы серьёзно? Какое-то письмо из интернета, и вы уже готовы поверить, что инопланетяне требуют с нас налоги?

— Я не верю, — сказал Волд. — Я проверяю.

— Как?

— Я отправил запрос военным. Попросил навести спутники на дальнюю орбиту. Проверить, нет ли там чего-нибудь необычного.

— И? — спросила Харрисон.

— Результаты будут через несколько часов. Но я хотел, чтобы вы знали раньше.

— Знать что? — спросил представитель Британии. — Что какой-то хакер прислал нам счёт на восемь миллиардов непонятно чего?

— Знать, — Волд посмотрел на него, — что если это не хакер, у нас есть год.

4.
Дискуссия длилась два часа.

Морозов настаивал, что это мошенничество. «Классическая «схема Долиной», — говорил он. — Вам звонят, представляются банком, говорят, что у вас долг. Здесь то же самое. Только масштаб побольше».

Харрисон предлагала провести расследование. «Мы должны понять, кто за этим стоит. Китай? Россия? Илон Маск? Кто угодно».

Вэй Чжэн хранил молчание. Он слушал. Он взвешивал. Он не верил, но и не отрицал. Китайская дипломатия не терпит поспешных выводов.

Представитель Франции спросил: «А что, если это правда?» Зал замолчал.

— Если это правда, — сказал Волд, — мы должны решить, как платить.

— Мы не можем платить, — сказала Харрисон. — У нас нет их денег.

— Тогда мы должны договориться.

— С кем? С призраками?

— С теми, кто прислал письмо.

— А если они не хотят договариваться?

— Тогда мы потеряем планету.

Тишина.

— Это безумие, — сказал Морозов. — Мы обсуждаем письмо из интернета, как будто это ультиматум инопланетного вторжения.

— А если это он и есть? — спросил Волд.

Никто не ответил.

5.
В 12:15 зазвонил красный телефон Волда. Прямая линия с военными.

Он взял трубку. Слушал минуту. Не сказал ни слова. Положил.

— Спутники что-то нашли, — сказал он.

— Что? — спросила Харрисон.

— Объект. За орбитой Луны. Чёрный. Размером с Нептун.

— Чего? — Морозов встал. — Какой Нептун? Откуда?

— Не знаю. Военные говорят, его точно не было еще три дня назад. Просто туда редко заглядывают. Появился из ниоткуда. Не двигается. Не излучает. Просто висит.

— Может, ошибка?

— Три разных спутника. Три разные системы. Одна и та же координата.

Волд включил экран. Чёрное пятно на фоне звёзд. Никаких деталей. Просто — отсутствие света.

— Это их корабль? — спросил представитель Японии.

— Или их здание, — сказал Волд. — Или их офис. Я не знаю.

— Что будем делать? — спросила Харрисон.

Волд посмотрел на Морозова. Тот молчал. Папка лежала на столе неоткрытой. Впервые за одиннадцать лет Морозов не знал, что сказать.

— Есть предложения? — спросил Волд.

Молчание.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я предлагаю план.

6.
План Волда был прост. До абсурда прост.

— Мы не можем заплатить, — сказал он. — Мы не можем воевать. Мы не можем игнорировать. Мы можем только говорить.

— С кем? — спросил Морозов.

— С ними. Мы отправим ответное письмо.

— На каком языке?

— На их. У нас есть кодекс. 37 миллионов страниц. В нём должны быть правила ведения переписки. Мы найдём. Мы изучим. Мы ответим.

— Сколько времени это займёт?

— Полгода. Может быть, больше.

— У нас год.

— Значит, будем работать быстрее.

Харрисон покачала головой.

— Это безумие. Мы не знаем их логику. Не знаем их ценности. Не знаем, что они считают оскорблением. Одно неверное слово — и они конфискуют планету раньше срока.

— А что вы предлагаете? — спросил Волд. — Ядерный удар по чёрному шару? Переговоры через соцсети? Молитвы?

Харрисон промолчала.

— Я предлагаю, — сказал Волд, — сделать то, что мы умеем лучше всего. Бюрократию. Мы создадим комитет. Мы изучим кодекс. Мы найдём дыры. Мы подадим апелляцию. Мы попросим отсрочку. Мы будем тянуть время. А пока будем тянуть — будем искать другие способы.

— Какие? — спросил Вэй Чжэн.

— Не знаю. Но год — это не вечность. Нам нужно начать. Предлагаю голосовать.

Совет Безопасности проголосовал. 14 «за». Один «против» — США.

Харрисон сказала: «Я не могу поддержать это безумие без санкции Вашингтона. Я передам ваше предложение президенту».

Волд кивнул. Он знал, что президент США согласится. Потому что у него не было другого выбора.

Заседание закончилось в 13:45.

Волд остался один в пустом зале.

7.
Он смотрел на экран. Чёрный шар размером с Нептун. Точка в космосе, которая изменила всё.

— Эстер, — сказал он в пустоту.

— Да? — она стояла в дверях.

— Найдите лучших юристов. Лучших лингвистов. Лучших математиков. Лучших физиков. Лучших…таксистов. Соберите команду.

— Какую команду?

— Ту, которая будет читать 37 миллионов страниц налогового кодекса.

— Сколько человек?

— Не знаю. Много. Всех, кого найдёте.

— Бюджет?

— Любой.

— Срок?

— Вчера.

Эстер кивнула и вышла.

Волд остался один. С чёрным шаром на экране. С письмом на планшете. С восемью миллиардами людей, которые ещё не знали, что их существование стоит денег.

— Год, — сказал он вслух. — Всего один год.

Он встал. Поправил галстук. Выключил экран.

И пошёл готовить мир к тому, что его привычная реальность только что закончилась.

А новая — с налогами, чёрными шарами и галактической бюрократией — только начиналась.

Он понимал, что самое страшное впереди.

Но он ещё надеялся на великую мощь земной бюрократии.
Глава 2 Цифры
1.
Комитет по изучению галактического налогового кодекса собрался в Женеве на пятый день после получения письма. Волд назвал его «Рабочая группа по межзвёздным обязательствам» — звучало скучно и официально, чтобы журналисты не заинтересовались раньше времени.

В группу вошли лучшие: профессор Дэвид Коэн (международное право), лауреат Нобелевской премии по физике Хироки Танака (энергетика), бывший министр финансов Германии Клаус Вебер (экономика) и тридцать шесть других экспертов. Им дали три недели, чтобы ответить на один вопрос: что такое галактический кредит и можем ли мы его заплатить?

— Через три недели я выхожу к миру, — сказал Волд на первом заседании. — Я должен знать, что сказать.

Эксперты разошлись по своим аудиториям. Три недели — это мало. Но они привыкли работать в режиме цейтнота. Кризисы не ждут.

2.
Ответ пришёл на четырнадцатый день.

Хироки Танака, маленький, сутулый японец с вечно взъерошенными волосами, вошёл в кабинет Волда без стука. В руках у него был планшет. Лицо — серое.

— Мы поняли, что такое галактический кредит, — сказал он.

— И? — Волд отложил бумаги.

— Это единица энергии. Один кредит — это энергия, необходимая для перемещения одного атома водорода на один световой год в вакууме.

Волд подождал. Танака молчал.

— В цифрах? — подсказал Волд.

Танака повернул планшет.

— В пересчёте на наши единицы... один кредит — примерно 1,7 ; 10;; джоулей. Это в двести раз больше, чем вся энергия, которую человечество выработало за всю свою историю. За всю историю, мистер Волд. От первого костра до последней электростанции.

Волд снял очки.

— И это только один кредит?

— Один кредит, — подтвердил Танака. — А нам нужно 8,2 миллиарда.

В комнате повисла тишина. Волд медленно надел очки.

— То есть даже если мы превратим в энергию всё — всё, что у нас есть, — мы не сможем набрать и одного процента от одного процента долга?

— Ну кое-что сможем, — сказал Танака. — Я посчитал. Если мы сожжём все запасы угля, нефти, газа, урана, тория, если мы используем всю геотермальную, солнечную, ветровую энергию, если мы разберём на атомы всю планету — кору, мантию, ядро — и превратим массу в энергию по формуле Эйнштейна... мы получим примерно 5 миллиардов кредитов.

— Пять миллиардов, — пробормотал Волд. Это стоимость нашей планеты, а нам выставляют счет на восемь с лишним.

— Да. И это, если разобрать планету полностью. Если мы перестанем существовать. Атом за атомом. Тогда мы сможем заплатить чуть больше половины долга. Останется ещё три миллиарда.

Волд снял очки снова. Протёр их. Посмотрел на Танаку. Тот не шутил.

— То есть мы не можем заплатить даже ценой собственного уничтожения?

— Не можем, — сказал Танака. — Потому что, чтобы разобрать планету на атомы, нужна энергия. Замкнутый круг. Мы потратим больше, чем получим. Это простая физика.

Волд встал. Подошёл к окну. Женева, спокойная, размеренная, не знающая, что её только что приговорили к цифре.

— Никому не говорите, — сказал он. — Пока.

— Конечно.

Танака вышел. Волд остался один.

3.
Через три дня пришёл экономист Клаус Вебер.

— У меня хорошие новости, — сказал он с порога.

Волд поднял голову.

— Правда?

— Если считать в деньгах — мы должны примерно 8,2 миллиарда триллионов долларов. Но это если переводить кредиты в доллары по нашей примитивной шкале. А если считать в ресурсах...

— Что если считать в ресурсах?

Вебер развернул график.

— Вся земная экономика — это примерно 100 триллионов долларов в год. Чтобы накопить 8,2 миллиарда триллионов, нам нужно работать 82 миллиона лет. Не тратя ничего на еду, войну, медицину. Просто производить и отдавать.

— Это плохие новости, Клаус. А вы говорили, что есть другие.

— Хорошие новости в том, что я нашёл способ заплатить меньше.

— Как?

— Мы можем заплатить не деньгами. Статья 13.4.7 — иные формы. Технологии, территории, ресурсы. Если мы отдадим им, скажем, Марс...

— Но Марс не наш. Мы до сих пор не основали там колонию и даже не воткнули флаг.

— Формально — да. Но они этого не знают. В галактическом праве нет понятия «формальной принадлежности». Есть понятие «фактического контроля». Мы контролируем Марс? Нет. Но мы можем сказать, что контролируем. Мы даже воевали с ним и победили, вспомните «Войну миров». Пришлем им отчеты наших зондов, наши фильмы, «Марсианина» и прочие. Уверен, они проверять не будут — у них нет разведки на Марсе.

— Вы предлагаете врать налоговой?

— Я предлагаю использовать все возможные дыры в кодексе. Их много. Я нашёл 47.

Волд посмотрел на Вебера. Немец говорил серьёзно.

— Какие есть еще дыры?

— Например, можно зайти с другой стороны, статья 8.2.3: «При оценке имущества должника учитываются только активы, находящиеся в пределах его звёздной системы, подтверждённые актом инспекции». У них нет акта инспекции. Они нас не инспектировали. Значит, на бумаге у нас нет активов.

— То есть мы бедные?

— По их документам — да. У нас нет ничего. Ноль активов. Ноль доходов. Ноль имущества.

— И что это даёт?

— Это даёт нам возможность говорить о статусе банкрота. Если у тебя нет активов, ты не можешь платить. Долг списывается. Или реструктуризируется.

Волд задумался.

— Это работает?

— На Земле — да. В галактике — не знаю. По идее их законы должны быть более совершенными. Кодекс не запрещает. Но и прямо не разрешает. Серая зона.

— Будем пробовать, — сказал Волд. — Готовьте документы.

4.
На восемнадцатый день после получения письма произошло то, чего Волд боялся больше всего.

Объект приблизился к орбите Земли.

Не корабль в привычном смысле. Не станция. Не астероид. Что-то огромное, чёрное, идеально гладкое и непонятное. Одним словом, Галактическое налоговое возмездие. Оно висело за Луной, закрывая звёзды. Спутники зафиксировали его в 3:15 утра по Гринвичу.

Первым забил тревогу американский военный спутник. Через минуту — русский. Через два — китайский. К 4:00 утра объект был подтверждён тремя независимыми системами.

Размер: примерно 50 000 километров в диаметре. Чуть меньше Нептуна. Чуть больше Земли.

В 4:30 Волду позвонил председатель Объединённого комитета начальников штабов США.

— Она там, — сказал генерал. — Мы не знаем, откуда она взялась. Мы не знаем, как она там оказалась. Но оно там.

— Она движется? — спросил Волд.

— Нет. Просто висит на месте. Эта ваша налоговая выглядит точно как Звезда Смерти, только раз в сто больше.

— У нее есть оружие?

— Не знаем. Она ничего не излучает. Ни тепла, ни радиации, ни сигналов. Просто чёрное пятно.

— Это точно они?

— Думаю, да.

Волд положил трубку. Посмотрел на часы. 4:32. За окном — темнота. Где-то там, за Луной, висит объект размером с планету. И никто не знает, что внутри.

— Эстер, — сказал он в пустоту.

Она вошла почти сразу. Не спала. Как и он.

— Я знаю, — сказала она.

— Отмените всё. Завтра — пресс-конференция. Я должен сказать им.

— Вы уверены?

— Нет. Но если я не скажу — скажут другие. А другие скажут хуже.

Эстер кивнула и вышла.

5.
Пресс-конференция началась в 10:00 утра по женевскому времени.

Зал был переполнен. Журналисты со всего мира — от CNN до «Аль-Джазиры», от «Синьхуа» до «России-1». Камеры, микрофоны, прожекторы. Лица — напряжённые, жадные, испуганные.

Волд вышел на трибуну ровно в 10:00. Без опозданий. Без бумажек. Только планшет и флаг ООН за спиной.

— Уважаемые представители средств массовой информации, — начал он. — Я здесь, чтобы ответить на вопросы, которые волнуют всех. Я буду краток. Потом — вопросы.

Он перечислил факты. Холодно. Чётко. Как доклад.

— Пятнадцать дней назад ООН получила уведомление от организации, называющей себя «Галактическая налоговая инспекция». Содержание уведомления: Земля имеет задолженность по налогам в размере 8 247 228 487 галактических кредитов. Срок уплаты — двенадцать месяцев. В случае неуплаты — конфискация планеты.

В зале — тишина. Кто-то ахнул, но сразу замолчал.

— Мы создали рабочую группу из ведущих учёных и юристов. Группа установила, что один галактический кредит эквивалентен энергии, в двести раз превышающей всю энергию, выработанную человечеством за всю историю.

Тишина стала другой. Тяжёлой.

— Общая задолженность в 8,2 миллиарда кредитов... — Волд сделал паузу. — ...в 1,6 триллиона раз превышает все энергетические ресурсы планеты Земля. Включая гипотетическую полную конверсию массы планеты в энергию.

— Что это значит? — крикнул кто-то из зала.

— Это значит, — сказал Волд, — что мы не можем заплатить. Даже теоретически. Даже ценой собственного уничтожения.

Зал взорвался.

6.
Волд поднял руку.

— Я понимаю вашу реакцию. Но прошу дослушать.

Он говорил ещё десять минут. О том, что создан комитет по изучению кодекса. О том, что найдены юридические лазейки. О том, что ведутся переговоры (это было преувеличением, но он позволил себе). О том, что паника не поможет.

— Мы решим эту проблему, — сказал он в конце. — Мы всегда решали. Решим и сейчас.

— Объект на орбите! — крикнул корреспондент Би-би-си. — Что это?

— Мы не знаем, — честно ответил Волд. — Но предполагаем, что он связан с уведомлением.

— Это военный корабль?

— У нас нет информации.

— Он угрожает Земле?

— У нас нет информации.

— Когда вы получите информацию?

— Когда она появится.

Каждый ответ «не знаю» был как удар. Журналисты записывали, переглядывались, отправляли сообщения в редакции. Волд видел их пальцы, бегающие по экранам телефонов. Он знал, что происходит. Новости летят быстрее света. Кризис разгоняется.

— Последний вопрос, — сказал он.

— Что мы можем сделать прямо сейчас? — спросила женщина из «Вашингтон пост».

Волд посмотрел на неё. На зал. На камеры. На миллиарды глаз, которые смотрели на него в этот момент.

— Прямо сейчас? — повторил он. — Ничего. Мы работаем. Ваша задача — не поддаваться панике.

Он вышел из-за трибуны. Не ответил на выкрики. Не обернулся.

7.
Паника началась через три часа.

Не потому, что Волд сказал что-то страшное. А потому, что он не сказал ничего утешительного. «Не знаю», «нет информации», «ничего не можем сделать» — эти фразы прозвучали как приговор.

К вечеру улицы крупных городов заполнились людьми. Не протестующими. Не радующимися. Просто — растерянными. Они стояли и смотрели в небо. Там, за дневным светом, за облаками, за Луной, висело что-то огромное. Чёрное. Немое. И самое страшное, что оно уже имело аналог названия, пришедшее из «Звездных войн» — Звезда смерти.

В Москве толпа у Кремля скандировала: «Требуем ответа!» В Нью-Йорке — «Они нас продали!» В Пекине — тишина. Китайцы ждали указаний. Их правительство хранило молчание. Это пугало ещё больше.

Волд смотрел новости в своём кабинете. Эстер сидела рядом.

— Мы теряем контроль, — сказала она.

— Мы его никогда не имели, — ответил Волд. — Мы просто делали вид.

На экране репортаж из России — женщина в супермаркете. Она скупает гречку. Лицо — белое, глаза — пустые. Рядом — мужчина с тележкой, полной воды. Дальше — драка за пачку соли.

— Они скупают продукты, — сказала Эстер. — Как будто налоговая заберёт у них гречку.

— Люди всегда скупают еду, когда страшно, — сказал Волд. — Это единственное, что они могут контролировать. Наполнить тележку. Закрыть дверь. Спрятаться. Остальное — не от них зависит.

Он выключил телевизор.

— Завтра будет хуже, — сказал он. — Послезавтра — ещё хуже. А через неделю начнутся погромы.

— Что будем делать?

— Работать. У нас есть одиннадцать с половиной месяцев. Это не много. Но и не мало.

Волд взял планшет. Открыл кодекс. 37 миллионов страниц. Где-то там, среди этих страниц, был ответ. Или не было. Но другого выбора у него не было.

— Эстер, — сказал он. — Соедините меня с Москвой. И с Пекином. И с Вашингтоном. Пора поговорить серьёзно.

— О чём?

— О том, как платить налоги, когда у тебя нет денег.

За окном смеркалось. Женева готовилась к ночи. А где-то над Луной висел чёрный шар размером с планету. И ждал.
Глава 3 Звезда Смерти
1.
Объект заговорил на следующий день после своего эффектного появления вблизи орбиты Земли. Не через радиопередатчики. Не через электронную почту. Голос звучал прямо в головах. Каждый слышал на своём языке. Даже глухие слышали. Даже младенцы — те просто переставали плакать и слушали.

Голос был механическим. Без интонаций. Без пола. Без возраста. Он звучал ровно 4 минуты 17 секунд.

«Граждане планеты Земля. Я — инфраструктурный комплекс Галактической налоговой инспекции, бортовой номер ГИ-8472.


Ваша задолженность по основному платежу составляет шесть миллиардов сорок семь миллионов двести двадцать пять тысяч четыреста восемьдесят восемь галактических кредитов.


Пени за просрочку — один миллиард двести миллионов четыре тысячи кредитов.


Штраф за нарушение порядка регистрации цивилизации — девятьсот девяносто девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять кредитов.


Общая сумма к оплате — восемь миллиардов двести сорок семь миллионов двести двадцать девять тысяч четыреста восемьдесят семь галактических кредитов.


В настоящее время для вас действуют льготные условия оплаты — приблизительно один триллион долларов США за один галактический кредит.


Общая сумма задолженности в долларовом эквиваленте: восемь септиллионов двести сорок семь секстиллионов двести двадцать девять квинтиллионов четыреста восемьдесят семь квадриллионов долларов США.


Срок уплаты — тридцать стандартных циклов, что составляет двенадцать земных месяцев с момента получения уведомления.


В случае неуплаты — принудительное взыскание. Конфискация планеты. Переселение биологических объектов в резервации. Демонтаж инфраструктуры.


Способы оплаты: кредиты, ресурсы, территории, технологии, интеллектуальная собственность, трудовые ресурсы (биологические объекты), иные формы по согласованию».

Голос замолчал.
Пауза длилась ровно три секунды.

А потом голос заговорил снова. Но уже с нотками… энтузиазма: «Галактическая налоговая инспекция спешит сообщить вам о наших новых партнёрских предложениях!


Только сегодня и только для планет-должников первого уровня!


При полной или частичной оплате задолженности — мы дарим вам скидку на переезд в резервации! Целых 0,5% на услуги по демонтажу вашей инфраструктуры!
Не упустите возможность сэкономить!
Успейте забронировать! Количество мест ограничено!
Помните: налоги — это не просто обязанность. Это привилегия. Привилегия быть частью единой галактической семьи.
Спасибо за внимание! Вы прослушали сообщение Галактической налоговой инспекции. Ждём вас — в наших резервациях!»

Над Землёй повисла тишина. Такая, какой не было никогда. Даже птицы замолчали. Даже океан притих. Даже ветер, казалось, боялся дышать.

А потом мир выдохнул.

2.
Информационные таблоиды заполнили тексты сообщений Галактической налоговой инспекции с официальным курсом галактического кредита к доллару США и возможными прогнозами его дальнейшей стоимости. Тысячи экспертов комментировали происходящее.

Астрономы говорили: «Это аномалия». Военные говорили: «Это угроза». Политики говорили: «Это вызов».

Интернет сказал: «Звезда Смерти».

Название прилипло мгновенно. Ещё до того, как объект заговорил, его уже так окрестили. Сравнение было слишком очевидным: огромная чёрная сфера на орбите, угрожающая планете. Любой, кто смотрел «Звёздных войны» узнал бы её мгновенно.

Через два часа, после того, как объект связался с людьми, по соцсетям разлетелось видео.

Парень в полном костюме Дарта Вейдера стоял на крыше ларька «Шаурма» в Москве. В руках у него была красная светящаяся палка — световой меч, конечно, просто дешёвая игрушка из магазина. Но смотрелось очень эффектно.

Он поднимал палку к небу. И орал:

— Я — твой отец!

Толпа внизу аплодировала. Кто-то смеялся. Кто-то свистел. Кто-то испуганно крестился. Видео набрало 100 миллионов просмотров за шесть часов.

Уже через пару часов в Москве, Нью-Йорке, Лондоне, Токио, Сиднее сотни людей в чёрных плащах и шлемах выходили на улицы, поднимали красные палки к небу и кричали что-нибудь из «Звёздных войн». Кто-то — «Да пребудет с тобой Сила». Кто-то — «Империя нанесёт ответный удар». Кто-то просто тяжело дышал через маску, изображая знаменитое «вжух-вжух».

Полиция сначала не знала, что с ними делать. Арестовывать? За что? За косплей? За неподобающее поведение во время апокалипсиса?

К исходу дня стало ясно: одними Вейдерами дело не ограничится.
Первые штурмовики появились в Лос-Анджелесе. Целая рота в белой броне, с бластерами (игрушечными, но похожими) и в шлемах с характерными глазницами. Они маршировали по бульвару Санта-Моники в идеальном строю. Никто не знал, откуда они взялись и куда направляются.

— Мы не можем пропустить апокалипсис, — сказал один из штурмовиков в интервью. — Если уж умирать, то сражаясь.

Это интервью облетело весь мир. И началось.

К ночи штурмовиков было уже сотни тысяч. Они выходили на улицы городов группами по пять-десять человек. Маршировали. Строились в шеренги. Отдавали честь прохожим. Иногда — стреляли из бластеров. Игрушечных. Звук был смешной: «пью-пью-пью». Дети визжали от восторга.

Полиция пыталась регулировать движение штурмовиков. Но штурмовики не подчинялись. Не потому, что были агрессивными, а потому что в шлемах было плохо видно. Они натыкались на столбы, падали в люки, врезались друг в друга. Это было комично.

Появление джедаев было неизбежно.

Империя не может существовать без сопротивления. Если есть Вейдеры и штурмовики, должны быть те, кто с ними борется.

Первые джедаи вышли на улицы Сан-Франциско. Они были в коричневых плащах, с синими и зелёными игрушечными световыми мечами. Они не маршировали. Они двигались плавно, как будто в замедленной съёмке. Это выглядело нелепо. Но эффектно.

— Да пребудет с нами Сила, — сказал один джедай в интервью. — Мы не позволим империи забрать нашу планету.

Джедаев становилось всё больше. Они вступали в перепалки со штурмовиками. Сначала словесные. Иногда — с игрушечными мечами. Начались эпические битвы на парковках у супермаркетов. Штурмовики падали с криками «А-а-а!». Джедаи делали сальто (как правило неудачно). Прохожие аплодировали.

Полиция пыталась разнимать эпических противников, но нерешительно. Им пока не дали четких инструкций на этот счет, а также полиция не знала, чью сторону нужно поддерживать.

— Это гражданская война, — сказал мэр Чикаго. — Гражданская война «Звёздных войн».

Самое гениальное произошло ночью.
Парень из Сиэтла по имени Марк переоборудовал свой старый пылесос Roomba в R2-D2. Он приклеил к нему полусферу из пластика, нарисовал синие и серебряные полоски, приделал мигающий фонарик и записал звуки из фильма. Пылесос пищал, крутился и ездил по улице, изображая легендарного дроида.

Утром R2-D2 из пылесосов появились по всему миру. Теперь R2-D2 выезжали на улицы вместе с джедаями и штурмовиками. Они пищали, кружились, натыкались на бордюры, блокировали движение на дорогах. Собаки лаяли и мочились на них.

— Это лучшее, что случилось с этим миром, — сказал один из R2-D2-владельцев. — Мой пылесос теперь важнее, чем ООН.

— Чем вы займетесь теперь? — спросил журналист.

— Ничем. У нас апокалипсис. Какая разница?

Журналист не нашёлся, что ответить.

3.
К исходу второго дня улицы всех крупных городов превратились в декорации к «Звёздным войнам».

Штурмовики в белой броне патрулировали парки. Джедаи в коричневых плащах сидели в позе лотоса на площадях. Вейдеры стояли на крышах и тяжело дышали в динамики. R2-D2 из пылесосов катались между ног прохожих, пища и мигая. К ним добавились и другие персонажи.

Появились принцессы Леи в белых платьях и с булочками на ушах.
Появились Чубакки. Огромные парни в коричневых костюмах из искусственного меха. Им было жарко. Они потели, но не снимали костюмы. Появились Йоды. Маленькие, зелёные (крашеные), с палками. Они медленно ходили и говорили задом наперёд: «Планету спасти, вы должны». Всё это было невыносимо мило и глупо. Но в целом пока не выглядело агрессивно.

Вечером случилось то, чего все боялись.
Группа штурмовиков (около 300 человек) встретилась с группой джедаев (около 200 человек) на Таймс-сквер. Встреча была случайной. Штурмовики маршировали. Джедаи медитировали. Кто-то из штурмовиков споткнулся и упал на джедая.

— Пью-пью-пью! — крикнул штурмовик.

— Вжух-вжух! — ответил джедай.

И началось.

Триста штурмовиков против двухсот джедаев. К ним присоединились Вейдеры (на стороне империи), Чубакки (на стороне повстанцев), несколько принцесс Леи (стреляли из бластеров в обе стороны, потому что не разобрались, кто за кого) и десятки пылесосов R2-D2, которые просто катались под ногами и пищали.

Полиция вызвала подкрепление. Подкрепление приехало через десять минут. К тому времени битва закончилась. Победили джедаи: несмотря на малочисленность им помогло то, что костюмы им не мешали. К моменту прибытия полиции, все штурмовики лежали на асфальте, большинство были серьезно ранены, некоторые убиты. Вейдеры стояли на коленях, тяжело дыша. Чубакки обнимались с принцессами и пили пиво. Пылесосы разъехались кто куда.

— Это был хаос, — сказал полицейский. — Но, чёрт возьми, это было красиво.

4.
Битва на Таймс-сквер стала спусковым крючком.

К полуночи погромы охватили уже весь Нью-Йорк. Штурмовики громили магазины, которые отказывались продавать белую краску. Джедаи поджигали машины имперских цветов — чёрные и белые. Вейдеры крушили все подряд. Толпа персонажей неопределенной принадлежности били витрины магазины электроники — и уже на месте модифицировала пылесосы. Армия R2-D2 росла.

В Чикаго штурмовики захватили полицейский участок. Полицейские не сопротивлялись — уже никто не мог понять, кто кого арестовывает.

В Лондоне Вейдеры перекрыли Тауэрский мост. Они требовали, чтобы король Англии объявил себя ситхом.

В Париже тысячи джедаев и штурмовиков сошлись у Эйфелевой башни. Битва длилась два часа. Полиция так и не приехала.

В Москве штурмовики попытались захватить Красную площадь. Джедаи встретили их у Исторического музея. Битва была короткой и жестокой — потому что на сторону джедаев встали казаки с нагайками. Штурмовики побежали.

К утру следующего дня во всех крупных городах были зафиксированы стычки, погромы и столкновения с полицией. Полиция пыталась наводить порядок. Россия полностью заблокировала интернет. Китай ввел комендантский час. США призвали национальную гвардию. Европа закрыла границы.

В больницах не хватало мест для раненых. В моргах — для мёртвых. Погибали не от игрушечных мечей — от сердечных приступов, от падений с высоты, от того, что толпа в панике топтала тех, кто не успел увернуться. Пылесосы чадили в переулках, оставляя после себя запах горелого пластика.

Мир сошёл с ума за 40 часов.
Глава 4 Пять способов не платить Галактике
1.
Совет Безопасности ООН собрался через сорок два часа после всеобщего обращения Галактической налоговой к гражданам Земли. На этот раз — в подземном бункере в Женеве. На поверхности было небезопасно: толпы паникующих граждан, агрессивные и вышедшие из;под контроля адепты «Звёздных войн» со своими пылесосами, мародёры, религиозные фанатики, которые объявили объект Армагеддоном. 

В бункере было холодно, пахло бетоном и страхом. Журналистов не пустили — решили, что они будут только мешать паниковать профессионально. На бетонной стене сиротливо висел плакат фильма «Бункер» с Гитлером. Зачем? Никто не знал, но, возможно, это было сделано намеренно. 

За столом — постоянные члены Совбеза: США, Россия, Китай, Великобритания, Франция. Плюс приглашённые: Германия, Япония, Индия, Бразилия, ЮАР. Плюс военные советники, физики, один психиатр. Плюс — неожиданно — представитель Северной Кореи. Его не приглашали. Он пришёл сам. Охрана не стала спорить. В такой день спорить не хотелось. 

Генеральный секретарь ООН без всяких приветствий открыл заседание.

— Мы слышали то же, что и вы. Объект идентифицировал себя как инфраструктуру налоговой. Он дал нам двенадцать месяцев. Он перечислил способы оплаты. Он упомянул конфискацию и резервации. Вопрос один: что мы делаем? 

Представитель США поднялся первым.

— У нас есть военный вариант. Мы предлагаем немедленно нанести удар по объекту. 

— Какой удар? — спросил генеральный секретарь. 

— Всем, что есть. Все ядерные боеголовки мира. Объединённый удар. Русские, китайцы, французы, британцы, корейцы — все вместе. Мы никогда не были едины, но сейчас момент настал. 

— Вы представляете себе размер объекта? — спросил физик из CERN, приглашённый в качестве эксперта. 

— Планета размером с Нептун, — ответил американский военный советник. — Мы знаем. 

— У нас нет бомбы, которая уничтожит Нептун, — сказал физик. — У нас нет даже бомбы, которая оставит царапину на Нептуне. Максимум — мы создадим кратер размером с Техас. Объект этого даже не заметит. 

— А если все бомбы одновременно? У нас же их очень много, — вмешался представитель России. 

— Тогда кратер будет размером с Россию. Нептун этого тоже не заметит. 

— Но мы покажем, что мы не сдаёмся! 

— Кому? — спросил физик. — Объекту? Вы же слышали, он назвал себя инфраструктурный комплекс. Он бездушная машина. Ему всё равно. 

— А если мы промахнёмся? — вмешался представитель Китая. — Если бомбы упадут обратно на Луну? Или на Землю? 

— Риск минимален, — сказал генеральный секретарь НАТО. — Системы наведения точные. 

— «Минимален» — это не ноль, — ответил Китай. — Я против ядерного удара. 

— Я тоже, — сказала Великобритания. — Это бессмысленно и опасно. 

— Поддерживаю, — сказала Франция. 

— Россия? — спросил генеральный секретарь. 

Представитель РФ молчал. Он смотрел в стол. Потом поднял глаза. 

— Мы не верим в «космическое арбитражное право», — сказал он. — Мы не знаем, кто это и откуда. Может быть, это новый вид оружия. Может быть, это тест. Может быть, это ложь. Но мы знаем одно: если мы ударим, а они ответят — мы проиграем. Если мы не ударим — мы тоже проиграем. Но у нас есть ещё время. Я предлагаю не торопиться. 

— Вы за удар или против? — уточнил генеральный секретарь. 

— Я за то, чтобы не принимать решений в панике. 

Американский представитель усмехнулся. 

— Русские всегда за «не торопиться». А когда торопиться? Когда планета будет конфискована? 

— Мы выражаем глубокую озабоченность. 
2.
Слово взял представитель Китая. 

— Мы предлагаем другой подход. Они назвали себя налоговой инспекцией. Налоговая — это бюрократия. Бюрократия любит документы, процедуры, прецеденты. Мы должны говорить с ними на их языке. Мы должны подать апелляцию. 

— Апелляцию? — переспросил американский военный. — Вы хотите обжаловать налог? 

— Да. Они зарегистрировали нас автоматически при первом радиосигнале. Но в их кодексе, который они прислали, есть пункт 14.2.1. Мы его изучили. — Китайский представитель достал распечатку. — «Автоматическая регистрация вступает в силу только при условии, что цивилизация была уведомлена о последствиях». Мы не были уведомлены. Ни в 1895 году, когда Попов отправил первый сигнал, ни после. Следовательно, регистрация недействительна. Следовательно, долга нет. 

— Вы думаете, они это примут? — спросила Германия. 

— Они обязаны. Это их собственный кодекс. Бюрократия не может игнорировать свои же правила. Иначе рушится вся система. 

— А если они найдут лазейку? 

— Тогда мы найдём другую. В кодексе тридцать семь миллионов страниц. В таком объёмном документе есть масса лазеек. Мы найдём. 

Представитель США покачал головой. 

— Вы наивны. Они не будут играть по правилам. Они — налоговая. Налоговые сами пишут правила. 

— Тогда мы будем апеллировать к вышестоящей инстанции, — сказал Китай. 

— Кто выше налоговой? 

— Не знаю. Но что;то должно быть. Даже в галактике должна быть своя иерархия. Эти же налоги кто;то собирает, и, наверняка, эти налоги идут на поддержку их инфраструктуры и жителей галактики. 

Американцы скептически хмыкнули, но не спорили. 

— А что говорит Россия? — спросил генеральный секретарь. 

Представитель РФ вздохнул. 

— Я предлагаю не паниковать. Игнорировать — нет. Но и не бежать платить. Мы должны проверить. Отправить зонд. Попытаться связаться с другими цивилизациями. Узнать, реальна ли эта налоговая, какие у неё полномочия, или это просто… блеф. 

— Блеф размером с Нептун? — усмехнулся американец. 

— В космосе размер не имеет значения. Астероид размером с Нептун — это просто камень. Камень не конфискует планеты. Камень — это камень. А нам говорят, что это налоговая. Докажите. 

Наступила небольшая пауза, которой воспользовался представитель Северной Кореи и попросил слова. 

Никто не ожидал: до этого он просто сидел в углу, молчал, не пил кофе и с интересом листал «Playboy». 

— Я хочу сказать, — начал он. Голос был тихим, но чётким. — Мы, народ Корейской Народно;Демократической Республики, считаем, что этот объект — порождение империалистического капитализма. 

Все переглянулись. 

— Объясните, — попросил генеральный секретарь. 

— Налоги — это инструмент угнетения. Капиталисты придумали налоги, чтобы грабить свой народ. Галактическая налоговая инспекция — это тот же капитализм, только в космосе. Они хотят, чтобы мы платили. Но мы не будем платить. Мы будем опираться на чучхе. 

— Чучхе? — переспросил американский военный. 

— Да. Самостоятельность. Мы не признаём внешних долгов. Мы не признаём внешних судов. Мы не признаём внешних налогов. Планета Земля — это наша планета. И никто не имеет права её конфисковать. 

— Вы предлагаете просто отказаться платить? — спросила Германия. 

— Да. 

— А если они применят силу? 

— Тогда мы применим силу в ответ. У нас есть своё ядерное оружие. Мы не боимся. 

В бункере засмеялись. Нервно. Северная Корея со своим ядерным оружием против планеты размером с Нептун — это было абсурдно. Но в этом абсурде была своя логика. 

— Вы хотя бы прочитали их кодекс? — спросил представитель Китая. 

— Нет. Нам не нужно читать кодексы империалистов. У нас есть идеология. 

— Спасибо, — сказал генеральный секретарь. — Мы учтём вашу позицию. 

Представитель Северной Кореи сел на место и принялся дальше листать свой журнал. 

Представитель России вздохнул. 

— Мы разделяем озабоченность корейских товарищей по поводу внешнего давления, — сказала Россия, — но призываем к более взвешенному подходу. 

3.
В бункере снова повисла напряжённая тишина. 
Волд понял, что настало его время. 
— Господа, как вы знаете, нами была создана Рабочая группа по межзвёздным обязательствам, в которую вошли ведущие мировые представители в самых различных сферах, — с достоинством произнёс генеральный секретарь ООН. — У нас есть ещё одно предложение. Оно может показаться странным. Но, возможно, это единственный выход. 

— Какое? — с интересом спросили США. 

— Мы объявляем Землю банкротом. 

Тишина. Потом шум. Потом снова тишина. 

— Банкротом? — переспросила Великобритания. 

— Да. Это юридическая процедура. Физическое лицо, которое не может платить по счетам, объявляет себя банкротом. Суд замораживает долги, назначает реструктуризацию. Часто долги списывают. Да, наша планета — не физическое лицо и даже не юридическое. Но наша планета — геологическое лицо. 

— Скорее, космическое лицо без определённых признаков, — поправил Китай. 

— Неважно. В любом случае мы коллективный должник первой степени. И мы можем принять закон, объявить Землю банкротом. В одностороннем порядке. Мы — суверенная планета. Мы имеем на это право. 

— Вы думаете, налоговая признает наше банкротство? — спросила Франция. 

— Они бюрократы. У них есть процедуры. Если мы подадим заявление, они будут обязаны его рассмотреть. А пока рассматривают — санкции, наверняка, будут приостановлены. 

— Откуда вы знаете? 

— Это логика. Любая бюрократия работает так. Если вы подали документ, они не могут вас трогать до его рассмотрения. Иначе — нарушение процедуры. 

— А если у них нет такой процедуры? 

— Тогда мы подаём жалобу на нарушение процедуры. Это бесконечная игра. Мы затянем время. 

Представитель Китая кивнул. 

— Это близко к нашей идее. Мы предлагаем апелляцию. Вы — банкротство. Может быть, мы можем сделать и то, и другое. 

— И самое важное, — добавила Россия. — Мы будем готовиться к войне. 

— С кем? — спросил американец. — С астероидом? 

— С налоговой. У них есть инфраструктура. Любую инфраструктуру можно уничтожить. 

— Мы только что обсуждали: ядерное оружие бесполезно. 

— А мы и не говорим про ядерное. Есть другие способы: кибератаки, ЭМИ, акустический резонанс, перегрузка их каналов связи, гравитационные манёвры с астероидами. Мы не знаем их уязвимости. Но они есть у всех. В конце концов, даже в ваших «Звёздных войнах» Звезда Смерти была уничтожена одним метким попаданием. 

— Вы предлагаете хакнуть налоговую? 

— Я предлагаю не исключать ничего. 

Представитель США поднялся снова. На этот раз — с планшетом. На экране был отсканированный документ: пожелтевший, с факсимильной подписью, похожей на завитушку. 

— У нас есть кое;что, — сказал он. — Закон № 1776;Т «О защите национального несогласия». Был подписан сорок пятым президентом Дональдом Дж. Трампом в последний день его пребывания на посту — в три часа ночи, перед тем, как он улетел во Флориду. 

— И что в нём? — спросил генеральный секретарь. 

Американец прочитал вслух: 

— «В целях сохранения величия Соединённых Штатов при любых обстоятельствах, включая обстоятельства, не предусмотренные Конституцией, я, Президент Соединённых Штатов, постановляю: 

Статья 1. Если какая;либо страна вступает в спор с Соединёнными Штатами и отказывается признать их правоту, Америка получает право временно одолжить руководителя этой страны для изучения причин его заблуждения в условиях американской юрисдикции. 

Статья 2. Если спор продолжается более трёх суток, США имеют право ввести санкции против самого времени, приостанавливая хронологию оппонента до подписания соглашения. 

Статья 3. В случае полной дипломатической несовместимости президент может распорядиться строительством Стены Умиротворения вдоль любой границы — даже если географически она не совпадает с территорией США. 

Статья 4. Все споры, объявленные „неамериканскими по стилю“, передаются на рассмотрение Специального Суда по Несогласию, где истцом и судьёй выступает Америка сама. 

Закон считается непротиворечивым, пока в нём никто не сомневается». 

В бункере повисла тишина. Потом кто;то хихикнул. Потом засмеялись все. Истерично. 

— Санкции против времени? — выкрикнул представитель Франции. — Как можно ввести санкции против времени? 

— Техническая деталь, — отмахнулся американец. — Главное — принцип. Мы не сдаёмся. 

— А «одолжить руководителя»? — спросил представитель Китая. — Вы предлагаете похитить лидера Галактики? Мы его даже не знаем. 

— Временное одолжение, — поправил американец. — Для изучения причин заблуждения. 

— А если он откажется? 

— Тогда спор переходит в стадию «неамериканского по стилю». Статья 4. Суд по несогласию. Мы сами и судьи, и истцы. Решение принимаем в свою пользу. 

— Это же цирк, — сказал представитель Германии. 

— Это закон, — ответил американец. — Подписанный президентом. И он нам поможет. 

— Чем? — спросила Россия. — Мы имеем дело не со страной. Мы имеем дело с планетой;налоговой. Как вы примените к ней этот закон? 

— Мы объявим объект «неамериканским по стилю», — сказал американец. — И построим Стену Умиротворения вдоль его орбиты. 

— Вы не можете построить стену в космосе. 

— Юридически можем. Статья 3 разрешает строить стену вдоль любой границы, даже если географически она не совпадает с территорией США. Космос — не география. Значит, подходит. 

В бункере снова засмеялись. Но смех был нервным, почти больным. 

— Это безумие, — сказал представитель Китая. — Вы предлагаете бороться с галактической налоговой стеной и санкциями против времени. 

— А вы предлагаете платить? 

— Мы предлагаем апелляцию. 

— Апелляцию к кому? К тем, кто уже решил, что мы должны? 

Генеральный секретарь громко ударил молотком и поднял руку. 

— Господа, у нас есть как минимум пять основных подходов. Первый: военный удар — отклонён физиками как бессмысленный. Второй: переговоры и апелляция — Китай. Третий: банкротство. Четвёртый: игнорирование и подготовка к сопротивлению — Россия. Пятый: Закон Трампа — США. И, наконец, но это останется за регламентом, чучхе — Северная Корея. — Он вздохнул. — Нужно выбрать. 

— Не нужно выбирать, — сказал представитель Китая. — Мы можем делать всё одновременно. У нас есть двенадцать месяцев. Это много. Мы подадим апелляцию. Мы объявим банкротство. Мы начнём переговоры. И параллельно будем искать их слабые места. 

— А если они не дадут нам эти месяцы? — спросил американский военный. — Если они начнут конфискацию завтра? 

— Тогда у нас не будет выбора, — сказал английский военный. — Мы будем сражаться. И проиграем. Но проиграем красиво. 

— Красиво? — переспросил представитель России. 

— Да. Как «Титаник». С поднятыми флагами. С оркестром. С последней бутылкой виски, которую мы разделим на всех перед тем, как уйдём на дно. 

— Это глупо. 

— Это честь, — ответил военный. — А честь — это единственное, что они не смогут у нас отнять. Потому что в их налоговых декларациях нет для неё графы. 

В бункере снова стало тихо. 

Генеральный секретарь посмотрел на часы. 

— У нас есть время до завтрашнего утра. Завтра — голосование. А сейчас — технический перерыв. Всем нужно подумать. 

Делегации разошлись по углам бункера. Шептались, спорили, звонили своим правительствам. 


***
А над Землёй висел чёрный Нептун. Молчал и ждал. 
Счётчик долга тихо тикал. 
Глава 5 Бумажный поток
1.
На следующее утро ООН собралась в особом, ускоренном и слегка паническом порядке. Мир катился в пропасть, а значит требовалось срочно разработать план падения.

Голосование заняло меньше часа — не потому что все согласились, а потому что спорить больше никто не мог. Даже микрофоны сдавались один за другим.

Из пяти генеральных подходов оставили два. Остальные признали неприличными, физически невозможными или настолько реалистичными, что обсуждать их было страшно.

Военный удар отклонили единогласно — физики из CERN в последний раз, с болью и скрипом зубов, объяснили, что инфраструктурный комплекс Галактической налоговой инспекции с бортовым номером ГИ-8472 таких размеров, что даже если взорвать всё — от первых рудиментарных бомб до старых боеголовок из музеев — «Звезда Смерти» максимум чихнёт. Игнорирование ситуации назвали элегантным самоубийством цивилизации. Так называемый «Закон Трампа» тоже не прошёл: хотя представители США заявили, они всё равно возведут стену в космосе, введут санкции против времени и создадут Суд по несогласию в закрытом юридическом пространстве.

Чучхе на голосование не выносили.

В итоге приняли два решения — оба блестяще бюрократические. Первое: готовить апелляции. Земля официально обжалует сам факт регистрации в галактической налоговой службе. Всё строилось на железном аргументе: нас не уведомили. Александр Попов, посылая свой первый радиосигнал в 1895 году, не подписывал форму согласия на обработку данных и не был предупреждён о возможных налоговых последствиях. Регистрация незаконна, долг ничтожен, штрафы — юридическая фантасмагория.

Второе решение: признать банкротство планеты. Рабочая группа по межзвёздным обязательствам и срочно сформированный Комитет по изучению галактического налогового кодекса должны подготовить заявление о неспособности Земли исполнять свои долговые обязательства перед Вселенной. Суть документа проста и страшна: мы не платёжеспособны. Даже если распродать всё, включая Луну, воздух и надежду; даже если трудиться до конца времён. Галактические кредиты — это физика, а земные деньги — религия с элементами статистики.

Штаб бюрократического сопротивления утвердили в Пекине. Москва и Вашингтон получили статус наблюдателей, что им категорически не понравилось, но возражать они не рискнули — протокол не предусматривал эмоций.

Подводя итоги, Генеральный секретарь ООН выпрямился, настороженно посмотрел в зал и ударил молотком.

— Приступаем, господа. Время не ждёт. И проценты — тоже.

2.
Пока остальной мир паниковал, Китай действовал.

В подземном центре Штаба бюрократического сопротивления в Пекине собралась группа из двух миллионов лучших китайских IT-специалистов, юристов и бюрократов. Задача была простой и гениальной в своей прямоте: завалить налоговую сообщениями.

— Бюрократия, — сказал глава Штаба, товарищ Чэнь, — имеет один фатальный недостаток. Она не может игнорировать входящие документы. Каждый документ должен быть зарегистрирован, рассмотрен, на него должен быть дан ответ. Это требует времени и ресурсов. А время — это то, чего у нас почти нет. Но у них — тоже не бесконечно.

— У нас есть канал связи? — спросил ведущий IT-специалист.

— Электронная почта. Та самая, с которой пришло первое уведомление. Они её открыли. Значит, принимают сообщения.

— Сколько сообщений мы можем отправить?

— Сколько угодно. Наши серверы выдержат. Вопрос в том, сколько они выдержат.

План был прост: отправить сто миллионов сообщений. Каждое — юридический запрос, возражение, уточнение, жалоба. Каждое — на отдельный пункт налогового кодекса. Каждое — с требованием ответа.

— Они захлебнутся, — сказал товарищ Чэнь. — Через неделю их система рухнет. Они будут вынуждены продлить срок или вступить в переговоры.

— А если у них бездонная система?

— Тогда мы отправим двести миллионов.

Никто не спорил. В Китае умели работать с размахом.

В 00:00 по пекинскому времени первый миллион сообщений ушёл в космос.

Каждое сообщение было идеально оформлено. Шапка. Тема. Номер пункта кодекса. Текст возражения. Подпись. Печать. Всё по правилам.

Темы были разнообразными:

«Возражение на пункт 14.2.1: отсутствие уведомления»
«Запрос на предоставление копии регистрационного свидетельства»
«Уточнение: каков курс конвертации доллара США в галактический кредит?»
«Жалоба на неправомерное начисление пеней»
«Требование предоставить данные о налоговой базе»
«Запрос на проведение независимого аудита»
«Возражение на пункт 3.7.4: несоразмерность штрафа»
«Уведомление о назначении представителя Земли для переговоров»

И так далее. Миллион раз. Каждый раз — новый пункт, новый угол атаки.

Ровно через секунду на каждое сообщение приходил автоматический ответ:

«Ваше сообщение получено. Зарегистрировано. Номер входящего: ГИ-8472-ВХ-0000001. Ожидайте ответа».

Товарищ Чэнь довольно кивнул.

— Они читают. Продолжаем.

Второй миллион ушёл через час. Третий — через следующий. К концу первых суток налоговая получила 24 миллиона сообщений.

Автоматические ответы приходили исправно. На каждое сообщение — своя квитанция. Номера росли: ...24000024, ...24004048, ...24666072.

— Их система работает, — сказал ответственный IT-специалист с растущим беспокойством. — Она не падает.

— Продолжаем, — сказал Чэнь. — У них есть предел. У всего есть предел.



3.
На третьи сутки Китай отправил 72 миллиона сообщений. Автоматические ответы всё ещё приходили. Но с задержкой. Сначала задержка была в 2 секунды. Потом в 5. Потом в 10. Потом в минуту.

— Они тормозят, — сказал IT-специалист радостно. — Система перегружается.

— Увеличиваем интенсивность, — приказал Чэнь. — Два миллиона в час.

На четвёртые сутки задержка достигла часа. Китай отправил 100 миллионов сообщений. Налоговая отвечала.

— Ещё немного, — сказал Чэнь. — Ещё немного, и она рухнет.

На пятые сутки задержка достигла уже трёх часов. Китай отправил 150 миллионов сообщений. Налоговая всё ещё отвечала. Монотонно. Механически. Без эмоций.

— Кто они такие? — спросил Чэнь. — Как у них хватает ресурсов?

— Это планета размером с Нептун, — напомнил ведущий IT-специалист. — У них вычислительные мощности побольше наших. Возможно, эта планета просто один большой компьютер.

— Тогда мы их всё равно завалим. Количеством. Отправляем три миллиона в час.

На шестые сутки, после 200 миллионов отправленных сообщений, налоговая перестала отвечать.

Не то чтобы совсем — она ответила один раз. Но этот ответ был явно не автоматическим.

Текст был коротким. Без номеров. Без шапок. Без печатей: «Сообщения от планеты Земля больше не принимаются. Канал связи закрыт для входящей корреспонденции. Все дальнейшие обращения — только через официального представителя. Официальный представитель не назначен. Назначьте официального представителя».

Автоматические ответы перестали приходить. Не с задержкой. Не с ошибкой. Просто — перестали. Как будто налоговая выключила приёмник.

Чэнь ждал час. Два. Три.

— Есть что-нибудь?

— Ничего, — ответил IT-специалист. — Канал пуст.

— Они сдались? — Чэнь не верил своему счастью. — Система рухнула?

— Не знаю. Но сообщения больше не проходят. Сервер возвращает ошибку: «Временно не принимаются».

— Временно?

— Да. «Временно не принимаются. Идёт обработка поступивших обращений».

В огромном зале центрального Штаба повисла пауза. А потом — взрыв радости. Это была всеобщая эйфория.

— Мы сделали это! — кричали специалисты. — Мы их положили!

Чэнь улыбнулся. Впервые за три дня. И попросил соединить с главным штабом в Женеве.

— Докладываю в ООН, — сказал он. — Канал связи с объектом парализован. Налоговая больше не принимает наши сообщения. У нас есть время.

Доклад ушёл в Нью-Йорк. В бункере ООН тоже обрадовались. Не то чтобы радость была всеобщей — скорее, истерическое облегчение. Но хотя бы что-то.

— Китайцы сделали это, — сказал Волд — Они завалили налоговую запросами. Система не выдержала.

— Надолго? — спросил представитель США.

— Неизвестно. Но сейчас сообщения не принимаются. Канал закрыт. Мы можем выдохнуть.

Выдохнули. Ненадолго.



4.
Через шесть часов всё пошло под откос.

Началось с принтера в пекинском бункере. Он зажужжал. Выдал лист бумаги. Потом ещё один. Потом ещё. Потом ещё.

— Что это? — спросил Чэнь.

IT-специалист подошёл к принтеру. Взял первый лист.

«Ответ на обращение № ГИ-8472-ВХ-0000001. Тема: „Возражение на пункт 14.2.1: отсутствие уведомления“. Ваше возражение рассмотрено. Ответ: уведомление считается доставленным в момент первого контакта. Первый контакт — радиосигнал 1895 года. Дополнительные разъяснения прилагаются. Объём ответа — 47 страниц».

— Это ответ, — сказал IT-специалист. — Они отвечают.

— На одно сообщение?

— Нет. Судя по всему — на все.

Принтер не останавливался. Он печатал и печатал. Лист за листом. Страница за страницей. Через десять минут пол бункера был завален бумагой.

— Остановите его! — крикнул Чэнь.

IT-специалист попытался выключить принтер. Выключил. Принтер снова включился сам. Продолжил печатать.

— Он не выключается, — сказал IT-специалист. — Это уже не наш принтер. Это... они.

— Кто?

— Налоговая. Они транслируют ответы. На все наши сообщения. Через любой доступный канал.

В этот момент в бункере зазвонили все телефоны. Одновременно. Тысячи телефонов. Мобильные, стационарные, спутниковые. Все.

Чэнь поднял трубку.

— Алло?

Голос был механическим. Тот же, что с объекта.

«Ответ на обращение № ГИ-8472-ВХ-0000072. Тема: „Запрос на предоставление копии регистрационного свидетельства“. Копия регистрационного свидетельства прилагается. Объём ответа — 12 страниц. Для получения ответа в текстовом форме, пожалуйста, удерживайте линию».

Чэнь бросил трубку. Телефон не отключился. Голос продолжал говорить.

Он посмотрел на экраны компьютеров. На каждом — новые письма. Тысячи. Десятки тысяч. Каждое — ответ на их запросы. Каждое — объёмом от 5 до 100 страниц.

— Они отвечают на все, — прошептал IT-специалист. — На все 72 миллиона.

— Это невозможно, — сказал Чэнь. — У них нет столько ресурсов.

— У них планета размером с Нептун, — напомнил IT-специалист. — У них есть ресурсы.

К утру следующего дня связь на всей планете была парализована.

Налоговая выдержала. Не выдержала Земля.

Интернет-провайдеры по всему миру сообщали об аномальной нагрузке. Сотни петабайт данных шли из космоса. На каждый запрос, отправленный Китаем, налоговая отвечала развёрнутым ответом. Ответы были такими же длинными, как запросы. А иногда — длиннее.

Серверы Amazon, Google, Microsoft, Alibaba — все легли. Не потому, что были слабыми. Потому что их завалили данными. 72 миллиона ответов. Каждый ответ — в среднем 30 страниц. Итого — 2,16 миллиарда страниц текста и графиков. В байтах — около 10 петабайт. За один день.

— Они нас задавили, — сказал ответственный IT-специалист. — Не мы их — они нас.

Телефонные сети рухнули на второй день. Сотни миллионов звонков с автоматическими ответами заблокировали все линии. Даже экстренные службы не могли дозвониться друг до друга.

Факсы — кто их ещё помнил — работали круглосуточно. Они печатали ответы на бумаге. Бумага кончалась. Факсы начинали печатать на чём попало.

Принтеры взрывались. Буквально. Перегревались и загорались. Пожарные не могли приехать — их телефоны были заняты ответами налоговой.

Электронная почта перестала существовать как средство связи. Входящие ящики заполнялись за секунды. Ответы приходили быстрее, чем люди успевали их удалять. Системные администраторы плакали — их компьютеры зависли. Сравнительно не пострадала только Россия — там заранее отключили весь интернет.

— Мы должны это остановить, — сказал Чэнь. — Свяжитесь с объектом. Скажите им, чтобы они прекратили.

— Как? — спросил IT-специалист. — Все каналы связи заняты их ответами.

Чэнь посмотрел на потолок. Потом на горы бумаги, заваливающие бункер. Потом на телефоны, которые всё ещё звонили.

— Мы проиграли, — сказал он. — Не битву за планету. Битву за связь.

Через пять дней, когда нагрузка немного спала (не потому, что налоговая закончила отвечать — потому что на Земле просто не осталось устройств, способных принимать сигналы), Чэнь прилетел с докладом в Женеву в бункер центрального штаба ООН.

— Наш план провалился, — сказал он. — Налоговая ответила на каждое наше сообщение. Мы не завалили их. Они завалили нас.

— Да, мы видим. Что теперь? — спросил генеральный секретарь.

— Теперь мы не можем пользоваться связью. Никакой. Вся земная коммуникационная инфраструктура разрушена. Мы сами себя заблокировали.

— Надолго?

— Недели. Может быть, месяцы. Пока мы не восстановим серверы и не очистим очереди.

— А объект?

— Объект молчит. Он сделал своё дело. Ответил на все вопросы, включая даже те, которые мы ему не задавали. Теперь он видимо ждёт.

— Чего?

— Когда мы наконец зададим вопрос, на который он не знает ответа.

Генеральный секретарь закрыл глаза.

Чэнь ушёл в отставку. План А провалился. Однако было сделано одно открытие, которое пригодилось.

Все поняли: с налоговой нельзя воевать количеством. На каждое твоё действие у них есть симметричный ответ. Ты посылаешь сто миллионов сообщений — она отвечает ста миллионами ответов. И у нее больше ресурсов.

5.
Пока мир рушился, в другом подземном бункере в Пекине работала группа лучших юристов планеты. Триста двадцать один человек. Сто из Китая. Сто из США. Пятьдесят из Европы. Пятьдесят из России. Десять из Израиля. Десять из Индии. И один из Ватикана — «на случай, если потребуется божественное правосудие». Эта группа осуществляла план Б.

Ими руководил профессор Лю Вэй, специалист по международному праву, налоговому праву и, как он сам себя называл, «экстремальной бюрократии».

— Наша задача, — сказал Лю Вэй на первом совещании, — создать документ, который налоговая не сможет игнорировать. Но и не сможет быстро обработать. Мы должны не просто перегрузить их систему. Мы должны сбросить их настройки до заводских. Похоронить под возражениями.

— У нас год, — напомнил американский юрист.

— Мы уложимся в месяц, — ответил Лю. — Работаем круглосуточно.

Документ назвали «Заявление о банкротстве планеты Земля с приложениями и возражениями». В черновике — план для 37 миллионов страниц. Ровно столько же, сколько страниц в Галактическом налоговом кодексе.

«Мы отвечаем им их же оружием, — сказал Лю. — Кодекс на кодекс. Страница на страницу. Пункт на пункт».

Основные тезисы заявления постарались сделать простыми. Такими простыми, что любой ребёнок мог их понять. Но юристы облекли их в 37 миллионов страниц.

Тезис первый. Отсутствие уведомления.

Цивилизация Земля не была уведомлена о регистрации. Первый радиосигнал был отправлен в 1895 году. Первое уведомление от налоговой пришло в 2045 году. Разница — 150 лет. За это время Земля успела: а) не знать о своём статусе налогоплательщика; б) не иметь возможности оспорить регистрацию; в) накопить штрафы, о существовании которых не подозревала.

Пункт 14.2.1 кодекса: «Автоматическая регистрация вступает в силу только при условии, что цивилизация была уведомлена о последствиях». Земля не была уведомлена. Следовательно, регистрация недействительна. Следовательно, долга нет. Следовательно, штрафы и пени начислены незаконно.

К этому тезису прилагалось 5 миллионов страниц возражений. На каждую возможную лазейку налоговой — по десять контраргументов.

Тезис второй. Невозможность оплаты.

Земля не имеет доступа к галактическим кредитам. Кредиты не производятся на Земле. Обменный курс не установлен. Способ конвертации земных денег в кредиты отсутствует. Требование оплаты в валюте, которой у должника нет и быть не может, является недобросовестным и противоречит базовым принципам налогового права (если такие принципы существуют в галактике).

К тезису прилагалось 7 миллионов страниц экономического анализа. Каждая страница доказывала, что Земля физически не может заплатить. Даже если продаст всё. Даже если будет работать вечность.

Тезис третий. Процедурные нарушения регистрации.

Автоматическая регистрация при первом радиосигнале — это произвол. Радиосигнал 1895 года был случайным, неосознанным, не имел юридической силы. На заседании 7 мая 1895 года Русского физико;химического общества в Санкт;Петербурге учёный продемонстрировал прибор для демонстрации быстрых колебаний в атмосферном электричестве, названный им «грозоотметчик». Земля не уполномочивала Александра Попова подписывать налоговые соглашения. Попов действовал без доверенности. Следовательно, его действия не могут порождать обязательств для всей планеты.

К тезису прилагалось 10 миллионов страниц историко-правового анализа. Каждая страница доказывала, что Попов не был дипломатом, не был президентом, не был даже министром. Он был профессором. Он даже не хотел поговорить с Марсом. Он не хотел регистрировать планету в галактической налоговой.

Тезис четвёртый. Несоразмерность наказания.

Долг в 10 септиллионов долларов — это заведомо несоразмерно любому возможному нарушению. Даже если Земля нарушила процедуру регистрации (что не доказано), штраф не может превышать стоимость планеты. Стоимость всех активов Земли — примерно 5 квадриллионов долларов (по оценке экспертов). Требование в 10 септиллионов превышает эту сумму в 2 миллиарда раз. Это не штраф. Это конфискация. А конфискация без суда — это грабёж.

К тезису прилагалось 15 миллионов страниц экономических расчётов, экспертных заключений и философских рассуждений о справедливости. Все это должно было быть переведено лингвистами на шумерский язык, который ранее Галактической налоговой не использовался.

Через три недели заявление было готово.
Все 37 миллионов страниц. Вес — 200 тонн (если печатать на бумаге).
Объём — 5 000 кубометров (если сложить стопками).
Время чтения — 80 лет (если читать без перерыва). Время перевода, понимания и интерпретации документа — неизвестно. Все известные ИИ просто выходили из строя только на стадии загрузки файла.

— Это монстр, — сказал профессор Лю, глядя на стопки документов, только преамбула которых занимала целый ангар. — Юридический монстр. Налоговая захлебнётся.

— А если нет? — спросил американский юрист.

— Тогда мы создадим второго монстра. Апелляцию на отказ в банкротстве. Ещё 37 миллионов страниц. На языке Ронго;ронго острова Пасхи.

— А если они откажутся рассматривать?

— Тогда третий монстр. Жалоба на отказ в рассмотрении и дискриминации коренного населения Земли. Ещё 37 миллионов.

— А если и это не сработает?

Профессор Лю пожал плечами.

— Послушайте, вы за кого? За нас или за них?


6.

Прежде чем отправить заявление о банкротстве и апелляцию, оставалось уладить одну мелочь — размером с планету. Объект ранее официально уведомил, что «сообщения от планеты Земля больше не принимаются», случайные вопли в космос не засчитываются и все дальнейшие обращения — только через официального представителя.
После короткого, но бурного совещания человечество в лице трёх закрытых комитетов, пяти открытых форумов и одного международного анонимного опроса в сети единогласно избрало на эту должность Генерального секретаря ООН. Волд не хотел, но его мнения не спрашивали.

Церемония вступления в должность длилась две минуты и выглядела как техническая пауза между новостями. Без гимна, без флагов, без толпы. Генеральный секретарь просто подошёл к камере, поправил галстук (который, как он надеялся, был «галактически нейтральным») и произнёс:
— Я назначаю себя официальным представителем планеты Земля перед Галактической налоговой инспекцией. Полномочия — бессрочные. Ответственность — полная. Без зарплаты и выходных.

Люди, видевшие эту церемонию, рыдали навзрыд. Впервые в истории человечества на их глазах высокопоставленный чиновник не только не попросил зарплату, служебную машину, кабинет побольше и аппарат секретарей, но и добровольно подписался на вечную смену «день/ночь/галактический апокалипсис».

— Это новый уровень суицидального служения обществу, — дрожащим голосом прокомментировал эксперт по госуправлению в последовавшем после церемонии выпуске новостей. — До этого что-то подобное мы наблюдали только в России.

Объект ответил через минуту. Пришло новое сообщение. Не прямо в голову, как опасался Волд, а на специально открытый канал. Только для представителя. С регистрацией, шифрованием и такой электронной подписью, что у трёх специалистов по кибербезопасности случился нервный тик.

«Официальный представитель планеты Земля назначен. Данные зафиксированы. Канал связи открыт. Статус: активен. Объём входящих сообщений — неограничен. Ответственность за содержание — на отправителе. Добро пожаловать в систему, представитель. Ваша налоговая история начинается сегодня».

Заявление отправили объекту. В цифровом виде. 37 миллионов страниц — 500 терабайт данных. Передача заняла 12 часов.

Через 6 часов пришёл ответ.

«Ваше заявление получено и зарегистрировано. Присвоен номер ГИ-8472-З-2147-Б/01. Начат процесс рассмотрения. Срок рассмотрения — 6 земных месяцев. На время рассмотрения санкции и сроки исчисления задолженности приостанавливаются. Пожалуйста, ожидайте решения».

В бункере раздался вздох облегчения. Самый громкий вздох в истории человечества.

— Сработало, — сказал профессор Лю. — Мы выиграли 6 месяцев.

— А потом? — спросил генеральный секретарь.

— А потом они вынесут решение. Скорее всего, не в нашу пользу.

— И что тогда?

— Тогда мы подадим апелляцию на решение. Ещё 37 миллионов страниц.

— А если они отклонят и апелляцию?

— Тогда новый монстр. Жалоба на отклонение.

— А если и это не сработает?

Профессор Лю с тоской посмотрел в потолок.

— Тогда, — медленно произнёс он, — мы подадим жалобу на порядок рассмотрения жалобы на отклонение апелляции.

— Похоже у вас на все есть ответ, и вы готовы к любым сюрпризам от наших неизвестных протеже.

— Думаю, бюрократия — это пока единственное, что нас с ними объединяет.


***

Шесть месяцев, которые выиграли юристы, вошли в историю как «Передышка».

Люди перестали паниковать. Не потому, что проблема решилась. Потому что появилась надежда. Пусть иллюзорная. Пусть временная. Но надежда.

Правительства вернулись к работе. Банки открылись. Фондовые биржи — нет, но это уже никого не волновало.

Люди снова начали выходить на улицы. Смотреть в небо. Объект висел на том же месте. Чёрный. Молчаливый. Но теперь он не давил. Он просто ждал. Как судья, ушедший на совещание.

Лю Вэй не сидел сложа руки. Его юристы работали. Они готовили новые монстры. Апелляции. Возражения. Жалобы. Они знали, что налоговая не примет их сторону. Но они знали и другое: бюрократия любит процедуры. А процедуры требуют времени. Время — это единственное, что они могли выиграть.
Глава 6 Новая надежда
1.
Первые недели, пока счетчик долга не был поставлен на паузу и не произошла «Передышка», вошли в историю человечества как «Великое Бегство».

Не потому, что можно было куда-то бежать. Бежать с планеты было некуда. Но люди все равно бежали. Инстинкт.

Миллиарды людей покидали свои города. Они отправлялись в деревни, в леса, в горы. В бункеры, построенные ещё их дедами на случай ядерной войны. В подземные паркинги. В метро. Куда угодно, лишь бы подальше от неба. Потому что на небе висела она. Чёрная. Огромная. Пугающая. Звезда Смерти.

Авиаперелёты сразу отменили. Все отказывались летать. «А если он нас собьёт?» — спрашивали пассажиры. «Он пока не подавал признаков агрессии», — отвечало руководство авиакомпаний. «А если начнёт?» — «Тогда вы получите страховку». Люди не оценили юмор. Они сдавали билеты. Все. Сразу. Авиасообщение встало.

Морские порты тоже закрылись. Экипажи судов боялись выходить в океан — объект висел прямо над головой, и казалось, что он следит. Капитаны пытались остановить панику, но командам было всё равно. Они бросали суда в портах. Танкеры, контейнеровозы, круизные лайнеры — всё осталось стоять у причалов. Никто не хотел быть на воде, когда начнётся конец.

Фондовые биржи рухнули в первый же день. Продавать было некому. Деньги перестали иметь значение. Какое значение имеют деньги, когда планета будет конфискована через год? Бумажки. Цифры на экранах. Ничего больше.

Банки не открылись на второй день. Люди снимали наличку, но наличка тоже стремительно обесценивалась. Инфляция стала катастрофической. Потому что экономики больше не существовало.

Границы исчезли. Не потому, что их открыли. Потому что пограничники никого не задерживали. Кому нужны границы, если скоро не будет даже планеты? Паспорта никто не проверял. Визы никто не ставил. Таможни стояли пустыми. Люди шли туда, куда хотели. Никто их не останавливал. Никто не спрашивал документы. Документы тоже потеряли смысл. Как и всё остальное.

Правительства ещё работали. Кое-как. В бункерах. Но люди перестали их слушаться. Зачем слушаться правительство, которое не может защитить от налоговой? Президенты выступали с обращениями. Их никто не смотрел. Новые указы никто не читал. Власть испарилась. Осталась только паника.

Религиозные лидеры объявили объект Армагеддоном, Рагнарёком, Концом Света и Великим Переходом одновременно. Паства молилась. Христиане — в церквях. Мусульмане — в мечетях. Буддисты — в храмах. Атеисты — в подвалах. Молитва была единственным, что оставалось тем, у кого не было денег на яхту или бункер.

Учёные пытались убедить всех, что объект — это просто астрофизическая аномалия. Никто не верил. Они продолжали публиковать статьи в журналах и интернете, пока тот еще работал. Их никто не читал. Научный процесс остановился.

Художники рисовали объект. Поэты писали стихи. Композиторы сочиняли симфонии. Но никто уже не слушал. Все смотрели в небо. Картины оставались в мастерских. Стихи — в блокнотах. Симфонии — в партитурах. Искусство умерло. Потому что искусство требует зрителя. А зритель смотрел на чёрный круг.


2.
Элиты бежали первыми.

Не потому, что они были умнее. Потому что у них были ресурсы. Частные самолёты, яхты, бункеры в Новой Зеландии, подземные убежища в Швейцарии, и даже космические корабли. У Илона Маска их было три. Готовых к старту. С полными баками. С запасами еды на десять лет. С системами жизнеобеспечения. Он планировал улететь на Марс. Но Марс тоже был в зоне досягаемости налоговой. До Марса — рукой подать. Спрятаться негде.

Маск заплакал прямо в прямом эфире. Эфир смотрели два миллиарда человек и тоже плакали. Это был самый массовый плач в истории человечества. Два миллиарда человек плакали вместе с Илоном. Кто-то от сочувствия. Кто-то от бессилия. Кто-то просто потому, что больше не мог держать в себе.

Другие миллиардеры обсуждали вариант «улететь в другую галактику». Технически возможно. Но на это нужны века. А у них всего год. Не успевают. Даже на самом быстром корабле. Даже если лететь без остановки. Физику не обманешь.

Прошли слухи, что можно откупиться. Индивидуально. Предложить объекту свои активы. Недвижимость в Манхэттене. Яхты в Монако. Картины Пикассо. Доли в корпорациях. Золотые слитки. Алмазы. Острова в Тихом океане. Всё, что копилось поколениями. Всё, что стоило миллиарды. Всё, что теперь не стоило ничего.

Однако во время сбоя, после того, как китайский Штаб бюрократического сопротивления послал свои миллионы запросов, в числе прочих ответов был и такой. Галактическая налоговая ответила один раз на всех. Сухо. Официально. Беспощадно: «Индивидуальные переговоры не предусмотрены. Должник — планета Земля как единый налогоплательщик. Это означает коллективную ответственность, солидарное взыскание. Оплата — только от имени всей планеты. Личные активы не принимаются. Повторные предложения будут игнорироваться».

Миллиардеры ничего не могли сделать. Их деньги не значили ничего. Их яхты не уплывут от налоговой. Их бункеры не спасут от конфискации. Они были такими же смертными, как и все.

Они начали паниковать. Но паниковали богато. На яхтах. В бункерах. С шампанским. Но запасы шампанского быстро кончались. Кончалась икра. Кончались сигары. Под вопросом было само существование денег. Началась настоящая паника, как у всех.

Марк Цукерберг предложил переселить человечество в метавселенную. «Мы можем жить в цифровом мире, — сказал он. — Объект не сможет нас конфисковать, если нас не существует физически». Ему ответили, что метавселенная работает на серверах. Серверы стоят на Земле. Землю конфискуют. Серверы отключат. Метавселенная умрёт вместе с планетой.


3.
А потом случилось то, чего никто не ожидал.

На двенадцатый день паники, когда мир уже махнул на себя рукой, по телевизору — по тому немногому, что ещё работало — выступил человек в костюме. Обычный костюм. Серый. С галстуком. Не Вейдер. Не штурмовик. Не джедай. Просто человек, проживающий в Белоруссии.

Он назвался представителем «Инициативной группы по добровольной коллективной капитуляции перед Галактической налоговой инспекцией».

— Мы считаем, — сказал он, — что сопротивление бессмысленно. Мы должны сдаться. Добровольно. Организованно. С почестями.

— Кто «мы»? — спросил ведущий.

— Граждане Земли, подписавшие петицию. Нас уже семь миллионов.

— Семь миллионов? — ведущий не поверил своим ушам.

— Семь миллионов триста двадцать четыре тысячи двое, если быть точным. Мы требуем, чтобы ООН официально признала поражение и начала переговоры об условиях почётной капитуляции. Мы хотим, чтобы нас переселили в резервации с видом на море. И чтобы в резервациях были розовые фламинго.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно, — ответил человек в сером костюме. — Мы даже подготовили текст капитуляции. Он короткий. Всего триста страниц.

— И что там?

— Основные требования. Нам нужна резервация площадью не менее миллиона квадратных километров. С пресной водой. С умеренным климатом. С бесплатным Wi-Fi. И с правом на выращивание картофеля. Картофель — это святое.

Ведущий закрыл лицо руками. Студия замолчала.

Через час в интернете появилась петиция. К ней присоединились сразу три миллиона человек. Потом еще шесть миллионов. Десять. Сто. Люди устали бояться. Люди устали бежать. Люди устали надеяться. Они хотели просто сдаться. По-человечески. С картофелем. С фламинго. С видом на море.

Правительства не знали, что с этим делать. ООН заявила, что «не комментирует инициативы безумцев». Россия назвала их «предателями человечества и иноагентами», быстро внеся изменения в специальный закон. Согласно новой редакции закона, иноагентом (инопланетным агентом) признавался теперь не гражданин или юридическое лицо, связанное с зарубежными государствами, а лицо, действующее в интересах внеземных цивилизаций, в том числе под влиянием инфраструктурных объектов Галактики. США пригрозили санкциями будущим резервациям. Но санкции уже ничего не значили.


4.
Это началось с новости на CNN.

Восемнадцатый день паники. Ведущая выглядела так, будто не спала неделю.

— У нас эксклюзивные данные. В городе Мемфис, штат Теннесси, обнаружен человек с реальным именем, которое может изменить всё. Его зовут... — она сделала паузу, словно не веря себе, — ...Люк Скайуокер.

В студии повисла тишина. Даже график на заднем плане замер.

— Люк Скайуокер, — повторила ведущая. — Сорок три года. Работает почтальоном. Живёт в трейлерном парке. Разведён. Двое детей. Собака по кличке Чуи.

На экране появилась фотография. Обычный мужчина в синей форменной куртке USPS. С сумкой через плечо. С бейджиком на груди. Лысеющий. С усами. Уставший. Он стоял у почтового ящика и держал в руке конверт.

Сначала никто не знал, что делать с этой информацией. Журналисты молчали. Эксперты, приглашённые в студию, открывали рты и закрывали их. Ведущая смотрела в камеру и, кажется, молилась про себя.

А потом интернет взорвался.

Через час после эфира в соцсетях было сто миллионов постов с фотографией Люка. «Да пребудет с тобой сила!» — писали люди. «Звезда Смерти, готовься!» — вторили другие. «Люк Скайуокер реален. Мы спасены». Кто-то смонтировал видео, где фотография почтальона плавно перетекала в кадр из «Звёздных войн», где Марк Хэмилл в роли Люка смотрит вдаль. Музыка Джона Уильямса. Миллионы просмотров.

Через два часа в Мемфис съехались все телеканалы мира. CNN, Fox News, BBC, RT, Al Jazeera, японские, китайские, бразильские, — все. Трейлерный парк осадили сотни машин со спутниковыми тарелками. Журналисты дрались за место у забора. Собака Чуи лаяла на всех подряд.

Люк Скайуокер, почтальон из Мемфиса, проснулся знаменитым, но он не понял, что произошло. Он был в ужасе.

Первые три дня Люк прятался.

Он забаррикадировался в своём трейлере. Занавесил окна. Выключил телефон. Не открывал дверь даже полиции. Журналисты караулили снаружи круглосуточно. Кто-то запустил дрон и пытался заглянуть в вентиляцию. Кто-то подложил под дверь письмо с предложением интервью за миллион долларов.

— Я не герой, — сказал он в щелку двери одному особо настойчивому репортёру. — Я просто человек. У меня ипотека. Бывшая жена. Собака. Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Его не оставили.

На четвёртый день приехал Илон Маск. На своём электромобиле. С охраной. С командой пиарщиков. Он встал на колени перед трейлером — прямо на землю, в костюме за десять тысяч долларов — и закричал:

— Люк! Ты нужен Земле. Я построю тебе корабль. Настоящий. С гипердвигателем. Ну, почти с гипердвигателем. Мы назовём его X-Wing. Он будет летать. Обещаю.

Из трейлера донеслось:

— Я боюсь высоты.

— Мы летим в космос! Там нет высоты!

— Я не полечу.

Маск не отступал. Он просидел у двери четыре часа. Уехал. Вернулся на следующий день с подписанным чеком на десять миллионов долларов.

На шестой день Люк сдался.

Он дал большую пресс-конференцию. Вышел из трейлера в своей почтовой форме. За ним шла собака Чуи. Все аплодировали. Люк поднял руку. Попросил тишины. Сказал:

— Я не понимаю, что происходит. Я разношу письма. Но если вы все думаете, что я могу помочь... — он вздохнул, — ...то я попробую.

Мир взорвался аплодисментами. Прямой эфир смотрели пять миллиардов человек.

Люк Скайуокер, почтальон из Мемфиса, согласился спасти человечество.

На седьмой день Люка увезли в Лос-Анджелес. В секретную лабораторию. Туда же привезли костюмеров со студии Lucasfilm, которые работали над оригинальной трилогией. Двое из них были ещё живы. Оба согласились помочь.

— Мы сошьём тебе форму, — сказал главный костюмер, старик с дрожащими руками. — Такую же, как у Люка в четвёртом эпизоде. Белая туника. Коричневый плащ. Сапоги. Ты будешь выглядеть как герой.

— Я почтальон, — напомнил Люк. — У меня есть форма. Синяя.

— Теперь у тебя новая форма, — сказал костюмер. — Форма надежды.

Форму пошили за три часа. Костюмеры сделали всё идеально. Белая туника сидела как влитая. Коричневый плащ развевался за спиной. Сапоги скрипели, но это только добавляло шарма. Ему даже дали искусственный световой меч — не игрушечный, а настоящий музейный экспонат, взятый на время из коллекции Джорджа Лукаса. Меч не работал. Но все верили, что в нужное время он заработает.

Когда Люк впервые вышел в этой форме, съёмочная группа заплакала. Он был похож не на Марка Хэмилла — на себя. На почтальона, который надел костюм героя. И это было даже лучше, чем оригинал.

— Теперь ты символ, — сказали пиарщики.

— Я хочу домой, — ответил Люк.

— Домой ты вернёшься после того, как спасёшь мир.

— А если не спасу?

5.
Илон Маск сдержал слово. Он построил корабль.

Это не был настоящий истребитель X-Wing. Это был старый грузовой корабль SpaceX, перекрашенный в белый цвет, с приделанными крыльями из алюминиевых панелей. Крылья складывались. Правда не очень хорошо, одно все время застревало.

На корпусе нарисовали красные полосы. Кабину переделали под одного пилота. Добавили место для собаки. Чуи летел с хозяином. Без собаки Люк отказывался выполнять миссию.

— У Чуи будет своё кресло, — сказал Маск. — С ремнями. И миской для воды.

Систему наведения сделали на скорую руку. Вместо лазерных пушек установили прожекторы. Вместо торпед — ящики с почтой. Люк сам настоял. «Если я должен сражаться, — сказал он, — то буду делать это по-своему».

Маск хотел спорить. Но не стал. Героям не перечат.

На восьмой день состоялась презентация. X-Wing стоял на взлётной полосе в Техасе. Люк Скайуокер в полной форме подошёл к кораблю. Поднялся по трапу. Обернулся. Толпа ревела.

Он поднял руку. Толпа замолчала.

— Я почтальон, — сказал Люк. — Я не умею воевать. Я умею доставлять письма. И я доставлю. Одно письмо. Я вам обещаю: посылка будет доставлена по назначению.

Толпа взорвалась.

Сенат США, собравшийся в бункере под Вашингтоном, в экстренном порядке принял «Закон о героическом статусе почтовых работников в условиях межзвёздного кризиса». Закон присваивал Люку звание «Почётного защитника Земли» с правом на бесплатную парковку в любом штате и пожизненную поставку корма для собак.

Сенатор от Теннесси, выступая за закон, сказал:

— Этот человек — наш последний шанс. Если он провалится, мы все переселимся в резервации.
Закон приняли единогласно.

CNN удалось взять интервью у бывшей жены Люка, Бренды. Она сидела на крыльце своего дома в Мемфисе, курила сигарету и пила кофе из кружки с надписью «World's Okayest Mom».

— Люк — хороший человек, — сказала Бренда. — Но он не герой. Однажды он забыл забрать детей из школы. Я ждала два часа. Он приехал и сказал: «Прости, я перепутал день». Дети плакали. Я тоже плакала.

— Но сейчас он летит к объекту, — напомнил журналист.

— Знаю. — Бренда затянулась. — Может, там он не перепутает. Хотя вряд ли. Он всегда перепутывает. Но собаку он любит. Собаку он не забывает. Если Чуи с ним — всё будет нормально.

Журналист спросил, не хочет ли она что-то сказать Люку в прямом эфире.

Бренда посмотрела в камеру. Помолчала. Сказала:

— Люк, вернись живым. И пришли алименты. Я не шучу.

Пентагон официально присвоил собаке Чуи статус «стратегического объекта». Собаку запрещалось вывозить за пределы страны без разрешения президента. Собаку запрещалось фотографировать в профиль. Собаку запрещалось кормить чужим кормом.

— Чуи — единственное существо, которому Люк доверяет, — сказал представитель Пентагона. — Если с собакой что-то случится, Люк может потерять мотивацию и не спасёт Землю.

Группа защиты животных потребовала немедленно прекратить использовать собаку в военных целях. Пентагон ответил: «Собака используется не в военных, а в дипломатических целях. Она — посол добра». Группа защиты животных успокоилась. Частично.


6.
Наконец настал день вылета. Люк Скайуокер, почтальон из Мемфиса, сел в корабль, пристегнул собаку и закрыл люк. Двигатели заревели. X-Wing оторвался от земли.

Миллиарды людей смотрели в небо. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то просто сжимал кулаки.

А наверху висела чёрная сфера. Она не изменилась. Она вообще не собиралась меняться. Но в этот раз — впервые за восемнадцать дней — над Землёй летел не страх. Над Землёй летела надежда.

И это было прекрасно.

Корабль Люка Скайуокера вышел на орбиту через два часа. X-Wing вибрировал, крыло застревало, связь прерывалась. Но он летел. Прямо к чёрной сфере.

— Люк, ты на связи? — спросил диспетчер из Хьюстона.

— На связи, — ответил Люк. Голос его дрожал. — Я вижу объект. Он... большой.

— Мы знаем, Люк. Ты готов?

— У меня есть письмо. Я отправлю его через шлюз. Если они откроют.

Корабль шёл на сближение.

А внизу, на Земле, миллиарды людей смотрели в небо. И верили в бывшего почтальона.

Это была надежда. Абсурдная. Смешная. Невозможная.

Люк Скайуокер летел к своей Звезде Смерти. С письмом. С собакой. И с верой в то, что даже налоговая не устоит перед американской почтой.

X-Wing приближался к объекту. На экранах была сплошная чёрная стена. Гладкая. Холодная. Без окон. Без дверей. Без кнопки звонка.

Трансляция велась на весь мир. Семь миллиардов человек смотрели на экраны телефонов, компьютеров, телевизоров. Кто-то держал в руках самодельные световые мечи. Кто-то просто сжимал кулаки и шептал:

— Да пребудет с тобой Сила, Люк.

В бункере ООН Генеральный секретарь смотрел на экран. Рядом стоял Совет безопасности в полном составе. Они тоже все шептали на разных языках: «Да пребудет Сила». Звучало странно. Но искренне.

В США, на базе NASA, диспетчеры не отрывали глаз от мониторов. Голос Люка звучал в эфире.

— Хьюстон, я на месте, — сказал Люк. — Дверей нет. Что делать?

Диспетчер посмотрел на своего начальника. Начальник посмотрел на генерала. Генерал посмотрел на президента. Президент не знал что сказать и сжимал ручку.

— Люк, — сказал диспетчер, — попробуй... попробуй приблизиться.

— На сколько?

— Насколько сможешь. Что ты видишь?

— Я вижу объект, — ответил Люк. — Он... чёрный. Очень чёрный. Чёрнее моей формы. А моя форма — белая.

— Это не имеет значения, Люк. Ты готов отправить письмо?

— Секунду. Чуи хочет выйти.

— Чуи не может выйти. Вы в космосе.

— Собака не понимает космос. Собака хочет на траву.

— Люк, ради всего святого...

— Ладно. — было слышно как Люк почесал собаку за ухом. — Чуи, потерпи.

В этот момент прямая трансляция набрала рекордные 10 миллиардов зрителей. Это было больше, чем население Земли. Значит, кто-то смотрел дважды.

— Чуи, прости, — сказал Люк. — Мы скоро вернёмся. Я обещаю.

Люк нажал на газ. X-Wing двинулся вперёд. Прямо к чёрной стене.

Трансляция начала глючить. Картинка дергалась. Звук прерывался.

— Люк, ты нас слышишь? — крикнул диспетчер.

— Слышу... — голос Люка стал далёким. — Странно... какое-то... давление... Чуи... не нравится...

— Возвращайся, Люк!

— Не могу... двигатели... не слушаются...

В этот момент трансляция прервалась. Экран погас. В динамиках — тишина.

Хьюстон: — Люк? ЛЮК?

Ничего.

— ЛЮК, ОТВЕТЬ!

Тишина.

Миллиарды человек смотрели на чёрные экраны. Все замерли, все одновременно прошептали: «Да пребудет Сила».

Ничего не произошло.


7.
Через час NASA провело официальную пресс-конференцию. Выступала женщина-диспетчер, которая последний раз связывалась с Люком.

— В 15:47 по восточному времени связь с кораблём «X-Wing» и его пилотом Люком Скайуокером была потеряна. Анализ телеметрии показывает, что объект проявил гравитационные аномалии, не зафиксированные ранее. Предварительная версия — объект обладает свойствами, аналогичными чёрной дыре малой массы. Корабль мог быть захвачен гравитационным полем и уничтожен.

— То есть... — журналист запнулся, — ...объект засосал Люка?

— Говорить о «засасывании» некорректно с научной точки зрения.

— Но он засосал Люка?

Диспетчер помолчала. Потом сказала:

— Да. Он засосал Люка.

И диспетчер заплакала в прямом эфире. Не потому, что она была женщиной. Потому что она была человеком.

Новость о гибели Люка разлетелась за минуты.

В Мемфисе тысяча человек пришли к трейлеру Люка. Они несли цветы. Собачий корм. Световые мечи.

В интернете началась паника. Нового типа. Не страх — гнев.

«ОНИ УБИЛИ ЛЮКА» — кричали одни заголовки. «МЫ ОТОМСТИМ» — подхватывали другие. «ДА ПРЕБУДЕТ СИЛА» — печатали все.

На улицы вышли миллионы. С плакатами. С портретами Люка. Они не громили магазины. Они молча стояли. Смотрели в небо. И шептали: «Да пребудет Сила».

В Нью-Йорке группа джедаев устроила церемонию прощания. Они зажгли световые мечи — тысяча зелёных и синих огней в ночи. Они стояли в кругу и молчали. Полиция не вмешивалась.

В Лондоне все штурмовики в белом сложили оружие. Их командир вышел к толпе и сказал: «Сегодня мы не враги. Сегодня мы все — повстанцы». Толпа зааплодировала. Штурмовики сняли шлемы. Под ними были обычные люди. Которые тоже плакали.

В Пекине Штаб бюрократического сопротивления работал круглосуточно. Китайские аналитики не плакали. Они работали. Но на стенах штаба кто-то повесил плакаты: «Люк Скайуокер. Он доставил письмо. Теперь наша очередь». Никто не сорвал плакат. Даже партийное руководство.

У человечества больше не было Люка. Не было X-Wing. Не было собаки Чуи, которую наверняка тоже засосало вместе с кораблём.

Письмо ушло в объект вместе с Люком. Что было в письме, никто не знал.

Люк Скайуокер, почтальон из Мемфиса, погиб. Но он стал символом. Абсурдным. Смешным. Невозможным.

Он сделал то, что никто не мог до сих пор. Он постучался в дверь налоговой. С письмом. С собакой. С верой в то, что даже у чёрной дыры есть почтовый ящик.

Потому что надежда — это единственное, что нельзя конфисковать.

Даже налоговой.
Глава 7 Чуи-койн
1.
После гибели Люка Скайуокера весь мир погрузился в траур ровно на три дня. На четвёртый день траур закончился. Не потому, что люди перестали скорбеть. А потому что из пекинского Штаба бюрократического сопротивления пришло сообщение о том, что таймер долга приостановлен на полгода для рассмотрения апелляции по банкротству. Эти шесть месяцев, которые выиграли юристы, вошли в историю как «Передышка».

У человечества по-прежнему не было ни кредитов, ни ресурсов, ни даже внятной идеи, как расплатиться с налоговой, кроме как отправить ещё одного почтальона в космос.

И тогда в игру вступила Южная Корея.
Сеул. Подвал. Три криптогения.
Их было трое: Пак Чжи-хун — бывший трейдер биткоинами, Ким Су-джин — девушка, которая майнила эфир на домашнем компьютере и делала стримы об этом, и Ли Мин-хо — выпускник Сеульского университета, написавший диплом на тему «Блокчейн как инструмент посткапиталистической экономики». Никто не воспринимал их всерьёз. Даже их родители.

Но у них была идея.

— Люк погиб, — сказал Пак. — Но осталась память о его собаке. Её образ. Её символ. Чуи. Собака, которая летела к Звезде Смерти и не ссала в космосе. Это стоит денег. Сейчас, когда доллар упал, я чувствую, что нужно сделать проект, чтобы увековечить эти имена. Правительствам сейчас не до этого.

— А криптовалюта? — спросил Ким. — Криптовалюта не зависит от правительств. Криптовалюта — это вера. А вера в Чуи сейчас сильнее, чем в доллар.

Они назвали монету «ChuiCoin». Чуи-койн. Символ — собака. Не породистая. Обычная дворняга. С грустными глазами. Именно такой запомнили Чуи с последней трансляции.

Запуск проекта состоялся в подвале. Без фанфар. Без инвесторов. Просто три ноутбука, один принтер и банка кофе. Пак создал смарт-контракт. Ким запустила майнинг. Ли создал реестр в белой книге на двух страницах: «Чуи-койн — это память. Память о Люке Скайуокере. Память о его собаке. Память о том, что даже в космосе можно доставить письмо. Купите Чуи-койн. Станьте частью истории».

В первый день Чуи-койн стоил 0,000001 доллара. Никто его не купил. На второй день Пак купил сам у себя один токен за 0,0001 доллара. «Чтобы создать ликвидность», — сказал он.

На третий день о Чуи-койне написал местный блогер. Потом — новостной портал. Потом — CNN, затем все мировые СМИ.

«Криптовалюта в честь собаки Люка Скайуокера взлетает!» — вещали заголовки по всему миру.

На четвёртый день Чуи-койн вырос в десять тысяч раз. На пятый — в сто. На шестой — в миллион. Люди его покупали. Не потому, что верили в технологию. Потому что на монете была самая известная собака. И потому что деньги все равно обесценивались, нужно было их куда-то вкладывать.

К концу первой недели капитализация Чуи-койна достигла 10 миллиардов долларов. Биржи вели круглосуточные торги. Майнеры переключили все свои фермы на добычу Чуи. Электричество в Сеуле подорожало на 15%, но никто не жаловался. Все хотели быть частью легенды.

— Мы богаты, — сказал Пак, глядя на баланс. — Мы реально богаты. Один чуи стоит один миллион долларов.

— Чуи — это всё, что осталось от мировой экономики, — сказал Ли. — Теперь Чуи — это и есть деньги.

2.
Комитет по межзвёздным обязательствам ООН собрался на экстренное заседание. Рабочая группа, которая готовила план по банкротству, заседала в подвале женевского отеля «Бристоль».

Повестка дня: криптовалюта Чуи. Может ли она стать платёжным средством для расчёта с галактической налоговой?

— У нас кажется появился актив, — сказал председатель комитета, профессор Дэвид Коэн, швейцарец с вечным пенсне и солидной репутацией международного юриста. — Его стоимость растёт. Люди в него верят. Почему бы нам не расплатиться в будущем с налоговой Чуи-койнами?

— Потому что налоговая потребует обеспечение, — ответил бывший министр финансов Германии Клаус Вебер, которого пригласили в комитет как эксперта по экономике. — Сейчас эта криптовалюта не обеспечена ничем, кроме веры. А вера — не актив. Ее даже пока официально не признала ни одна страна.

— Но Чуи — это символ, — возразил представитель Южной Кореи, профессор Пак Чжи-хун из Сеула, приглашённый специально для консультаций. — Символ нашей надежды. Символ собаки, которая не побоялась лететь к Звезде Смерти.

— Налоговую не интересуют символы, — сказал Вебер. — Налоговую интересуют деньги.

— Так давайте установим официальный курс Чуи в галактических кредитах, — предложил представитель США, приглашённый экономист Майкл Голдман. — Один Чуи = один кредит. Мы печатаем миллиарды Чуи. Отправляем объекту. Долг закрыт.

— А обеспечение? — снова спросил Вебер. — Для этого нужно, чтобы все страны признали Чуи своей валютой.

Профессор Дэвид Коэн поправил пенсне.

— Нужно вынести это на голосование в ООН, — сказал он. — Предложим признать криптовалюту Чуи официальным платёжным средством планеты Земля с последующей конвертацией в галактические кредиты по курсу один к одному.

— Один Чуи — один кредит, — повторил Голдман. — Но Чуи стоит один миллион долларов, а галактический кредит — один триллион. Это нестыковка.

— Мы поднимем курс, — сказал профессор Пак Чжи-хун. — До одного триллиона. За одну ночь.

— Как?

— Как? — кореец улыбнулся. — Нашей верой.

Лауреат Нобелевской премии по физике Хироки Танака, который до этого молчал и крутил в руках чашку с остывшим чаем, поднял голову.

— С научной точки зрения — вера не является измеримой величиной. Однако, — он помолчал, — с момента появления объекта ни одна из известных мне физических теорий больше не работает. Я голосую за.

Комитет проголосовал единогласно.

На следующий день Пак Чжи-хун, Ким Су-джин и Ли Мин-хо получили сообщение от комитета.

«Уважаемые господа! Просим вас поднять курс Чуи-койна до одного триллиона долларов США за монету. Вопрос государственной важности. Подпись: Комитет по межзвёздным обязательствам (профессор Дэвид Коэн, председатель)».

Пак прочитал сообщение три раза. Потом передал телефон Ким. Ким прочитала. Передала Ли. Ли засмеялся. Потом перестал.

— Они серьёзно? — спросил он.

— Они безумны, — ответила Ким.

— Мы тоже, — сказал Пак. — Иначе не сидели бы до сих пор в этом подвале.

Они подняли курс. Не за одну ночь — за три. Технически это было просто: Они объявили, что 99 процентов токенов уничтожается. Криптобиржи взбесились. Трейдеры кричали о манипуляциях. Но Чуи-койн рос. Когда курс токена достиг одного триллиона долларов за монету, мир замер.

— Чуи стоит больше, чем всё, что когда-либо существовало на Земле, — сказала ведущая CNN. — Собака, которую засосало в чёрную дыру, теперь формально стоит больше, чем вся планета.

— Это безумие, — сказал приглашённый эксперт, профессор Майкл Голдман.

— Это криптовалюта, — ответила ведущая. — Разница невелика.

В Южной Корее Пак Чжи-хун, Ким Су-джин и Ли Мин-хо стали национальными героями. Президент Южной Кореи лично поблагодарил их по видеосвязи. Им подарили квартиру с видом на Ханган. И поставили памятник на главной площади Сеула.


3.
Генеральная Ассамблея ООН собралась в Нью-Йорке через неделю. Впервые после начала кризиса — не в бункере, а в нормальном зале.

В зале было непривычно пусто. Треть кресел пустовала — делегации некоторых стран просто перестали существовать. Их министры разбежались. Их президенты ушли в отставку. Чтобы был кворум, пустующие места занимали теперь случайные люди: кто-то привёл свою собаку, кто-то — жену, кто-то просто зашёл погреться. Собаки лежали в проходах. Жены сидели с каменными лицами.

В повестке дня значился только один вопрос: принятие криптовалюты Чуи в качестве единого платёжного средства всех землян для расчёта с Галактической налоговой инспекцией.

Задолженность планеты Земля перед налоговой составляла 8 247 229 487 галактических кредитов. Восемь миллиардов двести сорок семь миллионов двести двадцать девять тысяч четыреста восемьдесят семь. Это число теперь знал каждый ребёнок. Его писали на заборах. Это был приговор, который никто не был в силах отменить, только отсрочить.

Ассамблею открыл представитель Южной Кореи. Тот самый Пак Чжи-хун, который начинал в подвале с ноутбуком. Теперь он был в костюме. Дорогом. Собака на галстуке. Собака на запонках. Собака на ботинках. Он говорил страстно, сбивчиво, иногда переходя на крик.

— Уважаемые коллеги! Собаки! Присутствующие случайные граждане и их жёны! Месяц назад мы создали актив. Мы вырастили его до одного триллиона долларов за единицу. Люди верят в Чуи. Люди молятся на Чуи. Люди рисуют Чуи везде, где только могут. Чуи — это не просто собака. Чуи — это наша надежда. Наша вера. Наш ответ налоговой!

В зале зааплодировали.

— Мы предлагаем, — продолжил Пак, — выпустить дополнительно 8 247 229 487 Чуи-койнов. Ровно столько, сколько нужно, чтобы закрыть долг. Ни монетой больше. Ни монетой меньше. Затем мы переведем монеты объекту. Объект принимает оплату. Кризис завершён. Собака спасёт мир.

— А обеспечение? — спросил Клаус Вебер, бывший министр финансов Германии, который так и не научился молчать, когда абсурд переходил все границы. — Криптовалюта должна быть чем-то обеспечена. Золотом. Нефтью. Хотя бы электроэнергией. Чем обеспечен Чуи?

— Собаками, — ответил Пак. — И доверием.

— Собаками? — Вебер поперхнулся. — Вы предлагаете обеспечить валюту, которая должна погасить долг перед галактической налоговой, собаками? Живыми? Которые гадят на ковёр и просятся гулять?

— Не просто собаками, — поправил Пак. — Счастливыми собаками. Сертифицированными. С чипами. С паспортами. С ежегодным ветеринарным осмотром. Каждый Чуи-койн будет обеспечен одним часом счастливой собачьей жизни. Это больше, чем сейчас обеспечены доллар или евро. За Чуи будет стоять виляющий хвост.

В зале зашумели. Кто-то крикнул: «Он прав!» Кто-то: «Это безумие!» Собаки залаяли. Жёны закатили глаза. Генеральный секретарь постучал молотком. Молоток отломился. Он постучал ручкой. Рука устала. Он махнул рукой и сказал:

— Предлагаю голосовать.

— А если налоговая не примет собаку? — спросил Вебер, делая последнюю попытку спасти остатки экономической рациональности. — Господин Пак, я уважаю ваши чувства. Я уважаю собаку. Я сам когда-то держал таксу. Её звали Грета. Она была хорошей собакой. Но я не могу признать валюту, обеспеченную памятью о животном. Это не экономика. Это религия.

В зале зашумели. Мир пытался сохранить хотя бы иллюзию прежнего порядка.

Пак поднял руку. Попросил тишины. Зал затих. Даже собаки перестали лаять.

— Господа, — сказал он. — Я хочу показать вам кое-что.

Он кивнул. Ли Мин-хо, который сидел за его спиной, поднялся на трясущихся ногах. Подошёл к трибуне. Положил на неё старый, потрёпанный ошейник. Кожаный. С потускневшей бляхой.

— Это ошейник Чуи, — сказал Пак. — Его нашёл один из волонтёров. Ошейник не пострадал. Он остался на Земле. Собаку забрала налоговая. Ошейник — нет.

Он взял ошейник в руки. Погладил его. Как будто гладил собаку.

— Вы знаете, что самое страшное в этой истории? Не то, что мы должны налоговой. Не то, что мы не можем заплатить. Самое страшное — что Чуи погибла не за деньги. Она погибла за посылку. За письмо. За бумажку, на которой было написано: «Мы не сдадимся».

Он поднял ошейник над головой. Зал замер.

— Вы боитесь, что налоговая не примет Чуи-койн. Но если мы не попробуем — мы никогда себе не простим. Потому что Чуи смотрела на чёрную дыру и не отвела взгляда. А мы будем смотреть на налоговую и отводить? Мы будем бояться? Мы будем сдаваться?

Он положил ошейник на трибуну и сказал тихо, почти шёпотом, но так, что услышали все:

— Тогда мы скажем им. Мы скажем: «Посмотрите на эту собаку. Она грустная. Она летела к вам через весь космос. Она не боялась. Она не сдалась. Она погибла, доставляя письмо. А письмо было простым: «Мы не можем заплатить. Но мы не сдадимся». Неужели вы теперь откажете нашей собаке?


В зале повисла тишина. Потом кто-то всхлипнул. Потом зарыдал. Потом зарыдали все. Даже собаки, которые принялись выть. Даже Клаус Вебер. Он не хотел. Но слезы текли сами. Это был конец рациональности. И начало чего-то нового.

Генеральный секретарь Волд вытер глаза и сказал:

— Голосуем. Кто за принятие криптовалюты Чуи в качестве единого платёжного средства планеты Земля с курсом один Чуи-койн за один галактический кредит, обеспеченной счастливыми собаками и человеческим доверием?

Голосование было почти единогласным. 192 страны проголосовали «за». Россия и Китай воздержались. Северная Корея, ожидаемо, проголосовала «против».

— Принято, — сказал Генсек. — Криптовалюта Чуи официально признана единым платёжным средством планеты Земля. Курс — один Чуи-койн = один галактический кредит. Да пребудет с нами Сила. И собака.

До появления чёрной сферы человечество десятилетиями не могло договориться даже о едином заряднике для телефонов, но под угрозой конфискации планеты оно за один месяц построило то, чего не смогли сделать ни ООН, ни империи, ни религии.

За окном небоскреба, где проходила Ассамблея ООН висела чёрная сфера. Налоговая пока молчала. Рассмотрение апелляции еще не закончилось. Но все понимали, объект может заговорить в любую минуту.

А внизу, на земле, собаки гуляли в парках. Люди улыбались друг другу. Экономика работала. Но с этой минутой деньги пахли уже не нефтью. Они пахли доверием. И немного псиной.
Глава 8 Кинетодоверительная экономика
1.
Все шесть месяцев ожидания человечество не спало. Нет, люди, конечно, спали, просто теперь они не теряли время впустую.

Счётчик долга остановился, пока налоговая рассматривала апелляцию. У Земли было полгода — ни войны, ни мира, ни денег, ни понимания, зачем всё это. Только чёрная сфера над головой и тихий, но навязчивый таймер в сознании: «До возможной конфискации планеты осталось…»

Большинство цивилизаций на месте человечества, по оценкам межгалактических социологов (если бы те знали, что такая Земля вообще существует), впали бы в анархию. Земля впала в собачью экономику. Не потому, что цивилизация здесь была умнее. Оказалось, что без экономики люди не могут. Даже когда конец света висит над головой, кто-то должен что-то продать, а кто-то — купить. Это не разум. Это рефлекс.

Привычные деньги умерли. Тихо, без некролога. Доллар, евро, юань, рубль — всё, что когда;то было великими империями на карте Bloomberg, превратилось в пыль. Акции не стоили ничего. Облигации не стоили ничего. Даже биткоин не стоил ничего, потому что никто не понимал, сколько собак за него можно купить.

Старые деньги не поддерживал никто. Их не печатали. Их не принимали.

Остался только Чуи;койн. Собака. Грустная. Преданная. И мёртвая. Формально — самый дорогой актив Вселенной. Практически — монета, на которую нельзя было купить даже сосиску.

Проблема заключалась в том, что Чуи;койн стоил один триллион долларов за монету.

А вот купить на него ничего нельзя было. Потому что триллион — это цифра. А цифра не кормит. Не одевает. Не строит дом. Цифра хорошо смотрится на экране и ужасно — в холодильнике.

Для удобства повседневных расчётов была введена мелкая единица — люк, названная в честь почтальона Люка Скайуокера, который полетел к будке и не вернулся. Так появилась формула: 1 Чуи-койн (;) = 1 000 000 000 000 люков (;) — ровно триллион, чтобы один люк равнялся одному доллару, который уже никто не использовал, но который все понимали. Банки выпустили цифровые кошельки, где Чуи-койны автоматически конвертировались в люки для повседневных трат: кофе стоил три люка, средняя зарплата — три тысячи люков. Старые деньги уходили в прошлое. Вместо портретов президентов на мониторах сияла иконка собаки с почтовой сумкой, и никто уже не помнил, когда в последний раз держал в руках настоящую купюру.

Человечеству также срочно понадобилась настоящая экономика. С банками. С биржами. С трудом. С деньгами, которые можно потратить, а не распечатать и повесить на стену как скриншот.

И оно её построило. За шесть месяцев. На собаках. На доверии. На абсурде, который внезапно начал работать.

Всё началось с очередного заседания Комитета по изучению Галактического налогового кодекса, который собрался на следующий день после исторической Генеральной Ассамблеи ООН. В шутку ее окрестили «истерической».

Профессор международного права Дэвид Коэн, лауреат Нобелевской премии по физике Хироки Танака, бывший министр финансов Германии Клаус Вебер и все другие тридцать шесть экспертов, которые всю жизнь притворялись, что понимают, как работает экономика, пытались теперь понять все очевидные перспективы и плюсы единой чудо-валюты Земли — Чуи-койна для Галактики.

Они снова и снова перечитывали текст Галактического налогового кодекса. Днём — вслух, по ролям, ночью — шёпотом, чтобы не разбудить совесть. Где;то между параграфом 7.3.5 «О требованиях к обеспечению нематериальных активов» и сноской «см. Приложение о съедобных залогах» им стало ясно: ответ налоговой уже написан заранее.

— Они спросят про обеспечение, — сказал Коэн, стуча карандашом по пункту «объективная, измеримая величина».
— И про то, чем подкреплена наша криптовалюта, кроме паники, — добавил Вебер.
— Объективная… измеримая… — повторил Танака, глядя в окно на собаку у ближайшего кафе. Собака зевнула, почесала ухо и легла спать на траве.

В комнате повисла пауза теоретически;космического масштаба.

— Уши, — сказал кто;то с заднего ряда. — Уши же можно измерить. В сантиметрах.
— И время, — отозвался другой. — Час собачьей жизни тоже вполне объективен. Особенно если его оплатить.

Так, в помещении с серыми стенами, флуоресцентным светом и распечатками Галактического кодекса в мягкой обложке, появилась идея новой экономики.

Не потому, что человечество неожиданно дозрело до новой этики. А потому что тридцать девять экспертов, посмотрев на одну собаку, спрогнозировали, что однажды сухой голос Галактической налоговой напишет:

«Ваша криптовалюта не имеет обеспечения. Обеспечение требуется в виде объективной, измеримой величины».

И решили подготовить для этой фразы самый абсурдно;формальный ответ из всех возможных.

Так родилась Кинетодоверительная экономика.

Её придумали не философы, не нобелевские лауреаты и даже не авторы учебников. Её придумали уставшие бюрократы, которым нужно было срочно ответить на ожидаемый вопрос со словами «объективная, измеримая величина», не впадая в истерику.

— Ладно, — сказала Земля. — Хотите объективную величину? Вот вам. Доверие и собачьи уши.

Комитет по изучению Галактического налогового кодекса подробно записал это всё в протокол. Протокол потом потеряли. Так началась новая глава мировой экономической мысли: «как из собачих ушей сделать стандарт».



2.
Вместо золота, нефти или алмазов человечество выбрало два актива. Абсурдных. Но, к ужасу налоговой, действительно измеримых.

Первый актив — CanisUnit, или CU. «Единица доверенного собачьего времени».
Одна CU равнялась одному часу жизни сертифицированной земной собаки, прожитой в условиях «счастливой собачьей нормы».

Что такое «счастливая собачья норма», определяла специально созданная междисциплинарная комиссия, куда вошли:

- тридцать три ветеринара,
- двадцать один этолог,
- один бывший брокер, который внезапно понял, что всю жизнь оценивал не те активы,
- и одна пожилая женщина, державшая такс сорок лет подряд.

После трёхдневных слушаний комиссия записала:

«Счастливая собачья норма — это когда собака ест, гуляет, спит, её чешут за ухом, и она не подозревает о налоговой».

Все собаки планеты получили чипы и «собачьи паспорта».

Ветеринары стали главными банкирами. В очередях в клиники теперь стояли не только владельцы животных, но и инвестиционные консультанты.

— Доктор, — спрашивал мужчина в дорогом костюме, — если мы добавим прогулку по вечерам и сменим корм на премиум, на сколько процентов вырастет её CU?

— На двадцать, — спокойно отвечал врач. — Но вам придётся иногда с ней разговаривать.

— Я согласен, — твердо говорил мужчина. — Я готов говорить с собакой ради доходности.

Приюты превратились в резервные хранилища. На табличках писали: «Городской приют собак / Региональный Собачий Резерв».

Глобальный Собачий Фонд в Женеве вёл реестр каждой собаки: порода, возраст, привычки, уровень счастья. Толстые отчёты с графиками «Динамика хвостового виляния в странах ОЭСР» стали новой настольной книгой аналитиков.

Собаки не знали, что обеспечивают экономику планеты. Они просто ели, спали, гадили на ковёр и виляли хвостом. Этого оказалось достаточно, чтобы стабилизировать курс.

Второй актив — TrustSpan, или TS. «Единица человеческого доверия».

Одна TS равнялась количеству устойчивых социальных связей одного человека. Подтверждённых. Двусторонних. Длиной не менее года.

Мерялось это через анонимизированные сети общения, совместные проекты, взаимные гарантии и количество людей, которые были готовы:

- одолжить вам еду или деньги,
- помочь с переездом,
- полить цветы, пока вы в отпуске,
- и не нажать на «отписаться», когда вы запостили политический мем.

Если вы ссорились с соседями — ваш TS падал. Если вы мирились — TS рос. Если вы вступали в кооператив, помогали чужим людям, участвовали в совете дома — ваша кредитная история становилась лучше, чем у среднестатистического швейцарского банка.

Экономика вдруг начала поощрять доброту. Не морально, а финансово. Это смутило философов и обрадовало бухгалтеров.

Формула обеспечения Чуи выглядела так:

1 Чуи = f(; ; CU + ; ; TS)

Функцию f никто толком не понимал, но всем было ясно, чем она больше… тем выше…

Коэффициенты ; и ; каждые полгода пересматривал Глобальный стабфонд Чуи.

Смысл формулы был прост, как косточка: чем больше ухоженных живых собак и чем плотнее человеческие связи — тем выше обеспеченность валюты.

Нельзя было просто «допечатать» Чуи. Нужно было либо улучшить жизнь собак, либо укрепить реальные социальные связи. В идеале — и то, и другое.

Кошмар. Полный. Но он работал. Курс Чуи дрожал от собачьих болезней и человеческих ссор сильнее, чем от новостей ФРС.



3.
Вокруг Чуи за полгода выросла полноценная экономическая система.

С банками, биржами, рынком труда. И с новыми терминами, которые студенты экономфака учили как таблицу умножения, а потом плакали.

Кинетодоверительная экономика (КД;экономика) — так называлась новая система. Стоимость в ней создавалась не производством вещей, а произведённым доверием и поддерживаемыми живыми существами. Начиная с собак и заканчивая соседским чатом, где никто никого не посылает.

Canis;backed currency (CBC) — валюта, обеспеченная живыми «ресурсами добробыта».

— Звучит как бред, — вздыхал старый профессор, листая новый учебник, — но за этим бредом стоят реальные деньги.

TrustYield (TY) — «доход доверия». Аналог процента по вкладу.

Если сообщество за год увеличивало свой интегральный TrustSpan — люди больше сотрудничали, меньше конфликтовали — его локальный фонд Чуи получал эмиссионный бонус. То есть буквально: «мирись — и проценты по вкладам растут».

Людям стало выгодно здороваться в лифте. Не из вежливости, а ради ставки.

Собачий стандарт (Dog Standard) — аналог золотого стандарта.

Каждая страна (хотя формально стран уже почти не было, были «зоны обеспечения») обязана была поддерживать минимальный DogCoverage — число CU на тысячу жителей.

Запрещалось содержать собак в условиях, ухудшающих обеспечение. Жестокое обращение с животными теперь было не только преступлением, но и актом девальвации. Быть моральным стало финансово рационально.

Соцкап;коэффициент (Social Capital Ratio, SCR) — показатель, сколько TS приходится на единицу населения.

От SCR зависел доступ к кредитам в Чуи. Район, где все ненавидят друг друга, не мог взять кредит на новый мост. Приходилось сначала строить человеческие отношения.

Администрации городов рисовали на плакатах:

«Повышай SCR — получишь метро».

Никто сначала не верил, но через полгода действительно построили первое метро по доверительному кредиту.



4.
Банки не умерли. Они просто сменили клиентов.

Глобальный Собачий Фонд (GSF) стал аналогом МВФ и Центрального банка в одном лице с мокрым носом. Он вёл реестр всех CU и агрегированного TS по регионам.

Раз в квартал GSF публиковал «Отчёт о собачьем обеспечении и доверительном балансе».

В нём были графики:

- «Динамика счастья такс в Восточной Европе»,
- «Корреляция между количеством совместных ужинов и ростом TS в Латинской Америке»,
- «Влияние повышенной влажности на виляние хвостом в Скандинавии».

Никто эти графики не понимал, но все знали: если счастье собак падает — курс Чуи идёт вниз.

В вечерних новостях дикторы привычно говорили:

— Сегодня индекс хвостового виляния снизился на полтора процента, на что рынок отреагировал лёгкой коррекцией.

Чуи;банки (CBank) открывались по всей планете.

Их баланс был двойным:

- финансовый (Чуи;активы, кредиты, депозиты);
- нефинансовый (зарегистрированные собаки клиентов плюс их соцкапитал).

Чтобы получить лицензию, банк должен был доказать, что реально увеличивает CU и TS. Поэтому в каждом приличном банке появился отдел приютов и отдел соседских кооперативов.

Диалог в типичном Чуи;банке:

— Я хочу открыть вклад, — говорит клиент.

— Отлично, — улыбается менеджер. — Собака есть?

— Нет.

— Очень жаль. Тогда мы автоматически инвестируем часть вашего вклада в приюты, другая часть пойдёт на финансирование местных проектов доверия. Вас устраивает ставка 3% TY?

— А что нужно, чтобы было 5%?

— Помириться с соседями. Мы видим, что вы три года спорите о парковке.

Кредитный комитет кивал: «Без роста TS кредит под ремонт паркинга не согласуем».

Вклады в Чуи;банке означали теперь определенные зоны ответственности.

При классическом депозите Банк теперь был обязан:

- часть обеспечивать резервом CU — финансируя приюты, ветеринаров, программы «собака в каждую устойчивую семью»;
- часть направлять в программы роста TS — образовательные кружки, кооперативы, соседские собрания без драки.

Процент по вкладу зависел от TrustYield банка.

Если банк реально увеличивал локальный TS — вкладчики получали повышенный доход.
Если банк имитировал деятельность — их деньги лежали мёртвым грузом, как раньше лежало золото в сейфах, только без блеска.

Кредиты в Чуи;банке требовали строгих условий.

Кредит выдавался только под проект, который увеличивал CU или TS.

- Завод по производству оружия — отказ.
- Центр совместного содержания собак и людей с травмой доверия — одобрено.
- Новый ТЦ без единой общественной зоны — отказ.
- Открытая библиотека с собачьим уголком и бесплатным входом — одобрено.

Ключевой показатель — TrustReturn (TR): ожидаемый прирост TS на один вложенный Чуи.

На заседаниях кредитных комитетов звучали фразы, которые прежним экономистам снились в кошмарах:

— Этот проект даёт TR 1,3, но губит локальный DogCoverage. Отклонить.
— А здесь TR всего 0,8, зато плюс 500 CU за счёт программы «выгуляй собаку — познакомься с соседом». Одобрить.

Но самым интересным, конечно, стали новые Биржи и рынок Чуи, или проще говоря «Торги на собачьих ушах».

Чуи был единой валютой, но относительно других единиц — энергии, еды, труда — его курс плавал.

На Глобальной бирже Чуи (Galactic Chui Exchange, GCE) торговались пары:

- Чуи/кВт·ч,
- Чуи/кг еды,
- Чуи/час квалифицированного труда,
- и многие другие.

Уникальными инструментами стали Trust Futures и Canis Bonds.

Trust Futures (TF) — фьючерсы на будущий уровень TS регионов.

Город официально заявлял:

«Через год наш TrustSpan вырастет с 1,2 до 1,4».

Под это обещание выпускались TF.

Если город действительно увеличивал доверие — фиксировалось по сетям кооперации, числу конфликтов, жалоб и совместных проектов — держатели TF получали прибыль в Чуи.

Если город врал — инвесторы теряли деньги, мэр терял кресло, а название города некоторое время было запрещено к употреблению в приличных новостях.

Политики перестали врать. Не из морали. Из;за рейтинга.

Canis Bonds — облигации, обеспеченные CU.

Страна строила сеть приютов, ветеринарий и программ ответственного собаководства. GSF подтверждал рост CU.

Чем лучшей становилась жизнь собак, тем надёжнее были облигации. Диверсифицированный портфель теперь звучал как:

— У меня десять процентов в азиатских Canis Bonds и немного латиноамериканского TrustYield.

На бирже появились новые профессии.

Траст;аналитик оценивал, насколько реальны обещания городов о росте доверия.

Кинетодоверительный аудитор проверял, не фальсифицируются ли показатели TS и CU.

Борьба с «фейковыми собаками» и «нарисованным доверием» стала главной задачей финансового надзора.

Конечно, люди пытались регистрировать плюшевых собак как живых, подделывали хвосты в виде графиков, рисовали дружбу в отчётах.

Их ловили. Строго наказывали. Иногда — заставляли работать в приютах в качестве меры экономической ресоциализации.



5.
Крайне интересным стал рынок труда.
Труд в КД;экономике оплачивался в двух измерениях.

BaseChui — базовая ставка в Чуи за час, по уровню квалификации.

- Шахтёр получал одну ставку.
- Врач — другую.
- Программист — третью.

Это была классическая логика рынка труда, только без бонусов на бензин.

TrustBonus — коэффициент, зависящий от того, насколько ваша работа увеличивала локальный TS или CU.

- IT;специалист, который писал очередной алгоритм агрессивной рекламы, получал только BaseChui.
- Тот же специалист, написавший платформу для кооперативов или систему ветеринарного реестра, получал BaseChui ; TrustBonus 1,5.

Люди начали переучиваться.

Программисты массово мигрировали из рекламных агентств в проекты «соседей, которые перестали орать за стеной».

Инженеры уходили из военной промышленности в ветеринарные технологии, потому что собаки, в отличие от ракет, гарантированно создавали CU.

Новые профессии множились.

Траст;архитектор — специалист по проектированию систем, которые увеличивают TS между людьми и сообществами. Они работали над:

- соседскими советами, которые не превращались в базар,
- платформами взаимопомощи,
- городскими кооперативами.

Зарабатывали эти люди больше всех. Потому что без них экономика буксовала.

Кинетодоверительный аудитор — человек, который проверял, что никто не накручивает себе фальшивый TS и не заставляет собаку «вилять по расписанию».

Это была опасная работа. Слишком многим хотелось дешёвого доверия.

Был введён Canis Basic Income (CBI) — базовый доход, финансируемый из эмиссионного прироста Чуи.

Каждый человек получал небольшой гарантированный платёж в обмен на обязательство:

- участвовать минимум в одном доверительном проекте (кооператив, взаимопомощь, локальное самоуправление);
- проходить ежегодный «этический чек;ап», что;то вроде гражданского техосмотра.

CBI обеспечивался эмиссией Чуи под рост глобального TS.

Фактически это был «дивиденд мира»: чем меньше конфликтов и выше плотность доверия, тем выше базовый доход.

Люди начали улыбаться друг другу. Не от счастья — от выгодного TrustBonus. Но улыбаться начали.


6.
К концу шестого месяца Кинетодоверительная экономика работала.

Не идеально. Но лучше, чем всё, что придумывали до этого, не имея под боком чёрную сферу.

Банки выдавали кредиты. Биржи торговали. Люди ходили на работу. Дети ходили в школы, где предмет «Основы налоговой этики выживания» стал обязательным.

Собаки гуляли в парках, не подозревая, что от их настроения зависит теперь уровень глобального ВВП.

Вместо ВВП считали GDT — Global Dog & Trust. Интегральный индекс «счастливых собачьих часов плюс устойчивое человеческое доверие на душу населения».

Вместо инфляции считали DespairIndex — индекс отчаяния.

Если росли конфликты, распадались кооперации или увеличивалось количество брошенных собак то Чуи девальсировался.

Финансовые новости выглядели так:

— Сегодня Global Dog & Trust вырос на 3%, DespairIndex снизился до исторического минимума. На этом фоне рынки отреагировали ростом, а собак в парках стало на 12% больше.

Любая попытка «сделать деньги из воздуха» теперь упиралась в очень конкретный вопрос:

— Сколько собак и сколько доверия вы реально создали?

В совещательных комнатах перестали говорить «создадим добавленную стоимость» и начали говорить «поднимем TS и CU».

Кто;то шутил, что человечество наконец нашло язык, понятный налоговой. Другие подозревали, что язык этот понятен только собакам.

Генеральный секретарь ООН сидел в своём кабинете в небоскрёбе и пил воду. Кофе в офисах давно не было — он считался слишком нервирующим для глобального TS.

На столе лежал свежий квартальный отчёт GSF.

«СОБАЧЬЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ ВЫРОСЛО НА 15%,
СОЦИАЛЬНЫЙ КАПИТАЛ — НА 22%.
КУРС ЧУИ СТАБИЛЕН.
КИНЕТОДОВЕРИТЕЛЬНАЯ ЭКОНОМИКА ДЕМОНСТРИРУЕТ РОСТ».

Генсек дочитал, усмехнулся. Потом нервно засмеялся. Потом заплакал.

— Мы построили экономику на собаках, — сказал он в пустоту. — Мы построили экономику на том, что люди перестали врать в отчётах. На том, что соседи начали здороваться. На том, что приюты стали банками.

Он помолчал и добавил:

— Это безумие. Но это лучшее, что мы когда;либо делали.

За окном офиса ООН висела чёрная сфера.

Налоговая пока молчала.

Счётчик долга показывал ноль дней.

Рассмотрение апелляции закончилось.
Объект должен был заговорить с минуты на минуту.

Человечество поджало уши. Собаки — виляли хвостами.
Глава 9 Угроза внешнего управления
1.

Ответ Налоговой пришёл ночью.

Это было честно: плохие новости всегда приходят ночью, чтобы не мешать рабочему дню.

Волд не спал. Это не было ни мужеством, ни тревогой. После шестидесяти бессонница приходит как беспризорная собака: не спрашивает, не объясняет, просто ложится рядом и считает, что так и нужно.

Сообщение было коротким, каким и должен быть приговор.

«Ваша апелляция по делу ГИ;8472;З;2147;Б/01 принята к рассмотрению.

Статус санкций: восстановлен.

Оставшийся срок погашения задолженности: 11 земных месяцев.

В случае неполного погашения задолженности и отсутствия утверждённого плана реструктуризации по истечении установленного срока вводится ВНЕШНЕЕ УПРАВЛЕНИЕ.

Определение „внешнего управления“ см. в Приложении 13;;.

Приложение 13;; недоступно для ознакомления цивилизациям уровня ниже 0,9 по шкале цивилизационного доверия. Доступ к кейсам ограничен. Причина: психологически травматичный контент.

Спасибо за активную цивилизационную позицию».

Таймер снова загорелся над планетой. Не физически, конечно, — а в сознании пока только одного человека, как навязчивый будильник, который нельзя отключить.

«До перехода под внешнее управление осталось: 335 дней, 0 часов, 0 минут».

Сообщение в этот раз пришло только Генеральному секретарю — как официальному представителю цивилизации. Формально Андерс Волд был в это утро единственным адресатом и носителем новости. Делиться ею дальше он мог уже только по собственной воле, но это право, как быстро выяснилось, было гораздо тяжелее обязанности.

Ответ был получен в четыре утра. Волд посмотрел на строку, потом на пустой стакан из-под кофе, потом снова на строку.

И очень по-человечески выругался:

— Вот же… пёс их дери. Интересно, что они называют внешним управлением?

2.

Волд назначил экстренное заседание ООН на десять часов утра. Вышел в коридор. Остановился у окна.

Чёрная сфера висела на том же месте. Ни больше, ни меньше. Но теперь она казалась не просто палачом, а… заботливым управляющим, который уже присматривает себе офисное кресло в кабинете должника.

— Эстер, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я здесь.

— Что такое для вас «внешнее управление»? Объясните по-человечески.

Эстер подошла к окну. Встала рядом.

— По-человечески? Это когда к тебе приходит сосед, говорит, что ты неправильно живёшь, забирает ключи, сам платит твои долги… а потом выселяет тебя из твоей же квартиры, потому что «ты не соответствуешь стандартам доверия».

— Логично.

— Это не логично, это страшно. Если они нас выселят с этой планеты, то назад мы скорее всего уже не вернёмся.

Волд кивнул.

— У нас есть одиннадцать месяцев, — пробормотал он. — И план… План в том, что мы должны доказать налоговой, что наше доверие стоит хоть чего-то. Иначе они действительно назначат внешнего управляющего. И знаете, кто им станет?

— Кто?

— Скорее всего — кто-то, кто вообще не понимает, что такое собака. И что такое «здороваться с соседом».

Волд посмотрел на таймер. 334 дня, 19 часов, 3 минуты.

— Будем работать быстрее, — добавил он, развернулся и пошёл по коридору. Эстер осталась у окна.

3.

В Пекине, в Штабе бюрократического сопротивления, профессор Лю Вэй прочитал тот же текст. Дошёл до фразы «внешнее управление» и застыл с чашкой рисового вина на полпути ко рту.

— Приложение 13;;… — прошептал он. — Они даже определение скрыли. Это не кодекс. Это хоррор.

— Но с практикой же наверное можно ознакомиться? — робко спросил молодой юрист. — По аналогии? Прецеденты? Что-нибудь?

— Тут ясно сказано: доступ к кейсам ограничен. Причина: психологически травматичный контент.

Лю посмотрел на свою старую таксу Шао, которая дремала под столом. Шао зевнул, почесал ухо и снова заснул. Ему было всё равно. Собаки, как выяснилось, обладали врождённым иммунитетом к галактической бюрократии.

— Я вам так скажу, — медленно произнёс Лю, возвращаясь к застывшему залу. — Если даже у них это «психологически травматичный контент», то нам туда точно не надо. Мы и так уже боимся собственной тени. Интересно, а тень у них облагается налогом?

В зале никто не засмеялся. Потому что никто не был уверен, что это шутка.

4.

Через несколько часов прямо во время экстренного заседания ООН пришёл второй пакет. Это был официальный ответ на отдельные пункты апелляции — тот самый, которого юристы ждали с таким же трепетом, с каким пациент ждёт биопсию.

Ответ был разбит на разделы. Все разделы были на шумерском. Налоговая, как выяснилось, обладала своеобразным чувством юмора: она теперь писала все подробные ответы только на этом древнем языке и настаивала, что делает это для удобства землян исключительно «для поддержания традиции деловой переписки». Теперь на перевод требовалось время, так как ответы были на языке, который никто на Земле практически не понимал.

В ответе было всего 24 строки клинописи. Перевод занял два часа. После чего переводчики синхронно запросили отпуск без сохранения зарплаты, а один из них подал заявление о смене профессии на «выгульщика собак».

Текст гласил:

«Ваши доводы о несоразмерности наказания приняты к сведению. Довод о том, что это „не штраф, а грабёж“, также рассмотрен. Сообщаем, что грабёж предполагает изъятие имущества, тогда как в вашем случае имущественная масса на текущий момент не подтверждена».

Внизу, мелким шрифтом, шло пояснение:

«Примечание: по нашим расчётам, стоимость цивилизации, не способной согласовать собственные позиции, сопоставима с нулевой. Просим не воспринимать это как оскорбление. Это чисто бухгалтерская оценка».

Профессор Коэн, присутствующий на заседании, прочитал текст, медленно снял пенсне, протёр его и сказал в пустоту:

— У них даже унижение оформлено как служебная позиция. Это, пожалуй, чересчур аккуратно.

5.

Раздел 2 был озаглавлен: «Ответ на тезис об отсутствии уведомления».

Там не было непонятной клинописи. Там была чистая, безжалостная логика.

«Вы утверждаете, что цивилизация „не знала“ о своём статусе налогоплательщика. При этом цивилизация беспошлинно отправляла в космос: сериалы и рекламу с участием инопланетных существ, политические ток;шоу с призывами голосовать за „лучших в галактике“, конкурсы красоты „Мисс Вселенная“, а также многочисленные фильмы о космических путешествиях и космических войнах с другими цивилизациями. Довод о „неосведомлённости“ снимается, поскольку подобное поведение расценивается как косвенное согласие быть частью сообщества».

Чуть ниже — ответ на тезис о невиновности Попова.

«Заявление о том, что „Александр Попов не уполномочивался отправлять радиосигнал“, принято. На основании этого мы исключаем 0,00000000001% начисленных процентов. Просим считать это актом доброй воли и знаком уважения к истории вашей науки. Просьбу отменить весь долг по этому основанию считаем „креативным переосмыслением фактов“».

Когда Волд на заседании вслух зачитывал второй пункт, из зала раздались выкрики:

— Они издеваются.

Волд на секунду отложил листок, поднял глаза и чуть помолчал.

— Нет. Они так работают. Издевательство — это побочный эффект.

6.

Раздел 3 был самым коротким. И самым болезненным.

«Ваши 37 миллионов страниц возражений показали высокий уровень владения искусством деловой переписки. Особенно разделы „Философский анализ справедливости“. Мы передали их в отдел обработки избыточной аргументации. Просим в дальнейшем сокращать объём приложений до разумных масштабов (до 2 миллионов страниц)».

Внизу, совсем мелко, шёл постскриптум:

«Отдельное спасибо за перевод на язык Ронго;ронго. Это позволило нам закрыть KPI по освоению малых письменностей в этом квартале. Мы начислили вам внутренний бонус. К сожалению, данный бонус нельзя обменять на уменьшение долга. Но его можно потратить на фирменный мерч Галактической налоговой инспекции. Каталог товаров прилагается».

К письму действительно прилагался каталог. Футболки с надписью «Я люблю ГНС» (на 37 самых распространённых языках), кружки «Уплата налога — первый шаг к космосу», брелоки в форме чёрной сферы с надписью «Всегда рядом» и, почему-то, носки с улыбающимися собаками.

— Это провокация, — сказал представитель Китая.

— Это маркетинг, — ответил представитель США. — Даже галактическая бюрократия не чужда мерча. Вопрос в другом: они серьёзно считают, что мы будем носить их футболки?

— А разве нет? — спросил Волд.

Представитель США помолчал. Потом признался:

— Если это поможет отсрочке… я готов носить даже их трусы.

В зале засмеялись. Впервые за много дней. Смех был нервный, с надрывом, но — смех. Значит, надежда ещё была.

7.

Заседание закончилось только к полуночи.

К этому времени у всех уже были красные глаза, пустые стаканы из-под кофе и ощущение, что они не обсуждают угрозу цивилизационного уровня, а составляют особо сложный кроссворд. Но письмо было именно таким, каким и должен быть приговор: вежливым, подробным и с приложениями.

Волд поднялся первым. Он не любил долгих пауз после плохих новостей. Пауза даёт людям слишком много времени, чтобы начать спорить не по делу.

— Коллеги, — сказал он. — Нам нужен не просто комментарий для СМИ. Нам нужен план.

Никто не возражал.

Профессор Коэн, который возглавлял группу юристов и учёных, уже держал перед собой лист с наброском резолюции. Он выглядел как человек, который за последние три часа успел постареть на неделю.

— Я предлагаю оформить это как экстренное решение Совета и Генеральной Ассамблеи, — сказал он. — Формулировки должны быть предельными нейтральными. Без признаков паники. Без признаков капитуляции. И без слов, которые могут быть истолкованы как признание правомерности внешнего управления.

— А оно что, неправомерно? — спросил представитель Никарагуа.

Коэн даже не поднял головы.

— В международном праве, — сказал он, — правомерно всё, что не успели запретить.

Он положил лист на стол и начал читать проект резолюции вслух, почти как протокол судебного заседания.

— «Совет Безопасности, действуя в рамках своей компетенции, принимая во внимание уведомление, полученное от Галактической налоговой инспекции, а также принимая к сведению факт восстановления санкционного статуса в отношении планеты Земля…»

— «Принимая к сведению» звучит как признание, — заметил представитель Франции.

— В международных документах всё звучит как признание, — ответил Коэн. — Именно поэтому они и работают.

Он перевернул страницу.

— «…выражает серьёзную обеспокоенность в связи с возможным введением внешнего управления в отношении цивилизации планеты Земля; поручает Генеральному секретарю незамедлительно довести позицию Организации Объединённых Наций до сведения уполномоченного представителя Галактической налоговой инспекции; рекомендует государствам-членам воздерживаться от действий, способных повлиять на переговорную позицию Организации; учреждает чрезвычайную рабочую группу по вопросам реструктуризации задолженности, правового статуса внешнего управления и иных сопутствующих процедур…»

Линда Харрисон подняла руку.

— Мы правда собираемся писать «иных сопутствующих процедур»?

— Если их не перечислить, — сказал Коэн, — они потом сами их перечислят. И нам это не понравится ещё больше.

Морозов, представитель России, задумчиво постучал пальцем по папке.

— А где в тексте сказано, что это незаконно?

— Там, где обычно и пишут самое важное, — сухо сказал Коэн. — Между строк. Но если вам обязательно нужно буквальное утверждение, мы его вставим. Правда, оно будет иметь больше не юридическую, а терапевтическую функцию.

— Это как? — спросил Морозов.

— Чтобы всем стало легче, но никого не спасло.

В зале на секунду повисло молчание. Потом кто-то тихо, без смеха, выдохнул. Это было скорее признание точности, чем реакция на шутку.

Эстер, сидевшая рядом с Волдом, уже делала пометки для протокола. Она пододвинула ему лист.

— Вам лучше утвердить, — тихо сказала она. — Иначе через час каждый начнёт предлагать свой вариант, а это будет уже не резолюция, а коллективное помешательство.

Волд пробежал текст глазами.

— Слишком длинно. Пресса может истолковать это как нашу нерешительность.

— Это ООН, — ответила Эстер. — У нас короткие тексты считают подозрительными.

Он кивнул.

— Хорошо. Тогда оставляем.

8.

К двум часам ночи проект резолюции был согласован. Не потому, что все были довольны, а потому, что все были одинаково недовольны, а в таких случаях международное право движется быстрее обычного.

В итоговом тексте было зафиксировано следующее:

Резолюция экстренного заседания ООН № 2045-А

Тема: О мерах реагирования на угрозу введения внешнего управления Галактической налоговой инспекцией.

Присутствовали: 192 делегации (плюс 25 собак).

Отсутствовали: Северная Корея (вышли из зала после слова «мерч»).

Пункт 1. Признать факт получения цивилизацией планеты Земля уведомления от Галактической налоговой инспекции. Принять к сведению, что налоговая считает стоимость Земли близкой к нулю. Выразить глубокое возмущение этим фактом, но не оспаривать его, поскольку в условиях нулевой оценки снижается налоговая база.

Пункт 2. Принять скидку 0,00000000001% как акт доброй воли. Заявить, что художественные фильмы о космических путешествиях не могут считаться косвенным согласием, поскольку иначе пришлось бы признать, что фильмы о зомби являются согласием на зомби-апокалипсис.

Пункт 3. Учредить чрезвычайную координационную группу при Генеральном секретаре ООН для оценки правовых, финансовых и процедурных последствий возможного введения внешнего управления.

Пункт 4. Поручить государствам-членам предоставить в распоряжение чрезвычайной группы имеющиеся материалы, касающиеся задолженности, реструктуризации, налогового администрирования, внеземных правовых режимов и иных смежных вопросов.

Пункт 5. Признать, что отсутствие доступа к Приложению 13-; является не техническим ограничением, а актом дискриминации цивилизаций с низким уровнем доверия. Обратиться к Галактической налоговой инспекции с запросом о предоставлении официального разъяснения по Приложению 13;;, включая определение термина «внешнее управление», критерии его применения и порядок прекращения.

Пункт 6. Рекомендовать воздержаться от публичных заявлений, способных осложнить переговорный процесс или создать впечатление неуправляемой паники.

Последний пункт вызвал особенно долгую дискуссию и оживлённый лай собак, которые к этому времени очень устали и хотели домой. Такса Шао, например, спала уже третий час и на обсуждение не реагировала — её делегаты признали «технически воздержавшейся».

— Это бессмысленно, — сказал представитель одной из латиноамериканских стран. — Паника уже идёт.

— Именно поэтому, — парировал Волд, — мы и фиксируем это в резолюции. Чтобы хотя бы выглядело, будто кто-то пытается ей противодействовать.

Никто не нашёлся, что возразить.

Когда резолюцию вынесли на голосование, против не выступил никто. Воздержались только двое — не по сути, а по привычке. Собаки проголосовали хвостами: кто вилял — тот был «за», кто нет — воздержался. Шао, как и ожидалось, проспал всё голосование.

Текст был принят единогласно, что в реальности означало: у всех были возражения, но не было альтернативы.

9.

Волд подписал итоговый протокол, потом отложил ручку и несколько секунд сидел неподвижно.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Дело сделано.

Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел в сторону неба, которого из этого этажа не было видно.

Где-то там, за облаками, за спутниками, за всем, что считалось естественным пределом человеческого контроля, по-прежнему висела чёрная сфера. Она не двигалась. Не приближалась. Не угрожала.

Она ждала.

Таймер на заднем плане теперь тикал.Волд старался на него не смотреть.

И именно это было страшнее всего.

Чёрная сфера молчала. Но теперь в её молчании читалось не спокойствие, а терпение. Ограниченное. С процентами.
Глава 10 Помощь эпохи Возрождения
1.

Первое заседание чрезвычайной координационной группы при Генеральном секретаре ООН для оценки правовых, финансовых и процедурных последствий возможного введения внешнего управления проходило в Женеве.

Пришли все. Комитет по изучению Галактического налогового кодекса — во главе с профессором Коэном, который за последние дни начал разговаривать сам с собой на шумерском. Группа Лю Вэя из Пекина — подключились по видеосвязи, экран моргал, но китайцы вежливо делали вид, что всё в порядке. Представители Глобального собачьего фонда — двое ветеринаров и один экономист с навязчивой идеей, что собак нужно кормить не три, а четыре раза в день.

И даже пара особо стойких экономистов, переживших переход к Кинетодоверительной системе без антидепрессантов. Их было двое, и они держались молодцами, хотя один всё время вертел в руках пузырёк с валерьянкой.

На большом экране висели два пункта.

Пункт первый: таймер снова тикает.

Действительно, оставалось 332 дня, 14 часов, 22 минуты. Каждую секунду цифры менялись, и это было похоже на капельницу со снотворным — только наоборот.

Пункт второй: внешнее управление.

Это было, видимо, что-то настолько страшное, что даже определение от них спрятали. Приложение 13-; — психологически травматичный контент. Доступ закрыт. Ни пояснений, ни кейсов, ни даже намёка.

— Нам нужно решение, — сказал Волд, открывая заседание. — Не очередной монстр на 37 миллионов страниц. Не апелляция, которая завалит их серверы и наши заодно. Нам нужно что-то, что попадёт им прямо в сердце.

— Если оно у них есть, — добавил один из ветеринаров.

— У них есть аудит, — мрачно ответил Лю Вэй. Его голос из пекинских динамиков звучал приглушённо, но внушительно. — Аудит — это хуже сердца. Сердце можно обмануть. Аудитора — почти никогда.

2.

Профессор Коэн, который до этого листал очередной том кодекса с видом человека, перебирающего старые фотографии покойной жены, вдруг поднял голову.

— У налоговой есть слабое место.

Все посмотрели на него так, как смотрят на человека, который говорит: «я знаю, как выключить гильотину». С надеждой. И с ужасом, что он ошибётся.

— Они обязаны рассматривать документы, — пояснил Коэн. — На языке налогоплательщика. Это их священная корова процедур. Я сам долго не верил, что так они работают, но это уже сработало. Это у них прописано в трёх разных разделах. С разными формулировками, но смысл один: если цивилизация подаёт апелляцию или предложение на своём родном языке, налоговая не имеет права отказать. Иначе они сами будут виноваты. Сами. По их же правилам.

Он ткнул пальцем в параграф 2.1.7.3 и прочитал вслух:

«Апелляция и/или предложение о реструктуризации задолженности подаются на языке цивилизации-заявителя. При отсутствии у Галактической налоговой инспекции компетенций в данном языке привлекаются внешние эксперты, что влечёт увеличение сроков рассмотрения пропорционально сложности перевода. В случае особой сложности языка сроки рассмотрения приостанавливаются до момента получения перевода, заверенного независимой лингвистической комиссией».

— Шумерский они уже выучили, — напомнил Волд. — Ронго-ронго тоже. Мы им почти весь архив малых письменностей скормили. Они свой KPI закрыли. И, видимо, теперь их эксперты по шумерскому премированы путёвками в отпуск на какие-нибудь галактические курорты.

— Именно, — улыбнулся Лю Вэй. — Мы сделали им подарок. Больше — не будем.

Лю Вэй посмотрел в потолок, как будто там висел каталог всех человеческих безумств, накопленных за историю. Потом перевёл взгляд на экран.

— Нам нужен язык Земли, который является официальным, но при этом не расшифрованным. Который даже мы сами не понимаем до конца. Который описывает структуру нашей экономики… хотя бы формально. Достаточно формально, чтобы налоговая не могла сказать «это не язык».

— Мы что, будем придумывать новый язык? — ужаснулся переводчик ООН, до этого тихо сидевший в углу и молившийся, чтобы его не заметили. — За месяц? С нуля? Я понимаю, мы в кризисе, но это…

— Зачем придумывать? — мягко перебил Лю. — У нас уже есть такой текст.

Он пошевелил мышью. На экране сменилась картинка. Появилась знакомая фотография. Пожелтевшая. Загадочная. Сотни непонятных символов, похожих на завитки, круги и маленькие человеческие фигурки.

— Рукопись Войнича, — сказал Лю. — Обнаружена в 1912 году. Никто не знает, кто её написал, на каком языке и о чём там речь. Официальный вердикт мировой науки: «неизвестная система письма, неизвестный язык, неизвестное содержание». Неофициально: «сплошная головная боль для криптографов уже больше ста лет».

Он перевёл взгляд на Комитет по Кинетодоверительной экономике.

— Господа, я предлагаю признать Рукопись Войнича первой полноформатной спецификацией Кинетодоверительной экономики планеты Земля.

В зале повисла тишина. Такая, что было слышно, как у некоторых людей ломается внутренний голос здравого смысла. С хрустом. Как сухая ветка.

— Но… — начал было лауреат Нобелевской премии по физике Хироки Танака. — Профессор Лю, мы же сами не знаем, о чём там написано. Там даже страницы не пронумерованы как следует. Это не спецификация. Это… рисунки трав. И голых женщин в ваннах. Извините за прямоту.

— Прекрасно, — кивнул Лю без тени смущения. — Значит, Налоговая тоже не узнает. У нас впервые в истории будет идеальный паритет непонимания. Они не поймут, что там написано, как и мы. Но они — бюрократы. Они обязаны попытаться. А пока они пытаются — таймер стоит. Штрафы не капают. Внешнее управление не наступает.

Смотрите. Мы посылаем им наше «подробное описание механизма обеспечения, эмиссии и обращения Чуи» и прилагаем оцифрованную Рукопись Войнича. С подписью: «официальный оригинал, исправления не допускаются».

— Но они наверняка попытаются её расшифровать, — осторожно заметил Танака.

— Разумеется, — сказал Лю. — И пока они будут пытаться, таймер остановится.

— Мы потребуем приостановки санкций на время изучения «новой валютной системы», — поддержал Коэн.

Он открыл ещё один пункт кодекса:

«При поступлении предложения о реструктуризации долга в новой единице стоимости, ранее не классифицированной:
— начисление штрафов приостанавливается до окончания классификации;
— любые меры по конфискации откладываются;
— внешнее управление не вступает в силу».

— Ожидаемо, — улыбнулся Лю. — У них заложено правило на случай столкновения с чем-то совсем новым. Они просто не предполагают, что это новое — наш уровень абсурда.

— Значит, мы заявим им, что один Чуи равен одному галактическому кредиту? — спросил Волд. — Это же… наглость.

— Да, — согласился Лю. — Но логичная.

Он взял маркер и написал формулу:

«1 Чуи = f(; ; CU + ; ; TS)»

— Только мы знаем, как именно работает f. Налоговая — нет. Ровно как никто не знает, что написано в Рукописи Войнича.

Он обвёл функтор большим кругом.

— Значит, мы имеем право оценить f как нам удобно. Если мы скажем, что при текущем состоянии собак и доверия Чуи обеспечен «на единицу цивилизационного кредита», они будут обязаны либо это опровергнуть (что сложно без понимания системы), либо принять это к рассмотрению.

— А если они поймут, что мы просто рисуем курс? — спросил Коэн.

— Тогда мы будем выглядеть как обычный финансовый регулятор, — пожал плечами Лю. — Это их не удивит.

— Это… — Танака запнулся, подбирая слово. — Это гениально. И ужасно одновременно.

— Добро пожаловать в настоящую дипломатию, — сказал Волд. — Здесь всегда так.

3.

Итоговый план родился за три часа. Это был рекорд для ООН. Обычно за три часа здесь успевали только утвердить повестку дня и раздать кофе.

План назвали «Операция „Войнич платит по счетам“». Название предложил молодой юрист из группы Лю. Ему никто не хлопал, все просто молча кивнули — в условиях кризиса это считалось высшей формой одобрения.

План выглядел одновременно безумным и очень юридически обоснованным. То есть идеально земным.

Первый шаг. Официально признать Рукопись Войнича «базовым описательным документом Кинетодоверительной экономики Земли». Принять соответствующее постановление ООН. С тремя приложениями, двадцатью двумя оговорками и обязательным пунктом «в случае разночтений аутентичной считается рукописная версия, хранящаяся в Библиотеке редких книг Йельского университета».

В преамбулу планировалось вставить фразу, от которой у самого циничного юриста должны были увлажниться глаза:

«Выражая глубокую уверенность в том, что структура нашей развитой земной экономики непостижима для стандартного галактического разума, но при этом она существует — как любовь, как налоги».

И чуть ниже, мелким шрифтом:

«А также выражая надежду, что вы поймёте её лучше, чем мы сами».

Второй шаг. Подготовить Апелляцию № 2. Полное название: «О признании Чуи-койна официальной единицей погашения задолженности планеты Земля перед Галактической налоговой инспекцией с курсом один к одному по отношению к галактическому кредиту».

Обоснование строили на трёх китах.

Кит первый: Чуи уже обеспечен измеримыми активами — CanisUnit (счастливые собачьи часы) и TrustSpan (человеческое доверие). Оба актива зафиксированы, сертифицированы и поддаются учёту. Это не вера. Это статистика. С хвостами.

Кит второй: пункт кодекса, который гласит: «Налог может быть уплачен в любой ликвидной единице стоимости, признаваемой обеими сторонами в качестве платёжного средства». Земля, со своей стороны, Чуи-койн признаёт. Полностью. Безоговорочно. Даже с любовью.

Кит третий: добавить в текст апелляции фразу «мы официально уведомляем Галактическую налоговую инспекцию, что один Чуи-койн эквивалентен одному галактическому кредиту, и просим подтвердить согласие с данным курсом или предложить контр-курс в течение 30 земных дней».

— Это, конечно, наглость, — снова и снова повторял Волд.

— Это торг, — поправил Лю. — А торг — это основа любой налоговой системы. Разница лишь в том, кто первый назовёт цифру.

Третий шаг. Самый важный. Самый безумный. Самый… войничный.

В качестве «подробного описания механизма обеспечения, эмиссии и обращения Чуи-койна» приложить к апелляции оцифрованную Рукопись Войнича.

Без перевода на другие языки. На языке оригинала. С подписью Генерального секретаря ООН: «Официальный оригинал. Исправления и комментарии не допускаются. За достоверность содержания цивилизация отвечает в полном объёме».

Волд, слушавший всё это с каменным лицом, наконец не выдержал.

— То есть мы прикладываем документ, который никто не понимает, включая нас, и говорим налоговой: «вот как работает наша экономика, разбирайтесь сами»?

— Именно, — сказал Лю.

— И вы считаете, что они это примут?

— Они обязаны. Это их процедура. А процедура, как показала практика, для них священнее, чем здравый смысл.

— А если они откажутся?

— Тогда мы подадим жалобу на отказ в приёме документов. И приложим к жалобе расшифровку Рукописи Войнича, выполненную… ну, скажем, нашим искусственным интеллектом, и уточним, что она приблизительная.

— А если они проверят эту расшифровку и поймут, что она фальшивая?

— Тогда мы скажем, что ИИ ошибся. Это бывает. У нас на Земле ИИ рисует людей с шестью пальцами — и ничего, никто не жалуется.

Лю посмотрел на Волда.

— Господин Генеральный секретарь, я понимаю, это звучит как… как…

— Как абсурд, — закончил Волд. — Да. Но это наш абсурд. И другого у нас нет.

4.

Хироки Танака, который молчал последние полчаса и только вертел в руках свою остывшую чашку, вдруг подал голос.

— Есть одна проблема.

Все повернулись к нему. Физик редко вмешивался в юридические споры, но когда вмешивался — обычно оказывалось, что все забыли про законы термодинамики.

— Рукопись Войнича имеет физический объём, — сказал Танака. — Около 240 страниц. Это не 37 миллионов. Это даже не 2 миллиона. Это… скромно.

— И что? — не понял Лю.

— А то, что, приложив такой маленький документ, мы рискуем выглядеть… непрофессионально. Налоговая может сказать: «Вы прислали нам 240 страниц на непонятном языке и называете это спецификацией экономики? Где остальные 36 миллионов?»

В комнате повисла пауза.

— Он прав, — сказал Коэн. — Мы задали стандарт объёма. 37 миллионов — это теперь наша визитная карточка. Если мы придём с 240 страницами, налоговая решит, что мы заболели или перестали уважать их интеллектуальные способности.

Возник длительный спор: отправить 240 страниц — значило бы выглядеть как капитуляция, а повторить прежние 37 миллионов — как демонстративное игнорирование.

В итоге Волд предложил «дипломатический компромисс»: отправить 36 миллионов страниц — на миллион меньше прежнего, чтобы формально показать уступку, не меняя сути. Логику поддержали: любое сокращение можно трактовать как добросовестность, а процесс регистрации всё равно останется перегруженным.

Решение предлагалось оформить математически и бюрократически: оригинал в 240 страниц размножить до 36 миллионов (150 000 копий), добавив служебные элементы и округлив цифру «для красоты». В пояснительной записке будет подчёркнуто, что сокращение на 2,7% — акт доброй воли, но дальнейшее уменьшение возможно только при пропорциональном снижении долга. Так компромисс превращался в инструмент торга, где вежливость служит прикрытием для упрямой бюрократической стратегии. Не могли сойтись только на точном количестве отправляемых копий.

5.

Волд поднял руку, призывая к тишине. В комнате совещаний к этому времени и так стало тихо, но это был жест — чтобы все поняли: решение принято.

— Голосуем, — сказал он.

Голосовали недолго. Не потому, что все согласились, а потому что спорить уже никто не мог. Даже микрофоны, казалось, вздыхали с облегчением, когда их включали только для слова «да».

Результат: 145 — за. Три — воздержались. Против — ноль.

Воздержались:

— Представитель Глобального собачьего фонда (пожилой ветеринар с вечно сонными глазами). Он поднял руку и сказал: «Я не против. Но собаки пока не высказали своего мнения. А без них я не могу принимать решения, которые повлияют на их счастье. Воздержусь до консультации с фокус-группой из трёх такс».

— Один из экономистов, переживших переход к КД-системе без антидепрессантов (тот самый, что крутил в руках пузырёк с валерьянкой). Он посмотрел на формулу 1 Чуи = f(; ; CU + ; ; TS), долго молчал, потом сказал: «Я это не понимаю. Но если я это не понимаю, а налоговая тем более — значит, мы на правильном пути. Я не против. Но и не за. Воздержусь, потому что мне нужна вторая валерьянка».

— Такса Шао (которая дремала под столом профессора Лю Вэя, подключившегося по видеосвязи из Пекина). Шао не поднимал головы, не открывал глаз и вообще никак не реагировал на голосование. Лю Вэй, глянув под стол, сказал: «Шао спит. Но технически он присутствует. По правилам нашей рабочей группы, собака имеет право голоса, если она находится в помещении. Я предлагаю засчитать его как „воздержался по причине временной недееспособности“». Никто не возражал. Спорить с человеком, у которого под столом спит такса, было также бесмысленно, как и с налоговой.

— Принято, — сказал Волд, делая вид, что ничего необычного не произошло. — 145 за, трое воздержались. Приступаем к реализации.

Он посмотрел на часы. 334 дня, 11 часов, 8 минут.

6.

К полуночи того же дня были готовы следующие документы:

1. Постановление ООН № 2045-В «О признании Рукописи Войнича базовым описательным документом Кинетодоверительной экономики планеты Земля». 12 страниц текста. 3 приложения. 22 оговорки. Одна сноска на полях, сделанная от руки Эстер: «Если вы это читаете, значит, всё пошло не по плану».
2. Апелляция № 2 объёмом 36 000 080 страниц. Из них 36 000 000 — повторения Рукописи Войнича. Остальные 80 — титульные листы, подписи, печати, юридические шапки и один раздел «О качестве бумаги в условиях межзвёздной пересылки» (на всякий случай).
3. Сопроводительное письмо, в котором говорилось:

«Уважаемая Галактическая налоговая инспекция!

Настоящим уведомляем вас, что планета Земля, действуя в рамках предоставленных ей полномочий суверенной цивилизации, признаёт криптовалюту Чуи-койн единственным платёжным средством для погашения задолженности по счёту № ГИ-8472-ЗМ-001984-07.

Курс: один Чуи-койн равен одному галактическому кредиту.

Обеспечение: CanisUnit (счастливые собачьи часы) и TrustSpan (человеческое доверие), измеряемые в соответствии с методологией, подробно описанной в прилагаемом документе (Рукопись Войнича, издание расширенное, 36 000 080 страниц).

Просим подтвердить согласие с предложенным курсом в течение 30 земных дней. В случае отсутствия ответа будем считать курс согласованным по умолчанию.

Во исполнение Вашей рекомендации о сокращении объёма приложений до разумных пределов (до 2 миллионов страниц) Земля пошла на беспрецедентную уступку: объём представленной спецификации сокращён на 1 000 000 страниц по сравнению с предыдущей апелляцией. Просим считать данное сокращение (2,7% от предыдущего объёма) актом доброй воли и готовности к конструктивному диалогу.

С надеждой на взаимопонимание,

Генеральный секретарь ООН Андерс Волд»

P.S. Отдельно сообщаем, что выбор Рукописи Войнича в качестве базового документа не случаен. Этот текст — наша цивилизационная гордость. Над его составлением бились лучшие учёные и экономисты раннего Возрождения XIV–XV веков. Все они были удостоены наград. Некоторые — посмертно.

Если у Вас, тем не менее, возникнут сложности с расшифровкой приложённой спецификации, мы можем рекомендовать профильного консультанта. Его звали Вильфрид Войнич — философ и теоретик познания, чьё имя оказалось неразрывно связано с рукописью благодаря его докладу на Всемирном конгрессе, где он доказал её принципиальную понятность и прикладную ценность. В своём выступлении он доказал, что текст является является не только сводом знаний в привычном смысле, а представляет собой универсальную систему записи, уже применимую в различных научных областях — от естественных наук до логики и классификационных практик.

Именно после этого рукопись получила его имя: по аналогии с тем, как Америка названа не в честь Колумба, открывшего её, а в честь Америго Веспуччи, доказавшего её самостоятельное значение. Так и здесь: наименование «Рукопись Войнича» фиксирует не факт обнаружения, а акт доказательства. С тех пор она рассматривается как понятный и воспроизводимый текст, используемый в научных и прикладных контекстах, несмотря на сохраняющиеся расхождения в деталях его чтения.

Существуют и другие, не менее «надёжные» версии происхождения названия. Например, что «Войнич» — это не фамилия, а искажённая транслитерация складского шифра «V-0-1-N-CH», под которым рукопись проходила в каталоге. Также это возможно сокращение от латинского Volumen Ignotum Nihil Certum Habens («свиток, в котором ничего нельзя установить достоверно»), ошибочно принятое за имя. В настоящее время в научной среде также обсуждается гипотеза, что название закрепилось просто потому, что никто не смог предложить лучше, а менять уже было поздно: ссылки разошлись по каталогам и страховым описям.

7.

Апелляцию отправили в 3:15 ночи.

Передача данных заняла 14 часов. Серверы ООН гудели, как ульи, и несколько раз были на грани перегрева. Системные администраторы молились всем богам, включая тех, о которых никто никогда не слышал.

Налоговая подтвердила получение через 20 минут после завершения передачи.

«Документы получены. Зарегистрированы. Присвоен номер ГИ-8472-З-2147-Б/02. Начат процесс рассмотрения. Ввиду повышенной сложности интерпретации представленных материалов на период их рассмотрения применение санкционных мер, а также течение сроков исчисления задолженности подлежат приостановлению. Срок рассмотрения — 6 земных месяцев. Внешнее управление не вводится до вынесения решения».

Волд прочитал это сообщение три раза.

— Сработало, — сказал он. Голос дрожал. Не от страха — от усталости. — Они купились.

— Или сделали вид, что купились, — поправила Эстер. — Разница, знаете ли, небольшая.

— Разница в том, сколько у нас есть времени, — сказал Волд. — А у нас есть ещё шесть месяцев. Сверху к тем одиннадцати. Итого… семнадцать.

— Поздравляю, у нас есть козырь в рукаве, — добавил Лю Вэй, который всё ещё был на связи из Пекина. — Рукопись Войнича. Она нас не подведёт. Но нам нужно развить и закрепить свой успех на законодательном уровне.

Волд кивнул. Выключил экран. Посмотрел на таймер.

334 дня — сменилось на «Рассмотрение апелляции. Санкции приостановлены».

— Всё, — сказал он. — Работа сделана.

Он взял пальто, попрощался с Эстер и пошёл к выходу.

В коридоре офиса ООН было тихо. Только гудели лампы дневного света и где-то далеко плакал ребёнок — или это только казалось.

Волд вышел на улицу. Было раннее утро. Женева спала. Чёрная сфера висела на том же месте. Большая. Молчаливая. Но теперь в её молчании читалось не терпение, а недоумение.

Она явно не ожидала, что земляне ответят на угрозу внешнего управления рукописью, которую никто не понимает, повторённой 150 тысяч раз.

Волд улыбнулся.

Это была слабая улыбка. Усталая. Но она была.

— Не ждали? — тихо спросил он у сферы. — Мы тоже не ждали.

Сфера промолчала.

Но Волду показалось, что она чуть-чуть отодвинулась.

Или это просто облака набежали.
Глава 11 Повышение ставок на подгибающихся коленях
1.

После того как апелляцию отправили, а налоговая подтвердила получение, наступила тишина. Не та тишина, когда всё хорошо. Та, когда ждёшь приговора, а он задерживается.

Волд по видеосвязи связался с центром в Пекине. Лю Вэй выглядел так, будто не спал трое суток — что, впрочем, было чистой правдой.

— У нас снова есть полгода, — сказал Волд. — Чтобы убедить их, что наш Чуи действительно стоит одного их кредита. И полгода, чтобы убедить самих себя, что мы готовы платить за спасение планеты не чужим будущим, а собственным поведением.

Лю Вэй вздохнул. Долго. Так вздыхают люди, которые видели слишком много бюрократических форм и слишком мало надежды.

— Придётся сделать самое страшное, — сказал он. — Попробовать вести себя так, как будто доверие — действительно наша главная валюта. И надеяться, что они так и не раскусят, что в Рукописи Войнича, возможно, вообще про огород.

Он на секунду задумался. Посмотрел в сторону, где за углом экрана дремала такса Шао.

— Хотя, если подумать… экономика у нас тоже больше на огород похожа. Только очень запущенный. Сорняки выше головы, а урожай никто не помнит, когда собирали.

Волд не нашёлся, что ответить. Потому что это была правда.

2.

И тут пришло ответное сообщение.

Волд сидел в кабинете один. На экране вспыхнул значок — красный, пульсирующий. Не из тех, что приходят каждый день. Он открыл файл, пробежал глазами первые строки. И через минуту нажал кнопку интеркома.

— Эстер, зайдите немедленно.

Та вошла почти сразу — с вопросительным выражением лица и рукой, прижатой к груди.

— Прочитайте, — сказал Волд, разворачивая экран. — Только без эмоций. Если получится.

Эстер прочитала. Лицо её не изменилось — она умела держать удар. Но пальцы, сжимавшие планшет, побелели.

— Налоговая, видимо, решила частично выполнить условия, — сказала она наконец. — Прислала описание. Приложение 13;;. То, что лучше не читать.

Сообщение от Налоговой начиналось невинно. Так начинаются все страшные истории — с вежливой бюрократической фразы.

«В связи с многочисленными запросами разъяснений предоставляем вам краткое описательное резюме процедуры „Внешнее управление“ в адаптированном формате, не превышающем ваш когнитивный лимит».

После этой фразы следовало предупреждение красным шрифтом:

«ОПАСНО: ПРОСМОТР НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ЛИЦАМ С ПОВЫШЕННЫМ САМОСОХРАНЕНИЕМ».

— Прекрасно, — сказал Волд, прочитав это. — Нас официально признали идиотами, которым нельзя рассказывать правду целиком.

— Открываем? — спросила Эстер.

— А у нас есть выбор?

Они всё равно нажали «открыть».

3.

На экране появился сухой бюрократический текст с заголовком, от которого у любого юриста зачесались бы руки — переписать, обжаловать, сослаться на противоречия.

«ПРИЛОЖЕНИЕ 13;; (краткая версия для особо тревожных цивилизаций)

Процедура: ВНЕШНЕЕ ДОВЕРИТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ЦИВИЛИЗАЦИЕЙ

Статус: обязательна к применению при хронической неплатёжеспособности и токсичном уровне Galactic Distress Quotient (GDQ)».

Дальше шли пункты. Каждый следующий был хуже предыдущего.

Пункт 1. Ликвидация телесного балласта.

«1.1. Все индивидуальные биологические носители сознания подлежат утилизации.

1.2. Сканирование и консолидация ментальных структур осуществляется в единый цифрово;психический кластер („Совокупное Сознание Должника“, ССД).

1.3. Жалобы на нарушение личных границ не рассматриваются, так как границы больше не существуют».

Примечание к пункту, мелким шрифтом:

«Ранее некоторые цивилизации пытались возражать, что „им нравится быть отдельными видами“. Практика показала, что отдельные виды плохо платят по счетам. Кроме того, отдельные виды склонны к панике, а паника, как известно, не облагается налогом, но создаёт помехи в работе».

Пункт 2. Назначение рабочей формы.

«2.1. Совокупное Сознание Должника интегрируется в стандартное тело вида, признанного оптимальным для отработки долгов в данной галактической зоне.

2.2. На данный момент в вашем секторе используется тип „Многофункциональное Трудовое Существо, модель 3;Ксено;;“.

2.3. Основные характеристики:
— 12 конечностей (для одновременной работы на 12 объектах);
— 4 сменяемых ротовых отверстия (для постоянных устных отчётов без перерыва);
— 1 общий глаз на 360 градусов (чтобы не было „слепых зон“ для контроля);
— полное отсутствие коленей.

2.4. Любые эстетические возражения рассматриваются как саботаж и караются дополнительными 1000 циклами отработки».

— У них нет коленей, — тихо сказала Эстер. — Чтобы было неудобно сидеть. Это… это какая-то особая жестокость.

— Это эргономика, — мрачно поправил Волд. — Для налоговой нет жестокости, есть эффективность.

Пункт 3. Характер отработки долга.

«3.1. ССД в теле вида 3;Ксено;; направляется на выполнение общеполезных задач, включая, но не ограничиваясь:
— очистка орбиталов от космического мусора, оставленного более успешными цивилизациями;
— ручная калибровка гравитационных аномалий;
— разбор старых межзвёздных жалоб, оставшихся без ответа за последние 40 миллионов лет.

3.2. ССД не имеет права просить выходной, отпуск или перерыв на обед.

3.3. Обед в плане приёма пищи гипотетически возможен, но вкусовые ощущения отключены для экономии ресурсов».

Волд, читавший это с каменным лицом, не выдержал:

— То есть нас даже кормить не будут?

— Зачем? — ответила Эстер. — У них нет ртов. Точнее, они есть — четыре. Но они для отчётов, а не для еды.

Пункт 4. Срок отработки.

«4.1. Срок определяется объёмом долга и скоростью его отработки.

4.2. При вашем уровне долга ориентировочная продолжительность внешнего управления: от „Очень долго“ до „Вы всё равно не поймёте“.

4.3. По достижении нулевого баланса ССД получает право подать Заявление о Перезапуске Цивилизации (форма 89;Р/„Мы всё осознали“).

4.4. Средний процент одобрения таких заявлений: 0,0000000003%».

Примечание к пункту 4.4:

«В основном заявления отклоняются из-за неправильно заполненной графы „Причина осознания“. Рекомендуемая формулировка: „Мы поняли, что налоги — это любовь, а любовь — это налоги“. Иные варианты признаются недостаточно искренними».

4.

В самом низу, после всех пунктов, шло «доброжелательное» послесловие. Оно было выделено курсивом и, судя по всему, написано тем же отделом, который отвечал за мерч и KPI по малым письменностям.

«В ходе внешнего управления:
— исчезают войны,
— прекращается коррупция,
— отсутствуют социальные конфликты.

Побочный эффект: исчезают и социальные субъекты.

С уважением,
Отдел процедур милосердной ликвидации».

В комнате повисла тишина. Только Волд и Эстер сидели перед экраном. Остальные ещё не знали. Им предстояло узнать — через час, когда Волд соберёт всех.

— То есть… — медленно сказал Волд, нарушая тишину. — Если мы не платим, нас сначала убивают, потом объединяют в одну нервную кучу, затем запихивают в безколенную мокрицу с двенадцатью ногами и заставляют разгребать чужой космический бардак целую вечность?

— Это оптимистичный сценарий, — глухо ответила Эстер. — Тут ещё есть сноска.

Она прокрутила вниз. Сноска была маленькой. Почти незаметной. Как приписка к договору, которую замечаешь только тогда, когда уже подписал всё остальное.

Сноска гласила:

«В случае особенно токсичных цивилизаций (классификация „Хронические жалобщики с элементами саморазрушения“) модель 3;Ксено;; может быть заменена на модель „Коллективный Колл;центр для Вселенной“. Описание опущено для сохранения психики индивидуальных субъектов молодых цивилизаций уровня 0.7».

Волд медленно закрыл планшет.

— Я не хочу знать, что там опущено, — сказал он. — Я вообще теперь не хочу ничего знать. Я хочу, чтобы меня никто не объединял в нервную кучу.

— А если они уже всё решили и объединили? — спросила Эстер. Голос её был спокоен, но в глазах читалось то, что она старалась не показывать.

— Тогда нам повезло, что налоговая считает нас слишком глупыми, чтобы показывать полную версию документа, — ответил Волд. Он встал, поправил галстук. — Немедленно собирайте чрезвычайную группу. Через час. Всех. Коэна, Лю Вэя, всех, кого сможете.

Эстер кивнула и вышла.

5.

Часом позже в комнате для заседаний было тесно. Коэн пришёл с томом кодекса, который так и не закрывал последние три дня. Лю Вэй подключился по видеосвязи из Пекина — его лицо на экране было серым, как бетонные стены убежища. Представители GSF сидели с каменными лицами. Даже экономист с валерьянкой — и тот был здесь, хотя пузырёк в его руках заметно опустел.

Волд без лишних слов вывел на экран текст Приложения 13;;.

— Читайте, — сказал он. — Только без паники. Паника — это то, чего они от нас ждут.

Читали молча. Кто-то побледнел. Кто-то начал что-то записывать, потом бросил — записывать было нечего, кроме ужаса. Кто-то просто смотрел в одну точку.

— Они всё равно не раскрыли нам всего, — наконец произнёс Коэн, когда последний пункт был прочитан. — Это у них называется «позитивное мышление»?

— Это называется «выживание», — ответил Лю. — В условиях, когда тебя официально признали когнитивно ограниченным, у тебя появляется свобода не понимать того, что понимать страшно.

Группа единогласно признала, что под внешнее управление попадать не хочет. Даже экономист с валерьянкой — и тот сказал:

— Я лучше буду жить в экономике, где деньги пахнут собаками, чем в безколенной мокрице. Даже у кузнечика есть колени. Он прыгает — понятно зачем. А у этой мокрицы двенадцать ног — и ни одного колена. Как у тех, кто составил этот документ. Ни коленей, ни совести. Только конечности. И отчёты.

6.

После того как все дружно осознали, чем именно грозит проигрыш, голоса за «давайте всё бросим и пусть уже конфискуют» исчезли сами собой. Как утренний туман. Или как надежда на лёгкое решение.

Лю Вэй вернулся к тому, что умел лучше всего — искать дырки в правилах. Он сидел в своём пекинском кабинете, перед ним на столе лежала Рукопись Войнича (физическая копия, которую он сделал на всякий случай — чтобы налоговая не могла сослаться на «технические проблемы с оцифровкой»).

— Они нас убьют, растворят и заставят работать в коллективном офисе космической уборки, — подытожил он, обращаясь к экрану, где мерцало лицо Волда. — Но только если процедура внешнего управления вступит в силу.

— А она вступит, если мы не заплатим, — констатировал Клаус Вебер, который подключился к совещанию из своего номера в Женеве.

— Или если мы не представим убедительный план реструктуризации долга, — напомнил Лю. — И вот здесь у нас остаётся один шанс. Нужно дать им такой план, который нельзя ни принять, ни отвергнуть быстро. Идеально — вообще нельзя понять.

Он снова вытащил на экран оцифрованную Рукопись Войнича. Первая страница. Женщина в ванне. Неопознанные травы. Загадочные символы.

— Первая версия: мы приложили её как «описание экономической системы». Этого мало. Нужно повысить ставки. Сделать так, чтобы они не могли отказаться от рассмотрения, но и не могли быстро вынести решение.

Он открыл новый документ. Набрал заголовок. Каждое слово давалось с трудом — не потому, что он сомневался, а потому что понимал всю тяжесть момента.

«МЕЖЦИВИЛИЗАЦИОННЫЙ ДОКУМЕНТ

„ЕДИНАЯ КОНСТИТУЦИЯ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ“

(далее — Конституция Войнича)».

Комитет, слушавший это по видеосвязи, шумно вдохнул. Кто-то поперхнулся кофе. Кто-то — валерьянкой.

— Вы хотите… — начал Коэн, снимая пенсне и протирая его в сотый раз за день. — Официально объявить текст, которого никто не понимает, основным законом планеты?

— А вы можете предложить основной закон, который кто-то понимает? — вежливо поинтересовался Лю. — Мы хоть раз пробовали жить по понятной Конституции? Может, в этот раз сработает наоборот. Когда никто не знает, что написано, — никто и не нарушает. Технически.

— Это… — Волд запнулся. — Это самый абсурдный документ, который я когда-либо рассматривал и подписывал. А я подписывал заявление о том, что Луна — голограмма.

— Спасибо, — скромно ответил Лю. — Мы для этого и работаем.

7.

Принятые решения свели к нескольким пунктам.

Первое. Все государства (те, которые ещё не распались и не переименовались в «зоны собачьего доверия») подписывают Декларацию о признании Рукописи Войнича «единым источником высшей юридической силы».

Второе. ООН утверждает Рукопись как «Конституцию Земли» на всех языках, включая шумерский и ронго-ронго (для налоговой — жест доброй воли). С обязательной фразой в преамбуле:

«В случае противоречий между национальными законами и текстом Конституции Войнича приоритет имеет последнее. В случае противоречий внутри текста Конституции Войнича приоритет имеет то, что удобнее в данный момент».

Третье. Любые структуры, связанные с Кинетодоверительной экономикой (GSF, Чуи-банки, траст-аудиторы, выгульщики собак, получившие лицензию), признаются «исполнителями Конституции Войнича» с правом толкования её положений.

— Но ведь никто не знает, чему мы в итоге подчиняемся… — уныло заметил представитель Глобального собачьего фонда.

— Добро пожаловать в клуб, — ответил Лю. — Большинство цивилизаций всю жизнь подчиняется законам, которые никто толком не читает. Мы всего лишь честнее. Мы не делаем вид, что понимаем. Мы официально заявляем: мы не понимаем, но обязуемся исполнять.

— А если налоговая потребует перевода? Они же могут потребовать официальный перевод, заверенный независимой комиссией, — не унимался Коэн. — По их же правилам.

Лю Вэй улыбнулся. Улыбка была такой, что у присутствующих зачесались затылки.

— А мы примем закон, — сказал он. — О запрете любых переводов Конституции Войнича на любые языки, включая галактические.

— Зачем? — не понял Волд.

— Затем, что если перевода не существует официально, то налоговая не может требовать перевод. Это будет нарушением нашего суверенитета. У нас есть право не переводить свои законы. Мы им не пользуемся… но формально оно есть.

— А если они скажут, что без перевода документ недействителен? — спросил Коэн.

— Тогда мы скажем, что они нарушают наши культурные традиции. Войнич — это наше всё. Наше духовное и нематериальное наследие. Его нельзя переводить. Это всё равно что переводить музыку в цифры. Можно, но смысл потеряется.

— Но смысла и так никто не знает, — заметил Вебер.

— Тем более, — кивнул Лю. — Нечего терять.

— И какой текст закона? — спросила Эстер, уже открывая новый документ.

Лю задумался на секунду. Потом продиктовал:

— «Закон о сохранении лингвистической целостности Конституции Земли. Статья 1. Любые переводы Рукописи Войнича запрещены. Статья 2. Любые попытки расшифровки запрещены. Статья 3. Любые дискуссии о возможном содержании запрещены. Статья 4. Нарушители караются обязательным прочтением вслух любого другого перевода на выбор. Наказание считается негуманным, поэтому применяется в крайних случаях».

— Это же абсурд, — сказал Волд.

— Это бюрократия, — поправил Лю. — Абсурд — это когда вы делаете что-то без причины. У нас причина есть. Мы не хотим, чтобы налоговая поняла то, чего не понимаем мы сами.

В комнате повисла пауза.

— Принимаем, — вздохнул Волд.

8.

К ночи того же дня проект Конституции Войнича был готов. Это был тот же файл, что и раньше, — 240 страниц непонятных символов, женщин в ваннах и неопознанных трав. Но теперь на первой странице стояла печать ООН, подпись Волда и пометка:

«Официальный оригинал Конституции планеты Земля.
Любые попытки расшифровки, перевода или интерпретации без санкции Генеральной Ассамблеи признаются незаконными.
Санкция Генеральной Ассамблеи не требуется, потому что она никогда не собирается по вопросу, который никто не понимает».

Волд посмотрел на готовый документ. Потом на Лю Вэя. Потом на Эстер, которая молча стояла у двери.

— Мы только что объявили Конституцией текст, который не понимает никто на планете, — сказал он.

— Да, — ответил Лю.

— И налоговая теперь должна его уважать, потому что это основной закон суверенной цивилизации?

— По их же правилам — да.

— А если они скажут, что это не закон, а набор картинок?

— Тогда мы скажем, что это их право — так считать, но у нас будет постановление ООН, подписи 192 делегаций и одна собачья лапа. Юридическая сила выше некуда.

Волд помолчал.

— Да, теперь, чтобы это всё заработало, нужно выносить на Генеральную Ассамблею. Убеждать 192 делегатов в том, что лучшая защита от внешнего управления — это закон, который запрещает понимать собственный основной закон.

— Звучит как типичное заседание, — заметила Эстер. — Я подготовлю проект резолюции. И валерьянку для делегатов.

— Знаете, — сказал наконец профессор Коэн, — я начинаю понимать, почему налоговая считает нас опасными. Не потому, что у нас есть оружие. А потому, что у нас есть абсурд. А против абсурда бюрократия бессильна.

— Не бессильна, — поправил Лю. — Просто медлительна. А медлительность — это то, что нам нужно.

Волд подписал документ.

— Да пребудет с нами… — он запнулся. — С нами то, что написано на этих страницах. Что бы там ни было.

— Да пребудет, — согласился Лю.

Такса Шао под столом зевнула и снова заснула. Ей было всё равно. Собаки, на которых теперь держалась вся экономика, как известно, живут вне юрисдикции — и вне Конституций тоже.
Глава 12 Конституция Войнича
1.

Созвать Генеральную Ассамблею ООН оказалось проще, чем объяснить, зачем.

В повестке заседания значился один пункт:

«О признании рукописи Войнича Единой Конституцией планеты Земля».

Переводчики в панике пытались найти эквиваленты словам «рукопись» и «Конституция» сразу на двух смысловых уровнях — юридическом и медицинском. Ни те, ни другие им не помогали.

Зал был забит. Присутствовали все: от представителей бывших сверхдержав до микрогосударств, которые до этого момента считали, что их максимум — голосовать по вопросам Мирового океана и празднования Дня детской книги. Теперь они голосовали за Конституцию, которую никто не понимал. Это был карьерный рост.

Генеральный секретарь открыл заседание коротко. Он стоял за трибуной, под глазами — тени, в голосе — усталость человека, который за последние месяцы подписал больше абсурдных документов, чем его предшественники за всю историю ООН.

— Коллеги, у нас есть два пути. Первый — уйти под внешнее управление, превратиться в коллективного двенадцатилапого уборщика с четырьмя ртами и провести вечность, разбирая чужой космический хлам. Второй — проголосовать за самый странный документ в нашей истории.

Он сделал паузу.

— Понимаю, что выбор непривычный. Но другого нам не оставили.

2.

Проектор вывел на экран несколько страниц Рукописи Войнича: растения, которых не существовало в природе; круговые диаграммы, не похожие ни на астрономию, ни на бухгалтерию; обнажённые фигуры в странных ванночках, назначение которых никто не мог объяснить.

У делегации одной скандинавской страны кто-то тихо, но не удержавшись, прошептал:

— Похоже на наши национальные спа-процедуры. Только с осложнениями.

В зале послышались нервные смешки. Смеяться было страшно, но не смеяться — ещё страшнее.

Докладчик от Комитета по Галактическому налоговому кодексу, профессор Коэн, поднялся на трибуну. Он выглядел так, будто последние дни провёл не за столом переговоров, а на фронте. Впрочем, так оно и было — только фронт был бюрократическим.

Он изложил официальную позицию:

— Данный текст, согласно консенсусу научного сообщества Земли, является: а) продуктом неизвестной интеллектуальной традиции; б) написан на языке, который никто не понимает; в) при этом устойчиво пережил войны, реформы, смену идеологий, цензуру и даже попытки расшифровки с помощью искусственного интеллекта. По совокупности признаков он идеально подходит на роль основного закона планеты.

— Почему это идеально? — крикнули из зала.

— Потому что его нельзя нарушить, — спокойно ответил Коэн. — Технически. Не зная содержания, нарушить невозможно. Это единственный закон в истории человечества, который обеспечивает стопроцентное соблюдение.

— Или стопроцентное несоблюдение, — заметил представитель Швейцарии.

— Это зависит от точки зрения, — парировал Коэн. — А точка зрения, как известно, не облагается налогом. Пока что.

3.

Москва попробовала возразить.

Представитель России Морозов поднялся, поправил галстук и произнёс речь, которую, видимо, готовил всю ночь:

— Мы не можем подчиняться документу, содержание которого не можем прочитать! Это противоречит всем принципам правового государства!

В зале повисла тишина.

Потом его коллега из США, Линда Харрисон, с которой Россия состояла в перманентном геополитическом споре с момента основания ООН, не выдержала.

— Простите, — мягко спросила она, — а вы нашу Конституцию читали? Полностью? От корки до корки? Со всеми поправками? И особенно последними — от Трампа?

Морозов открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Это… это другое.

— Чем?

— Там хотя бы было понятно, что я её не читал.

В зале послышался неловкий смех. Реализм — худший враг пафоса. А самоирония — единственное оружие, которое ещё не конфисковала налоговая.

4.

В итоге резолюцию сформулировали так, чтобы всем было одновременно стыдно и удобно. Это высшее искусство дипломатии — достичь состояния, при котором никто не доволен, но никто не может доказать, что он прав.

Текст гласил:

«Генеральная Ассамблея,

— признавая уникальность культурного наследия человечества;
— осознавая необходимость наличия единого наднационального правового акта;
— учитывая, что любой другой текст немедленно станет предметом бесконечных споров, а у нас на это нет ни времени, ни нервов;

ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Признать рукопись Войнича Единой Конституцией планеты Земля.

2. Считать, что все действующие национальные конституции и законы трактуются как частные комментарии к тексту Конституции Войнича. Комментарии могут быть ошибочными, но это не проблема комментатора.

3. В случае противоречий между национальными законами и положениями Конституции Войнича приоритет имеет последняя, при этом толкование осуществляется цивилизацией Земля по принципу „как получится“. Записи толкований не ведутся, чтобы не создавать прецедентов.

4. Уполномочить Генерального секретаря уведомить Галактическую налоговую инспекцию о принятых изменениях в течение 24 часов с момента подписания».

В резолюцию случайно попала даже фраза из служебной записки Эстер, адресованная только Волду:

«В пункт 3 предлагаю добавить „как получится“ — это, на мой взгляд, сильно. И я ничего умнее за три часа не придумала. Если налоговая спросит про процедуру толкования, скажем, что она — внутреннее дело суверенной цивилизации. А внутреннее дело — оно такое. Внутреннее. И точка».

5.

Голосование заняло пять минут. Рекорд для Генеральной Ассамблеи. Обычно за пять минут здесь успевали только обменяться любезностями и выяснить, у кого закончился кофе.

За — подавляющее большинство. Даже те, кто не понял, за что голосует, проголосовали «за», потому что боялись выглядеть глупее соседей.

Против — никто. Все потом честно признались, что просто не выдержали уровня абсурда. Психика политиков, закалённая годами дипломатических компромиссов, дала трещину именно там, где никто не ожидал, — не под тяжестью внешнего управления, а под весом Конституции, которую никто не понимает.

Воздержались — традиционно такса Шао. Она присутствовала на заседании в качестве почётного гостя от Глобального собачьего фонда, спала под столом и никак не реагировала на происходящее. Её голос засчитали как «воздержался по причине глубоких размышлений».

Официальный пресс-релиз ООН звучал достойно:

«Человечество впервые в истории объединилось вокруг общего основного закона, символизирующего единство культурного наследия и готовность к конструктивному диалогу с Галактической налоговой инспекцией».

Неофициальные комментарии в коридорах звучали реалистичнее:

— Мы подписались под тем, что не понимаем.

— Привыкайте. Это и есть взрослая жизнь.

6.

Чтобы придать происходящему вид официальной процедуры, при ООН немедленно создали новую структуру.

Полное название звучало внушительно: «Специальная рабочая группа по толкованию Конституции Войнича (СРГКВ)».

Но все, включая её собственных членов, быстро начали звать её просто — «Группа Войнича».

Председателем Группы единогласно избрали профессора Лю Вэя. Тот, в свою очередь, принял назначение с видом человека, которого уже ничем не удивить.

— Приложу усилия к поддержанию низких налоговых ожиданий, — сказал он.

В Группу вошли:

· Лингвисты, которые потратили жизнь на попытки расшифровать рукопись и теперь считались людьми с уникальным опытом терпения. Некоторые из них начинали ещё в XX веке. Они выглядели так, будто их выкопали, отряхнули и посадили на стул.
· Криптографы, привыкшие ломать шифры, но сломавшиеся об Войнича. Они до сих пор не могли простить себе этого поражения и теперь искали искупления в толкованиях.
· Юристы международного права, у которых раньше самым странным делом была морская граница, пересекающая дачу министра. Теперь им предстояло толковать текст, который не понимал никто. Они восприняли это как вызов.
· Один психиатр — «для мониторинга состояния группы». Его включили в последний момент, когда кто-то из секретариата заметил, что у лингвистов начали подёргиваться глаза в унисон.
· И один представитель кинетодоверительных экономистов — «чтобы хотя бы кто-то притворялся, что понимает, как Конституция связана с Чуи-койном». Экономист взял с собой три пузырька валерьянки и запасной блокнот.

Группа получила мандат. Текст мандата утверждали три часа: одни настаивали, что «Конституция Войнича» должна писаться через дефис — «Конституция-Войнича», — чтобы подчеркнуть, будто перед нами единый правовой артефакт, соединённый по смыслу и по статусу. По их мнению, дефис вводил необходимую торжественную увязку: «Конституция-Войнича» звучала как мифический объект, где государство и безумие уже срослись в одно понятие. Но в итоге решили, что дефис тут не просится, и оставили как есть: «Конституция Войнича» — без попытки формально оформить абсурд.

Мандат гласил:

«1. Разработать официальные, но не обязательные толкования ключевых фрагментов Конституции Войнича.

2. Подготовить перечень „статей“, напоминающих реальные конституционные нормы (хотя бы по звучанию).

3. Обеспечить ссылочную базу для Апелляции № 3 таким образом, чтобы Налоговая была юридически вынуждена отнестись к тексту серьёзно».

7.

Первое заседание Группы Войнича выглядело как коллективная психотерапия. Только без гарантий результата.

Председатель Лю Вэй открыл заседание словами:

— Коллеги, давайте честно. Мы официальли признали, что не понимаем документ, который сами назначили основным законом планеты. Наша задача — не понять его. Наша задача — сделать вид, что мы ведём системную работу. А системная работа, как известно, — это когда много людей постоянно сидят в одной комнате и заполняют бумажки.

Лингвист поднял руку. Тот самый, который начинал расшифровку ещё в эпоху печатных машинок.

— Предлагаю правило, — сказал он. — Если три эксперта дают три разных толкования одной и той же страницы, мы признаём это «многоуровневостью конституционного текста», а не проблемой.

— А если четыре? — спросил кто-то.

— Тогда мы признаём это «богатством интерпретационного потенциала».

— А если все толкования совпадут?

Наступила пауза.

— Тогда, — сказал Лю Вэй, — это будет означать, что мы ошиблись. Но надеюсь, этого не произойдёт.

Юрист добавил, не поднимая головы от блокнота:

— И переводим всё это в формулировки, которые Налоговая обязана читать до конца. Даже если ей станет плохо.

— А если станет плохо нам? — спросил психиатр.

— Тогда мы предложим им нашу помощь в толковании. Жест доброй воли.

Психиатр сделал пометку в блокноте. Потом тихо, почти шёпотом, то ли в шутку, то ли всерьёз спросил:

— А мне за это доплачивать будут?

Ответа он не получил. Потому что в этот момент лингвисты начали спорить о том, является ли рисунок на странице 47 растением или астрономической картой. Спор перерос в обсуждение того, может ли растение быть одновременно астрономической картой. А это обсуждение — в дискуссию о природе реальности. А дискуссия о природе реальности закончилась тем, что все замолчали и уставились в одну точку.

Психиатр поставил в блокноте ещё одну галочку.

8.

Со временем Группа Войнича выработала особый стиль.

Его можно было описать тремя правилами:

· Любой загадочный рисунок трактовать как «конституционный принцип». Даже если на рисунке — женщина в ванне. Это не женщина в ванне. Это «символ гармонии индивидуального и общественного бытия в условиях ограниченного доступа к водным ресурсам».
· Любой бессмысленный абзац — как «статью». Даже если это просто завитушки, которые кто-то нарисовал от скуки. Это не завитушки. Это «устойчивое правовое положение, не подлежащее буквальному прочтению ввиду его фундаментальности».
· Любую окружность — как «диаграмму экономических потоков доверия». Даже если это просто круг, нарисованный от руки циркулем, который плохо точили. Это не круг. Это «графическая репрезентация циклической природы доверия в условиях нестабильного курса Чуи-койна».

Итоговым результатом стало то, что теперь на любой запрос о толковании того или иного земного закона шла цепочка ссылок, напоминающая лабиринт.

Когда один из журналистов спросил у члена Группы, не чувствуют ли они себя первопроходцами и исследователями, тот ответил честно:

— Чувствуем. Но у первопроходцев хотя бы есть план. У нас — только Войнич. И надежда, что Налоговая сломается раньше, чем мы.

9.

В готовой Апелляции № 3, которую Группа подготовила к концу второй недели, ссылки на Конституцию выглядели примерно так:

«См. Конституцию Войнича, Статья условно;17 (лист с растением и надписями, расположенный между страницами с астрономическими схемами и медицинскими иллюстрациями), которая устанавливает фундаментальный принцип приоритета собачьего благополучия над иными формами капитала в условиях неопределённости».

Или:

«В соответствии с диаграммой на странице 42 (круг, разделённый на семь неравных секторов, три из которых заштрихованы), Чуи-койн признаётся единственной валютой, чья эмиссия не противоречит ни одному из известных толкований Конституции».

Или:

«Абзац 4 на странице 103 (шесть строк, заканчивающихся символом, напоминающим вопросительный знак, если смотреть под определённым углом) закрепляет право цивилизации на одностороннюю реструктуризацию долга без согласия кредитора — при условии, что кредитором является налоговая».

Или:

«См. Конституцию Войнича, раздел ;, разворот с фигурами в ванночках, строки 3–5. Указанный фрагмент трактуется как „Доктрина взаимосвязанного доверия“ (TS)».

На полях внутреннего черновика кто-то из лингвистов карандашом приписал:

«Если Налоговая это проглотит, мы заслужили вторую попытку. В смысле, вторую Вселенную. Потому что в этой мы уже всё сломали».

Другой, более циничный коллега добавил ниже:

«Она не проглотит. Но, надеюсь, будет читать достаточно долго, чтобы у нас появилось время на ещё одну апелляцию. А это — всё, что нам нужно. Время. И валерьянка».

10.

Волд, получив готовый текст Апелляции № 3 с приложением Конституции Войнича и толкований Группы, прочитал его дважды.

Потом отложил папку и посмотрел на Эстер.

— Знаете, — сказал он, — я думал, что хуже, чем Конституция, которую никто не понимает, может быть только Конституция, которую все понимают по-разному.

— А теперь? — спросила Эстер.

— А теперь выяснилось, что есть, оказывается, и третий вариант. Конституция, которую все понимают по-разному и при этом уверены, что их толкование — единственно верное. А все остальные — ошибаются.

— Это и называется демократия, — сказала Эстер.

— Нет. Это называется безумие, — поправил Волд. — Но, видимо, это единственное, на что у нас ещё остались силы.

Он подписал документ.

Эстер забрала папку. На пороге она обернулась.

— А что, если Налоговая действительно поймёт все эти толкования?

Волд посмотрел в окно. Чёрная сфера висела на том же месте.

— Тогда, — сказал он, — надеюсь, у неё сдадут нервы быстрее, чем у нас. А у нас, как вы знаете, коленей уже не будет. Подгибаться нечем.

Эстер вышла.

Волд остался один.

Таймер на его экране показывал: 330 дней. Но теперь рядом с цифрами горела новая строчка: «Конституция принята. Юридическая сила — неопределённая. Рекомендуем не проверять».
Глава 13 Единство важнее понимания
1.

Принятие Конституции Войнича вызвало воодушевление.

Не потому, что Конституция оказалась удачной. И не потому, что кто-то наконец-то её понял. А потому, что это был первый в истории единый закон для всех государств Земли.

Земляне объединились.

Под тем, чего никто не понимал.

Это был парадокс, от которого у философов шла кругом голова, а у юристов — приступы нервной икоты. Но факт оставался фактом: 192 делегации, которые последние сто лет не могли согласовать даже цвет бланков для протоколов, единогласно проголосовали за текст, который никто не мог прочитать.

— Это исторический момент, — сказал Генеральный секретарь ООН, подписывая документ. — Впервые человечество признало, что единство важнее понимания.

— Или что непонимание — это и есть единство, — добавил Лю Вэй.

— Или что у нас просто не было другого выхода, — вздохнул Волд.

Но это уже была лирика. Документ был подписан. Конституция Войнича вступила в силу. И мир не рухнул. Рушиться было уже некуда — все ресурсы ушли на то, чтобы делать вид, что всё идёт по плану. А делать вид, как выяснилось, требует гораздо меньше энергии, чем доказывать свою правоту.

К тому же абсолютно все страны, кроме Северной Кореи, отказались от дальнейшего производства оружия. Никто не подписывал специального договора. Не было ни саммитов, ни торжественных церемоний. Просто военные заводы стали закрываться. Танки отправлялись на переплавку. Ракетные шахты засыпались землёй и засеивались травой — чтобы увеличить CU, ведь на траве хорошо гулять собакам.

Первые дни после голосования в ООН царила эйфория. Странная, нервная, с привкусом валерьянки. Люди выходили на улицы с распечатками страниц из рукописи, размахивали ими как флагами и скандировали:

— Мы поняли! Мы всё поняли!

— А что именно? — пытали их журналисты.

— Смысл! — отвечали люди и уходили в закат, так ничего и не объяснив.

Психиатры зафиксировали всплеск так называемого «войнич-синдрома»: состояния, при котором человек искренне верит, что понимает рукопись, но не может сформулировать это понимание словами. Симптомы включали: многозначительное молчание, рисование кругов на полях и внезапную любовь к ботанике.

Всемирная организация здравоохранения отказалась признавать войнич-синдром болезнью.

— Если это болезнь, — заявил представитель ВОЗ, — то болен весь мир.

2.

Реклама адаптировалась мгновенно. Как только стало ясно, что Конституцию не отменят, маркетологи сделали то, что умеют лучше всего, — приспособили абсурд к продажам.

На билбордах появились изображения из Рукописи Войнича.

Крупная сеть супермаркетов взяла в качестве логотипа растение с неопознанными листьями и подписью: «Наши цены так же понятны, как Конституция». Продажи выросли на 15%.

Производитель бытовой техники использовал фрагмент с круговой диаграммой и слоганом: «Стиральная машина X-5000. Всё просто, как в основном законе». Покупатели кивали с видом знатоков.

Банки начали выпускать кредитные карты с изображением купающихся обнажённых женских фигур из рукописи. «Ваши деньги работают, пока вы отдыхаете», — гласила реклама. Центробанки попытались запретить подобную самодеятельность, но юристы только развели руками: запретить карту, на которой изображён фрагмент основного закона, — это неуважение к Конституции. Карты остались.

3.

Самый удивительный эффект Конституции Войнича проявился там, где его никто не ждал, — в судебной системе.

Иски стали выигрывать те, кто лучше всех умел ссылаться на непонятный текст.

Адвокаты массово осваивали новую специальность: «толкователи Конституции». Стоимость консультаций достигала астрономических сумм, потому что никто не мог доказать, что толкование неверно.

— Наш оппонент утверждает, что страница 42 противоречит его интересам? — вещал в суде адвокат. — А мы утверждаем, что заштрихованные сектора на этой странице — это прямое указание на то, что права моего подзащитного имеют приоритет.

— Но там просто круги! — возмущался судья.

— Это не круги. Это графическая репрезентация циклической природы правосудия, — парировал адвокат. — См. толкование Группы Войнича, пункт 17, подпункт «б», второй абзац, где чёрным по белому... ну, или тёмно-серым по жёлтому... написано, что право на непонимание является фундаментальным.

Судьи заседали до глубокой ночи, изучая ксерокопии рукописи. Некоторые начинали видеть в завитушках знакомые образы. Один судья из Аризоны поклялся, что нашёл на странице 47 изображение своей собаки, которая умерла десять лет назад.

— Это знак, — сказал судья и вынес решение в пользу истца.

Апелляцию отклонили на том основании, что «знак собаки не может быть обжалован».

4.

Вскоре «поиск» собак в Конституции стал массовым. Новость о судье, увидевшем собаку, разлетелась мгновенно. Собака в Конституции! Это было всё, что нужно кинетодоверительной экономике.

GSF (Глобальный собачий фонд) немедленно выпустил пресс-релиз:

«Присутствие собаки на страницах основного закона подтверждает, что счастливые собачьи часы (CU) являются не просто экономическим показателем, а конституционной ценностью. Курс Чуи-койна получил дополнительное обеспечение — на этот раз юридическое».

Биржевые аналитики схватились за головы. Никто не знал, как считать «конституционное обеспечение». Но Чуи-койн вырос на 5%.

После этого началась охота за собаками. Люди разглядывали рукопись ночами, находили всё новых собак — на странице 12, на странице 53, на развороте с астрономическими схемами. Особо впечатлительные граждане утверждали, что нашли целую стаю.

Лингвисты Группы Войнича попытались охладить пыл:

— Там нет собак. Там символы, похожие на собак, если очень хотеть их увидеть.

— А разница? — спросил журналист.

— Разница в том, что... — лингвист запнулся. — В общем, разницы нет. Если все видят собак, значит, собаки там есть. Это же Конституция.

5.

Обычная жизнь тоже менялась, но не всегда в лучшую сторону.

Появились секты «истинных толкователей», которые утверждали, что Конституция Войнича предсказывает конец света.

Появились активисты, требовавшие вывести из Конституции «спорные фрагменты», но не могли договориться, какие именно фрагменты считать спорными, потому что никто ничего не понимал.

Появились интернет-мемы. Тысячи интернет-мемов. Самый популярный: картинка с одной из купающихся женщин с ехидной улыбкой: «Когда прочитала Конституцию и поняла, что ничего не поняла, но это теперь норма». Второй по популярности: круговая диаграмма с подписью: «Распределение моего внимания на работе: заштрихованные сектора — важные дела, остальное — Войнич».

Правительства пытались регулировать новую реальность, но быстро сдались.

— Как мы можем регулировать то, что никто не понимает? — спросил министр юстиции одной европейской страны. — Это всё равно что регулировать погоду.

— Погоду регулируют налогом на выбросы, — заметил его заместитель.

— Вот и займитесь, — ответил министр.

6.

Удивительно, но, несмотря на абсурд, мировая экономика работала даже лучше, чем раньше. Конечно, этому способствовала отмена границ.

Фондовый рынок стабилизировался. Инвесторы больше не паниковали, потому что паниковать было не на что — все показатели потеряли смысл, и единственным ориентиром остался курс Чуи-койна, который, в свою очередь, зависел от счастья собак и уровня человеческого доверия.

Люди стали чаще улыбаться друг другу. Не потому, что стали добрее, а потому что улыбка увеличивала TrustSpan, а это влияло на курс. Экономика поощряла вежливость. Впервые в истории.

— Мы построили утопию, — сказал как-то Лю Вэй на заседании Группы. — Утопию, в которой никто не понимает законов, но все делают вид, что соблюдают их. Это идеальное общество. В нём даже преступность бессмысленна — потому что никто не знает, что именно запрещено.

— Но преступления всё равно совершают. К чему нам готовиться дальше? — спросил журналист.

— Когда суды хорошо изучат Конституцию, то, скорее всего, они не найдут там ни одной статьи, запрещающей какое-либо деяние. И любого подсудимого оправдают.

— А если найдут?

— Тогда суд не сможет эту норму правильно прочитать и истолковать. И подсудимого оправдают тоже.

— То есть, — подвёл итог журналист, — правосудие работает в пользу всех?

— Правосудие не работает, — поправил Лю. — Оно делает вид. Как и всё остальное.

7.

К концу второго шестимесячного срока, который налоговая дала на рассмотрение очередной апелляции, Земля представляла собой странное зрелище.

Люди шли на работу. Поезда ходили по расписанию. Магазины работали. Собаки гуляли в парках, не подозревая, что на их счастье завязана экономика целой планеты.

После принятия новой Конституции общество вдруг оказалось в мире, где непонимание стало конституционной ценностью. Это, конечно, породило особую лексику. Учёные, юристы, экономисты и простые граждане, пытаясь осмыслить новую реальность, начали придумывать слова для того, что нельзя было объяснить, но нельзя было и игнорировать.

Их называли по-разному: «открытиями» — когда речь шла о научных феноменах, и «терминами эпохи Войнича» — когда слова уходили в народ. Но суть была одна: человечество училось жить с тем, что не понимает.

Войнич-эффект впервые открыли нейробиологи, когда заметили странную закономерность: при взгляде на бессмысленные завитушки Конституции люди начинают видеть знакомые образы. Кому-то мерещилась собака, кому-то — лицо покойной бабушки, а один инженер из Уфы поклялся, что нашёл на странице 42 чертёж собственного гаража. Сканирование его мозга показало, что войнич-эффект активирует те же зоны, что и вождение машины. Почему — никто не объяснил.

Тут же родился принцип неопределённости Войнича. Его сформулировали философы, которых попросили прокомментировать ситуацию: чем дольше изучаешь страницу Конституции, тем менее уверен, что понимаешь её. Физики возмутились, узнав в этом плагиат у Гейзенберга, но юристы быстро их осадили: «Гейзенберг не оформлял свои принципы как конституционные нормы. А мы оформили». В народе принцип запомнили в короткой формулировке: «Положение собаки на странице можно определить только тогда, когда вы не пытаетесь её найти».

А потом появилась теорема о трёх толкованиях. Её вывела Группа Войнича после того, как на очередном заседании три профессора дали три разных объяснения страницы 47. Первый сказал: «Это ботанический атлас». Второй: «Это астрономическая карта». Третий: «Это рецепт средневекового пива». Четвёртый, который не был профессором, но очень хотел высказаться, добавил: «Это портрет моей бабушки». Четвёртому уже не поверили.

Так появилась теорема: «Любая страница, фрагмент или символ Рукописи Войнича, являющейся Единой Конституцией планеты Земля, имеет не менее трёх официально признанных толкований, которые могут противоречить друг другу, не утрачивая при этом юридической силы. Все толкования считаются равнозначными».

Теорему признали. С тех пор каждая страница Конституции имела как минимум три взаимоисключающих толкования, и все они считались официальными.

Юристы, конечно, не отставали. У них появился войнич-прецедент — судебное решение, основанное на толковании Конституции, которое невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. После принятия Конституции все прецеденты стали такими. Апелляции лишились смысла, потому что апеллировать было не к чему. Адвокаты, впрочем, не жаловались — их услуги подорожали в десять раз.

Главным юридическим инструментом стала конституционная фикция — положение, признанное истинным только потому, что оно записано в Конституции, хотя прочитать его нельзя. Классический пример: «Собака на странице 47». Юристы признавали фиктивность, но пожимали плечами: «Мы хотя бы честны в этом. Все законы — фикции. Мы просто не делаем вид, что это не так».

Чтобы хоть как-то ориентироваться в этом хаосе, придумали толковательную дистанцию — минимальное количество ссылок на Группу Войнича, необходимое для того, чтобы документ приобрёл юридическую силу. Рекомендовалось три-пять ссылок. Меньше — и документ считался «слишком понятным», а понятность, как известно, противоречила духу Конституции.

Экономисты, которые и до этого чувствовали себя неуверенно, теперь окончательно потеряли почву под ногами. Зато они придумали индекс Войнича — показатель непонятности, обратный доверию. Эмпирическое правило гласило: чем меньше люди понимают экономику, тем стабильнее курс Чуи-койна. Высокий индекс называли «рецессией непонятности». Экономисты признавались в интервью, что тоже ничего не понимают, но это уже никого не волновало.

Финансовые аналитики ввели термин «собачья неопределённость» — ситуация, в которой наличие собаки (реальной или изображённой на странице 47) влияет на рынок, но степень влияния невозможно измерить. Центробанки в ответ ввели «коэффициент Чуи-непредсказуемости», который рассчитывался методом случайных чисел. Метод получил официальное одобрение Группы Войнича как «полностью соответствующий духу Конституции».

Самым безумным оказался войнич-арбитраж — спекулятивная стратегия, основанная на разнице в толкованиях Конституции. Идея была проста: покупаешь актив, опираясь на одно толкование, продаёшь, когда другое толкование входит в моду. Прибыльность такой стратегии была очевидна.

Медики, конечно, тоже внесли свой посильный вклад. Войнич-синдром в острой форме диагностировали у тех, кто искренне верил, что понимает Конституцию, и пытался доказать это. Симптомы включали повышенную жестикуляцию, частое употребление слов «очевидно» и «как следует из», а также полную потерю чувства юмора. Лечение было простым, но жестоким: длительный просмотр страницы 42 в компании психиатра.

Хроническая форма оказалась куда более распространённой. Это было просто адаптивное принятие непонимания как нормы. Психиатры спорили, можно ли это называть синдромом, если болен весь мир, и в конце концов сошлись на том, что «это не болезнь, а социальное сознание на новом уровне». Пациентов не лечили, их просто регистрировали.

Но настоящая жизнь, конечно, происходила не в лабораториях и судах, а на кухнях, в спальнях и на детских площадках. И туда тоже пришли новые слова.

Войнич-утро называли ритуал, который многие ввели по привычке: перед началом дня открыть случайную страницу Конституции и искать в ней руководство к действию. Популярное занятие среди тех, кто не мог принять решение самостоятельно. Результат всегда был положительным, потому что найти можно было что угодно. Один менеджер из Чикаго нашёл на странице 12 указание уволиться с работы; другой — разрешение не вставать с дивана. Оба были счастливы.

Для тех, кто хотел более системного подхода, придумали войнич-фильтр — правило принятия решений: задай себе вопрос «Что бы на это сказала страница 47?» и действуй вопреки ответу. Психологи утверждали, что метод работает, потому что он не работает. Это признали достаточно убедительным, и фильтр вошёл в обиход.

И наконец, войнич-совместимость — термин, который использовали в ЗАГСах. Если жених и невеста видели одно и то же на странице 12, брак признавался «конституционно одобренным». Если видели разное — брак всё равно одобрялся, но с пометкой «дополнительная проверка не требуется, так как она всё равно ничего не прояснит». Разводов после принятия Конституции стало меньше. Не потому, что люди стали жить дружнее, а потому, что разводиться стало гораздо труднее — юристы не могли договориться о разделе имущества, ссылаясь на разные толкования страниц Конституции.

Так, постепенно, слово за словом, человечество освоило новый язык. Язык, в котором непонимание было не ошибкой, а нормой. В котором главным аргументом служило «это написано в Конституции», а главным контраргументом — «вы неправильно это прочитали». И это работало. Странно, абсурдно, на грани нервного срыва, но работало.

Потому что, как сказал однажды Лю Вэй: «Мы не первые, кто живёт по законам, которых не понимает. Мы первые, кто в этом признался».

В воздухе висело напряжение. Как перед экзаменом, к которому ты готовился всю жизнь, но так и не выучил ни одного билета.

Налоговая должна была ответить с минуты на минуту.

8.

Утром 17 марта, ровно через год после получения первого письма, сотрудники Секретной службы США обнаружили на лужайке перед Белым домом огромную собачью будку. Она появилась из ниоткуда: без следов доставки, камер, свидетелей — просто стояла, идеально ровная, как будто всегда была частью пейзажа. Материал не поддавался анализу, а на крыше висела табличка на шумерском, смысл которой сводился к тому, что это «место временного содержания доверия».

Будку изучали лучшие умы человечества. Материаловеды, физики, биологи и психологи быстро убедились, что она ведёт себя неправильно: не горит, не режется, не просвечивается, меняет вес и пахнет чем-то неуловимо собачьим, хотя внутри пусто. При этом пустота внутри действовала на людей странно: многие входили туда просто посидеть и выходили тихими, просветлёнными и категорически не желающими ничего объяснять.

Секретная служба оцепила будку, Пентагон предложил её взорвать, но вопрос ушёл в ООН, который наложил запрет на любой вред или перемещение будки.
Политики попытались использовать будку в своих целях. Один кандидат в президенты сфотографировался на фоне будки с подписью: «Она пустая, как и обещания моих оппонентов». Рейтинг кандидата упал на 10 пунктов — избиратели решили, что это неуважение к Конституции.

Биологи взяли пробы воздуха внутри будки. Воздух был стерильным. Ни бактерий, ни вирусов, ни грибков, ни даже частиц пыли. При этом воздух имел запах. Слабый, едва уловимый. Запах напоминал одновременно мокрую собаку, свежескошенную траву и что-то ещё, что никто не мог описать словами. Международная парфюмерная компания, сумевшая выжить в эпоху КД-экономики благодаря перепрофилированию заводов под производство феромонов для собак, предложила за право выпустить духи «Eau de Budka» два Чуи-койна — сумму, на которую можно было купить примерно триста тысяч килограммов собачьего корма премиум-класса или арендовать все приюты для бездомных собак на двести лет вперёд. Предложение отклонили на том основании, что «это было бы неуважением к Конституции».

Но молочная компания из Вайоминга оказалась хитрее. Ни у кого не спрашивая, она выпустила молоко под названием «Домик для собаки».

На упаковке была нарисована зелёная лужайка, на лужайке — точная копия той самой будки, а над будкой — чёрная сфера Галактической налоговой инспекции. Маленькая, но узнаваемая. На самой сфере был указан объём: молоко было на пол-литра.

Слоган гласил:

«Пей — и не пытайся понять».

Товар пользовался огромным спросом. Люди брали целыми упаковками, ставили на полки холодильников и подолгу смотрели на будку. Вкус у молока был стандартный. Ничего особенного. Но многие находили в нём что-то необычное.

Волд в Женеве решил, что будка — это хороший знак, который не нужно понимать и интерпретировать. Всё скоро и так разъяснится.

А где-то за океаном, на лужайке перед Белым домом, стояла будка. Пустая. И ждала.
Глава 14 Документ 39996
1.

Ответ Налоговой пришёл ровно через шесть месяцев. Но при этом счётчик долга не включился. Это было первым знаком того, что что-то изменилось. Обычно за формальным ответом следовало немедленное напоминание об оставшемся времени для погашения долга. Волд ожидал сообщение в кабинете вместе с Эстер — на случай немедленного оповещения.

Сообщение было адресовано лично Волду, было на привычном ему английском. И начиналось не с привычного «Ваше обращение получено», а с фразы, которая заставила его снять очки и протереть их дважды.

«Уважаемый представитель Земли!

Ваша Апелляция №;3 с приложением Рукописи Войнича (расширенное издание, 36;000;080 страниц) была надлежащим образом получена и зарегистрирована.

Мы начали её изучение. И не смогли разобраться.

Некоторые формулы, скрытые в вашем документе, оказались слишком передовыми. Настолько передовыми, что наша наука пока не сталкивалась с подобными теоретическими построениями. Мы не знаем, как их получили ваши учёные. Мы даже не знаем, что они означают. Мы только знаем, что они работают.

Это восхищает нас больше, чем если бы вы прислали нам образец нового сверхсветового двигателя. Вы создали то, что мы пока не можем повторить. Это… впечатляет».

Волд отложил планшет. Посмотрел на Эстер.

— Они что, издеваются?

— Читайте дальше, — сказала Эстер. Её голос дрожал. Не от страха — от изумления.

«В процессе изучения вашего документа размером 36 миллионов страниц наша система зафиксировала на странице 36 числовую аномалию — число 39996. Оно было записано не цифрами, а скрытой последовательностью символов, которые при определённом угле прочтения складываются в эту комбинацию.

Мы исследовали это число. Насколько нам удалось понять, часть вашей рукописи посвящена исследованию и формулам, связанным с этим числом. Наши учёные до сих пор пытаются понять всё остальное, но пока мы смогли верно интерпретировать только страницу 36.

Мы не знали о всех свойствах этого числа до получения вашего документа. Но теперь это число — ключ. Ключ к вашей цивилизации. Ключ к вашей экономике. Ключ к вашему доверию. Ключ к вашим собакам.

Ввиду того, что галактическая цивилизация практикует исключительно цифровые версии документооборота, а бумажные носители считаются у нас пережитком прошлого, ваша Рукопись Войнича получила в нашей системе официальное название — Документ 39996».

Волд перечитал этот абзац три раза.

— Они назвали нашу Конституцию в честь числа, которое сами же нашли на её страницах, — сказал он. — Это… неожиданно.

— Читайте дальше, — сказала Эстер. — Это ещё не всё.

«Однако мы пока не можем точно ответить на ваш вопрос о курсе Чуи-койна. Мы не до конца понимаем, как работает ваша экономика. Формулы в Документе 39996 указывают на то, что ваша Кинетодоверительная система может работать в режимах, которые мы считали теоретически невозможными.

Вы создали то, что пока не укладывается в наши модели. Вы заставили нас усомниться в собственной компетентности.

Для изучения ситуации на вашу планету направляется наш специально сконструированный представитель.

Предупреждаем: представитель будет взволнован, но он не кусается.

С уважением,
Ваша Галактическая налоговая инспекция».

2.

Волд дочитал. Положил планшет на стол. Снял очки. Надел их снова.

— Они присвоили нашей Конституции номер 39996, — сказал он. — Они не могут разобраться с нашим текстом. Они пишут, что мы их озадачили. Они восхищены. Они говорят, что наша наука их обогнала. И они высылают к нам… кого?

— Представителя, — сказала Эстер. — Специально сконструированного. Живого. Или не очень. Они не уточнили.

— Это хорошо или плохо?

— Если он прилетит с проверкой — плохо. Если он прилетит учиться — ещё хуже. Если он уже здесь — то мы в ещё большей заднице, чем думали. Если представитель взволнован — это страшно. Потому что мы не знаем, что именно его так взволновало.

Волд посмотрел на планшет. На экране горело число.

39996.

Он не знал, что оно значит. Он не знал, почему налоговая придала ему такое значение. Он не знал, какое свойство этого числа заставило их забыть о бюрократическом спокойствии.

— Эстер, — сказал он. — Соберите нашу чрезвычайную группу и всех лучших математиков. Немедленно. Пусть изучат это число. Пусть умножат его на всё, что можно умножить, и разделят на всё, что можно разделить. Пусть найдут закономерность. Я хочу знать, что они там увидели.

— А если они ничего не найдут? — спросила Эстер.

— Тогда мы узнаем, что налоговая видит то, чего не видим мы. А это — повод для беспокойства. Но надеюсь, у нас получится.

Он подошёл к окну. Чёрная сфера висела на том же месте. Но теперь Волду казалось, что она слегка пульсирует. Или это у него в глазах пульсировало от напряжения.

— Где-то там летит их представитель, — сказал он. — Взволнованный. Мы заставили их усомниться. И это наш первый контакт.

— Звучит как начало новой исторической вехи в истории человечества, — заметила Эстер.

— Или как конец старой, — сказал Волд. — Но мы ещё не закончили.

Он вернулся за стол. Открыл чистый лист. Написал сверху: «39996 — что это?»

И поставил большой вопросительный знак.

Представитель ГНС уже был в пути.

Земля впервые за всю историю отношений с налоговой заставила их усомниться. Но это было для него страшнее, чем если бы они просто прислали счёт.

Потому что сомневающаяся налоговая — непредсказуема.

А непредсказуемая налоговая… впрочем, Волд решил не додумывать. Он решил дождаться, что скажут специалисты и математики.

3.

Через полчаса Волд позвонил Лю Вэю.

— Вы слышали? Они назвали нашу Конституцию Документом 39996.

— Это лучше, чем «Конституция, которую никто не понимает», — сказал Лю. — Теперь у неё есть имя. И номер. И какое-то магическое свойство.

— Они не ответили на вопрос о курсе Чуи-койна.

— Они сказали, что не понимают нашу экономику. Это честно. Мы тоже не понимаем.

— Они высылают своего представителя.

Лю Вэй помолчал.

— Это плохо, — сказал он. — Когда налоговая не понимает — она присылает аудитора. Когда аудитор не понимает — он присылает отчёт. Когда отчёт не понимают — приезжает начальник. А если приезжает начальник — значит, всё совсем плохо.

— Или совсем хорошо, — сказал Волд. — Мы пока не знаем.

— Мы никогда ничего доподлинно не знаем, — вздохнул Лю. — Это наше главное преимущество.

Волд посмотрел в окно. Чёрная сфера висела на том же месте. Но теперь у Земли было имя. Не номер. Имя.

39996.

Он записал его на стикере и приклеил на монитор. Чтобы не забыть.

4.

Новость разлетелась по миру мгновенно.

«Налоговая присвоила Конституции номер 39996», — писали одни. «Наша наука обогнала галактическую», — радовались другие. «К нам едет представитель Галактической налоговой службы», — паниковали третьи.

Но главной сенсацией стало, конечно, само число.

В интернете началась новая волна мемов. Самый популярный: картинка с числом 39996 и подписью: «Я — 39996. Не пытайся понять. Просто запомни».

Математики сразу назвали его «Константой Войнича». Физики — «Числом-фантомом». Мистики — «Печатью собак».

Группа Войнича выпустила официальное заявление:

«Число 39996 действительно присутствует на странице 36. Мы его не видели. Налоговая увидела. Это не значит, что мы плохо смотрели. Это значит, что они смотрели под другим углом. Возможно, у них больше опыта в поиске чисел. Возможно, у них просто хорошее зрение. В любом случае, отныне наша Конституция называется Документ 39996».

5.

Группа Войнича собралась в Женеве через шесть часов после получения письма. Не потому, что все бросили дела, а потому что дела сами себя бросили. Узнав, что налоговая присвоила Конституции номер 39996 и восхищена его свойствами, никто больше не мог работать — все только и делали, что смотрели на это число и пытались понять, что в нём особенного.

В комнате заседаний было тесно. Лю Вэй — председатель Группы — сидел во главе стола с видом человека, который уже всё видел, но это видел впервые. Рядом — профессор Коэн, который за последние дни начал разговаривать сам с собой на языке, похожем на смесь шумерского и математических формул. Экономист с валерьянкой — тот самый — пришёл с двумя пузырьками: один про запас. И, конечно, математики.

Их было трое.

Савелий Котопузов — пятьдесят два года, русский профессор теории чисел, лауреат премии Филдса за работу о распределении простых чисел. Бородатый, в неизменном свитере с дыркой на локте. Говорил с лёгким одесским акцентом — никто не знал, откуда взялся такой акцент, если он всю жизнь прожил в Новосибирске. Котопузов резал правду-матку и не выносил, когда кто-то путал десятки с единицами.

Профессор Ханс Бальцер — шестьдесят два года, специалист по комбинаторике и числовым последовательностям. Был немцем, а значит, любил порядок, точность и чтобы всё было разложено по полочкам. Вид числа 39996, которое не подчинялось никакой очевидной закономерности, вызывал у него нервный тик.

Доктор Арун Патель — тридцать восемь лет, индийский математик, вундеркинд, занимался вычислительной математикой и параллельным анализом данных. Именно ему предстояло запустить расчёты на серверах, если до этого дойдёт.

Лю Вэй открыл заседание без лишних слов.

— Коллеги, налоговая прислала нам письмо. Они говорят, что число 39996 обладает уникальными свойствами. Они говорят, что оно — ключ к нашей экономике. Они говорят, что восхищены. Мы не знаем, что это значит. Вы — математики. Объясните.

6.

Савелий Котопузов поднялся первым. Он подошёл к доске, взял мел — зелёный, потому что белые уже закончились — и написал крупными цифрами:

39 996

— Это число, коллеги, — сказал он, — не случайно. Оно сконструировано. Собрано из блоков, как детский конструктор, только для взрослых дядек с дипломами. Смотрите сюда.

Он написал ниже:

39 996 = 4 ; 9 999

— Четыре умножить на девять тысяч девятьсот девяносто девять. А девять тысяч девятьсот девяносто девять — это десять тысяч минус один. То есть, если хотите:

39 996 = 4 ; (10 000 – 1)

Он обвёл формулу жирным кругом.

— Это элегантно. Это красиво. Это не возникает случайно, как не возникает случайно надпись на заборе «Здесь был Вася». Кто-то специально выбрал такую конструкцию. Вопрос — кто?

— Кто? — спросил Лю Вэй.

— Не знаю, — честно сказал Котопузов. — Может быть, тот, кто писал Рукопись Войнича. Может быть, налоговая. Может быть, сам товарищ Войнич, который, как известно, был антикваром, а не математиком, но кто знает, что он там нюхал. Но это число — не просто число. Это утверждение. И утверждение это звучит так: «Я сделано нарочно».

7.

Профессор Бальцер поднялся следом. Он не любил доски — он любил распечатки. У него в руках был лист, исписанный мелким почерком, похожим на карту метро.

— Я исследовал делители, — сказал он с лёгким немецким акцентом, от которого даже цифры начинали звучать дисциплинированно. — 39 996 раскладывается на простые множители следующим образом: два в квадрате, три в квадрате, одиннадцать и сто один.

Котопузов, не дожидаясь приглашения, подошёл к доске и написал:

39 996 = 4 ; 9 ; 11 ; 101

— Обратите внимание, — сказал Бальцер, постукивая указкой по каждой цифре. — Четыре. Девять. Одиннадцать. Сто один. Все эти числа имеют значение. Четыре — стороны света. Девять — число завершения. Одиннадцать — переключение, порог. Сто один — начало нового цикла, а также номер первого курса в любом уважающем себя вузе.

— Вы видите в этом мистику? — спросил Коэн.

— Я вижу в этом систему, — ответил Бальцер. — Кто-то собрал это число из значимых компонентов. Это не случайный набор цифр. Это… как бы это сказать… послание. Зашифрованное, но не очень.

Он взял другую распечатку — длинную, как чек из супермаркета в час пик, — и развернул её на столе.

— А теперь смотрите, на что оно ещё делится.

Он начал читать, и чем дальше, тем тише становилось в комнате:

— 1, 2, 3, 4, 6, 9, 11, 12, 18, 22, 33, 36, 44, 66, 99, 101, 132, 198, 202, 303, 396, 404, 606, 909, 1 212, 1 818, 3 636, 4 444, 6 666, 9 999, 13 332, 19 998, 39 996.

Он перевёл дыхание.

— Всего делителей — ровно тридцать шесть. Тридцать шесть способов разделить это число на целые части. И тридцать шесть — это сумма цифр самого числа. Оно делится на себя, на свои составляющие, на свои отражения. Случайные числа так себя не ведут.

Котопузов присвистнул.

— Тридцать шесть делителей. И тридцать шесть — сумма всех его цифр. На странице 36. И 36 — это ещё и 6 в квадрате. Это уже не число, а матрёшка.

— Именно, — кивнул Бальцер. — Из этого разложения следует, что число делится на 4, на 9, на 11 и на 101. Причём делится красиво. Разделите 39 996 на 4 — получите 9 999, число из одних девяток. Разделите на 9 — получите 4 444, число из одних четвёрок. Число, как бы это сказать, дружелюбное. Оно любит делиться. С ним приятно иметь дело.

— И вот здесь начинается самое интересное, — тихо сказал Патель, не поднимая глаз от ноутбука.

8.

Арун Патель, самый молодой из троих, наконец встал. Он не стал подходить к доске — он говорил с места, глядя в свой чёрный экран. Но смотрел он на него так, будто видел там ответы на все вопросы.

— Я прогнал число через алгоритмы, — сказал он. — Вот что ещё интересного.

Он поднял глаза — внимательные, чуть усталые, как у человека, который только что перемножил миллион чисел и остался жив.

— Квадратный корень из 39 996 приблизительно равен 199,99. Почти 200, но не 200. Это число находится в шаге от круглого. Как будто кто-то специально не дотянул до красоты. Остановился на пороге.

Он сделал паузу — драматическую, почти театральную.

— И ещё. 39 996 равно 40 000 минус 4. Сорок тысяч — это красивое круглое число. Четыре — это маленькая поправка. Как будто число говорит: «Я почти идеально, но не совсем. И в этом моя суть». Знаете, на что это похоже? На человека, который мог бы быть гением, но ленится. На экономику, которая могла бы быть стабильной, но нет.

— Вы на что намекаете? — спросил Лю Вэй.

— Ни на что, — улыбнулся Патель. — Просто наблюдаю.

Он поставил ноутбук на стол и подошёл к доске. Взял мел у Котопузова.

— А теперь самое главное, — сказал он. — То, ради чего нас, собственно, и собрали.

Патель написал на доске несколько строк. Не маленькие примеры — крупно, на всю ширину.

39 996 ; 1 = 39 996 ; 3+9+9+9+6 = 36

Он посмотрел на зал. Это было скучно. Все знали. Он написал следующую строку.

39 996 ; 2 556 = 102 229 776 ; 1+0+2+2+2+9+7+7+6 = 36

В комнате зашевелились. Кто-то тихо присвистнул.

39 996 ; 3 333 = 133 306 668 ; 1+3+3+3+0+6+6+6+8 = 36

39 996 ; 4 678 = 187 101 288 ; 1+8+7+1+0+1+2+8+8 = 36

39 996 ; 9 999 = 399 960 004 ; 3+9+9+9+6+0+0+0+4 = 36

Он обвёл все пять результатов большим жирным кругом.

— Я могу писать так до утра, — сказал он. — 39 996 умножить на любое целое число от 1 до 9 999. На 777. На 1 234. На 5 678. На 9 876. Сумма цифр результата всегда будет 36. Всегда. Ни одного исключения.

В комнате повисла тишина. Так тихо, что было слышно, как гудит вентиляция — и, кажется, как у Котопузова скрипят мозги.

— Это невозможно, — сказал наконец Коэн.

— Это математика, — ответил Патель. — В ней много невозможного, которое работает.

— И мы об этом не знали? — спросил Лю Вэй. — О том, что вообще есть такие странные числа?

— Никто не знал, — сказал Патель. — Я прогнал через все базы данных. Через все математические справочники. Через arXiv. Через Stack Exchange. Через GPT. Ни один земной искусственный интеллект не дал ответа. Если просто спросить у чата: «Какое число при умножении на любое целое от 1 до 9 999 даёт сумму цифр 36?» — он ответит: «Таких чисел не существует».

— Но оно существуют, — тихо сказал Вебер.

— Они существуют, — подтвердил Патель. — И вот что самое удивительное. 39 996 — не единственное такое число.

Он стёр одну из строк и написал:

9 999 ; 4 567 = 45 665 433 ; 4+5+6+6+5+4+3+3 = 36

— 9 999, — сказал Патель. — Умножьте его на любое число от 1 до 9 999 — сумма цифр результата тоже будет 36.

Котопузов вскочил.

— 9 999 — это же 10 000 минус 1! — воскликнул он. — А 39 996 — это 4 ; 9 999! Они из одного семейства! Родственники! Оба записаны в нашей Конституции. Один — явно, на странице 36. Второй — скрыто, как множитель. Налоговая нашла 39 996. А про 9 999 они не сказали ни слова.

— Не нашли, — пожал плечами Патель. — Или не поняли, что нашли. Или поняли, но решили не говорить. Или ждут, когда мы сами догадаемся.

— Догадались, — сказал Котопузов. — И что теперь?

— Теперь мы знаем больше, чем они, — сказал Патель. — И это, пожалуй, впервые.

9.

Лю Вэй слушал, не перебивая. Когда математики закончили, он задал один вопрос — тот самый, который мучил всех:

— Это число — магия или математика?

Котопузов ответил первым. Он отложил мел, вытер руки о свитер и сказал:

— Математика, конечно. Чистая, как слеза младенца. Но настолько красивая, что кажется магией. Разница между магией и математикой, коллеги, только в том, что математику можно проверить. А магию — только почувствовать. Здесь можно и проверить, и почувствовать. Двойной удар.

Вебер добавил, поправляя очки:

— Если бы это число возникло случайно — вероятность ничтожна. Оно сконструировано. Вопрос — кем и зачем. И главное — зачем нам об этом сказали.

Патель сказал, возвращаясь к ноутбуку:

— Мои алгоритмы не находят в нём ничего сверхъестественного. Но они находят в нём порядок. Слишком много закономерностей для одного числа. Это всё равно что найти в лесу шахматную доску с расставленными фигурами в правильном порядке и поверить, что фигуры ветром надуло.

Лю Вэй кивнул.

— Налоговая сказала, что это число — ключ к нашей экономике. Что вы об этом думаете?

Котопузов усмехнулся. Усмешка у него была такая, что хотелось одновременно засмеяться и спрятаться под стол.

— Если налоговая думает, что число 39 996 управляет экономикой, — значит, у них есть две версии. Первая: они что-то знают, чего не знаем мы. Вторая: они хотят, чтобы мы думали, что они что-то знают.

— И то, и другое плохо, — заметил Коэн.

— Не плохо, — поправил Лю Вэй. — Интересно. А интересно — это лучше, чем страшно. Когда интересно — появляется азарт. А азарт, как известно, двигатель прогресса. И налоговой.

10.

Котопузов, который всё это время сидел с закрытыми глазами и почёсывал бороду, вдруг открыл их. Широко.

— В СССР знали, — сказал он.

Все повернулись к нему.

— В Советском Союзе была лотерея, — продолжал он. — Спортлото. 5 из 36. Пять чисел из тридцати шести. Кто угадывал — получал деньги. Но это была только видимость.

— А что было на самом деле? — спросил Лю Вэй.

— А на самом деле, — Котопузов понизил голос, — за этими пятью числами стояло секретное знание. Математическая формула, которую вывели ещё в шестидесятых. Формула, позволяющая рассчитывать траектории космических кораблей с невероятной точностью. Формула, в основе которой лежало вот это число.

Он ткнул пальцем в доску.

39996

— 5 из 36, — повторил он. — Пять чисел. Тридцать шесть. Число, которое делится на 36 способами. Число, сумма цифр которого — 36. И главное — число, которое при умножении на любое число до 10 000 даёт сумму цифр 36. Это был ключ. Ключ к расчётам. Ключ к орбитам. Ключ к тому, чтобы первыми выйти в космос.

— Вы хотите сказать, что Советский Союз запустил спутник и отправил Гагарина благодаря секретному математическому знанию, зашифрованному в лотерее? — не поверил Коэн.

— Как раз наоборот, — ответил Котопузов. — Сначала мы запустили спутник. Спортлото появилось в 1970 году, через год после высадки американцев на Луну. Это был наш ответ. Зачем советскому правительству лотерея? Народная азартная игра в атеистическом государстве? Не смешите.

Он обвёл взглядом комнату.

— Это была маскировка. Народ думал, что играет на деньги. А на самом деле они проверяли формулу. Обкатывали её на миллионах билетов. И те, кто выигрывал, — они не просто угадывали числа. Они становились частью системы. Их выигрыш был подтверждением того, что формула работает.

— И куда потом делось это знание? — спросил Патель.

— А никуда, — вздохнул Котопузов. — Перестройка. Развал. Смутное время. Формула затерялась. Осталась только лотерея, в которую народ продолжал играть по инерции. А секрет ушёл в небытие.

— До сегодняшнего дня, — сказал Лю Вэй.

— До сегодняшнего дня, — кивнул Котопузов. — Налоговая нашла 39 996. А мы нашли 9 999. И поняли, что они из одного семейства. И что секретное знание не исчезло — оно ждало в рукописи, которую никто не мог прочитать.

— И теперь оно летит к нам, — сказал Вебер.

— И теперь оно летит к нам, — эхом отозвался Котопузов. — Не с проверкой. С вопросом. «Как вы это сделали?» — спросит представитель. А мы не знаем, что ответить.

— Скажем правду, — сказал Лю. — Мы забыли.

— А если он не поверит?

— Тогда покажем ему собаку на странице 47.

— И что это даст?

— Ничего, — честно сказал Лю. — Но зато будет о чём поговорить.
Глава 15 Озеро Пантагрюэля
1.

Пока математики спорили о делителях, а Волд ждал представителя налоговой, на лужайке перед Белым домом произошло нечто, что заставило умолкнуть даже самых ярых циников.

Будка, которая месяц стояла пустая, внезапно перестала быть пустой.

В ней появилась собака.

Огромная. Нет — ОГРОМНАЯ. Не просто большая, а размером с небольшой дом. Лохматая, серая, с глазами, в которых читалась древняя, усталая мудрость. Она не лаяла. Она не рычала. Она просто вышла из будки, потянулась — так, что хрустнули позвонки, слышные, наверное, даже в Канаде, — и... сделала то, что собаки делают по утрам.

Лужа получилась впечатляющая.

Секретная служба в панике вызвала подкрепление. Подкрепление вызвало сапёров. Сапёры — геологов. Геологи, взяв пробы, объявили, что жидкость по составу близка к минеральной воде высшего качества, но пить её не рекомендуется — «по этическим соображениям».

Лужа не впитывалась. Она росла. Собака регулярно поддерживала уровень воды.

К вечеру это было уже не пятно, а небольшое озеро. Идеально круглое. Глубиной по колено. Вода в нём оказалась кристально чистой, с лёгким запахом полевых цветов и, как ни странно, свежеиспечённого хлеба.

— Это невозможно, — сказал директор ФБР. — Что нам с этим делать?

— Это собака, — ответил его заместитель. — Которая живёт в будке, поставленной налоговой. И которая только что создала озеро. У нас есть вопросы поважнее, чем «возможно ли это». Предлагаю не трогать её, пока она не нассала на Белый дом.

— А если это произойдёт?

— Тогда мы эвакуируем президента. Но она использовала для своих целей пока только лужайку. Лужайка — это федеральная земля, но не стратегический объект. По крайней мере, не был им до сегодняшнего утра.

Директор ФБР посмотрел в окно. Озеро блестело в лучах заходящего солнца. Собака лежала рядом, положив голову на лапы, и казалась совершенно безразличной к суете вокруг.

— Значит, не трогаем? — спросил директор.

— Не трогаем, — ответил заместитель. — Но мы оцепили периметр. На всякий случай. Мало ли что ей ещё в голову взбредёт. Это теперь её лужайка.

2.

Новость о собаке, создавшей озеро у Белого дома, разлетелась со скоростью, сравнимой разве что со скоростью распространения слухов в Ватикане. Журналисты сразу окрестили озеро «Лужей Пантагрюэля» — в честь знаменитого великана из романа Рабле, который, как известно, мочился на Париж, создавая потопы, и для которого естественные отправления были не постыдным фактом, а проявлением жизненной силы.

— Пантагрюэль, — пояснил приглашённый филолог в прямом эфире CNN, — это символ изобилия, телесности и осмеяния лицемерия. Если собака связана с налоговой — то её послание ясно: «Вы слишком серьёзны. Расслабьтесь. Даже мы, галактические бюрократы, умеем шутить».

— И мочиться, — уточнила ведущая.

— И это, — кивнул филолог. — Но у Рабле это не пошлость. Это... философия. Смех сквозь слёзы. Жизнь, которая побеждает смерть. Бюрократия, которая внезапно напоминает, что она тоже состоит из живых существ.

— Или из собак, — сказала ведущая.

— Или из собак, — согласился филолог.

3.

Волд узнал о происшествии через Эстер. Она зашла в кабинет без стука — что было плохим знаком.

— У будки появилась собака, — сказала она.

— Чья? — сначала спросил Волд, не поднимая головы от бумаг.

— Огромная. И она... ну... создала водоём.

Волд поднял голову.

— Вы хотите сказать, что это собака Галактической налоговой инспекции и она нассала перед Белым домом?

— Я хочу сказать, — чётко произнесла Эстер, — что в результате естественной жизнедеятельности крупного животного на лужайке образовалось озеро, которое уже внесли в туристические карты Вашингтона. Название — «Озеро Пантагрюэля». Местные жители пьют из него воду. Говорят, помогает от головной боли.

Волд снял очки. Протёр их. Надел.

— Значит, налоговая прислала нам число 39996, назвала нашу Конституцию Документом 39996, выразила восхищение нашей наукой, высылает представителя, а теперь ещё и эта собака на лужайке... производит водоёмы?

— Похоже на то.

— Это что — знак?

— Или проверка, — сказала Эстер. — На реакцию.

— И какова наша реакция?

— Мы назвали озеро в честь великана из французского романа XVI века. Это, знаете, культурно. И возможно, они проверяют наше чувство юмора.

Волд усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Значит, они хотят, чтобы мы смеялись, — сказал он. — Хорошо. Посмеёмся. Но будем настороже.

— Как всегда, — сказала Эстер.

— Как всегда, — кивнул Волд.

4.

Котопузов, узнав об озере, немедленно потребовал, чтобы его туда отвезли. Он стоял на берегу, смотрел на идеально круглую воду и бормотал себе под нос:

— 39996. 9 999. 36. 5 из 36. Пантагрюэль. Собака. Будка. Всё сходится.

— Что именно? — спросил Лю Вэй, прилетевший в Вашингтон через три часа.

— А ничего, — ответил Котопузов. — Но это самое замечательное. Ничего не сходится. А ощущение такое, что всё правильно. Как в хорошем анекдоте. Сначала смешно, потом немного подумаешь — и становится ещё смешнее.

Он наклонился, зачерпнул воду ладонью, выпил.

— Вкусная, — сказал он. — Как в детстве из родника. Только с привкусом... бюрократии. И свободы.

Он посмотрел на будку. Огромная собака лежала рядом, положив голову на лапы, и смотрела на них влажными, умными глазами.

— Ты кто? — спросил Котопузов.

Собака вильнула хвостом. Один раз. И закрыла глаза.

Ей, кажется, было всё равно. Или не всё равно, но она знала что-то, чего не знали они.

Котопузов решил, что это и есть главное послание.

5.

Волд смотрел на экран, где транслировалось озеро перед Белым домом. Идеально круглое. Кристально чистое. Собаке, которая лежала рядом, казалось, не было никакого дела до камер, журналистов и тем более до налоговой.

— Эстер, — сказал он, не оборачиваясь. — Это не просто собака.

— А кто? — спросила Эстер.

— Это и есть представитель, — сказал Волд. — Специально сконструированный представитель Галактической налоговой инспекции. Они предупреждали: «Он не кусается». Но они не говорили, что он будет... мочиться.

— И что нам с ним делать?

— Для начала — созвать комиссию. Всех. Математиков, кинологов, дипломатов, психологов. И филолога, который объяснил про Пантагрюэля. Он, кажется, единственный, кто понимает, что происходит.

6.

Комиссия собралась через два часа в режиме видеоконференции — потому что собака была в Вашингтоне, а все остальные — в Женеве, Пекине и Лондоне. И, конечно, специально приглашённый французский филолог. Профессор Жан-Поль Мерсье — шестьдесят пять лет, специалист по французскому Возрождению, автор монографии «Рабле и смеховая культура средневековья». Он носил берет, даже когда не был в Париже. Он сидел в углу, крутил в руках чашку с кофе и смотрел на всех с видом человека, который давно понял, что жизнь — это фарс, и только сейчас получил подтверждение.

Лю Вэй открыл заседание.

— Коллеги, у нас возникла... ситуация. На лужайке перед Белым домом появилась собака. Огромная. Которая живёт в будке, поставленной ГНС. И которая... производит водоёмы.

— Собака, которая производит водоёмы, — повторил профессор Коэн. — Я правильно понял?

— Правильно, — сказал Лю. — Вода чистая, вкусная, с лёгким запахом цветов и хлеба. Местные уже пьют. Говорят, помогает от головной боли.

— А от налоговой? — спросил психиатр.

— Не проверяли, — ответил Лю. — Но это не главное. Генеральный секретарь считает, что эта собака и есть специальный представитель ГНС.

В комнате повисла пауза.

— Собака — представитель галактической налоговой? — переспросил Вебер.

— А почему нет? — сказал Котопузов. — Они прислали нам число 39996. Они назвали нашу Конституцию Документом 39996. Они восхищены нашей наукой. Логично, что следующим шагом будет собака. Которая мочится озёрами. Это же налоговая. У них всё через одно место.

— Через какое? — не понял Коэн.

— Через то самое, — сказал Котопузов. — Которое у собаки, а не у нас. Всё сходится. И будка. И озеро. И полномочия.

Лю Вэй поднял руку, призывая к порядку.

— Мы не знаем, как с ней общаться. Поэтому пригласили специалистов. Первый вопрос: как установить контакт?

7.

Первым выступил кинолог — пожилой человек с усами, который за свою жизнь видел собак всех пород, размеров и характеров.

— Собака, — сказал он, — судя по поведению, спокойная. Не агрессивная. Не лает. Не скалится. Она лежит, смотрит на мир спокойными глазами и... ждёт.

— Чего? — спросил Лю.

— Не знаю. Может быть, когда к ней подойдут. Может быть, когда её погладят. Может быть, когда назовут по имени.

— У неё есть имя? — спросил Волд.

— Я бы назвал её Пантагрюэль, — сказал филолог. — В честь великана, который...

— Мы знаем, в честь кого, — перебил Волд. — Вопрос в другом: как нам с ней заговорить?

— На любом языке, — ответил кинолог. — Собаки понимают интонацию. Говорите спокойно, ласково. Не машите руками. Не кричите. И не пытайтесь её напоить или накормить.

— А если она заговорит? — спросил Коэн.

— Тогда будет понятно, — сказал кинолог. — Но я бы не рассчитывал. Собаки обычно не говорят. А если эта заговорит — значит, мы вступим в первый контакт. Это будет другое измерение.

— Мы уже в другом измерении, — заметил Лю. — С тех пор как налоговая прислала нам счёт.

Вторым выступил дипломат — женщина лет сорока, работавшая в ООН с конфликтами самого разного уровня.

— У нас есть прецедент, — сказала она. — Собаки участвовали в переговорах. Например, такса Шао в нашей Группе Войнича. Собака присутствовала, спала, не возражала. Её голос засчитывали как «воздержался». Это было признано юридически корректным.

— Вы предлагаете объявить эту собаку полноправным участником переговоров? — спросил Волд.

— Я предлагаю, — сказала дипломат, — объявить её почётным представителем ГНС. И спросить, какие у неё полномочия. Если она вильнёт хвостом — значит, согласна. Если нет — значит, думает.

— А что означает то, что собака уже проделала? — спросил Котопузов.

— Это значит, — дипломат развела руками, — что она даёт нам понять: мы не властны над её телом. А значит, и над её решениями тоже. Это классика дипломатии. Только вместо угроз — озеро.

Третьим выступил экономист с валерьянкой — тот самый, который пережил переход к КД-системе без антидепрессантов. Он держался молодцом, хотя пузырёк в его руке заметно опустел.

— Я посчитал экономический эффект от озера, — сказал он. — Туристы уже едут со всего мира. Местные продают воду из озера. Одна бутылка стоит... — он замялся, — в общем, много. В Чуи-койнах.

— И что это значит? — спросил Лю.

— Это значит, что собака стимулирует экономику. Она не просто представитель — она экономический агент. Она создаёт добавленную стоимость.

— Мочевым путём? — уточнил Котопузов.

— Не важно каким, — ответил экономист. — Важно, что это работает. А раз работает — значит, правильно. Это же наша экономика.

Четвёртым выступил психиатр — тот самый, который следил за состоянием Группы Войнича.

— Коллективная реакция на собаку, — сказал он, — говорит о том, что человечество готово принять абсурд. Мы не паникуем. Мы не требуем убить собаку. Мы не объявляем собаку инопланетным захватчиком. Мы... пьём воду, которую она производит.

— Это хорошо? — спросил Волд.

— Это нормально, — сказал психиатр. — Для текущего уровня социального сознания. Мы приняли Конституцию, которую никто не понимает. Мы торгуем валютой, обеспеченной собаками. Мы разговариваем с числом 39996. Собака, которая мочится озёрами — это логичный следующий шаг.

— Логичный? — переспросил Коэн.

— В нашей логике — да, — сказал психиатр. — В галактической — тем более.

8.

После того как кинолог, дипломат, экономист и психиатр высказались, слово было предоставлено профессору Жан-Полю Мерсье. Он не торопился. Поправил берет. Отпил кофе. Посмотрел на экран, где транслировалось озеро перед Белым домом, и только потом начал.

— Коллеги, — сказал он с лёгким акцентом, который даже через скверную видеосвязь звучал как музыка. — Вы обсуждаете собаку как биологический объект, как дипломатическую проблему, как экономический фактор. А я предлагаю посмотреть на неё как на культурный феномен.

Он поднялся из-за стола и подошёл к камере.

— В XVI веке Франсуа Рабле написал роман о великанах — Гаргантюа и Пантагрюэле. Это книга, где много еды, много вина, много смеха. И много... физиологии. Герои там едят, пьют, испражняются, мочатся — и всё это не пошлость, а символ. Символ жизни. Символ того, что человеческое тело — не стыдно. Символ того, что смех — выше страха.

— При чём здесь наша собака? — спросил Коэн.

— А при том, — ответил Мерсье, — что Пантагрюэль, герой Рабле, как-то раз... ну... помочился на Париж. И образовался потоп. Люди плыли на лодках, спасались на крышах, а великан извинился и сказал: «Простите, я не рассчитал силу напора».

В комнате кто-то хихикнул.

— Это не анекдот, — строго сказал Мерсье. — Это литературный приём. Рабле высмеивал лицемерие, показывая, что даже великаны — не боги. Они едят, они пьют, они... совершают естественные отправления. И в этом их человечность.

Он перевёл дух.

— Наша собака — не просто собака. Она — цитата. Налоговая, возможно, не читала Рабле. Но они решили: лучший способ сказать «не бойтесь» — это... ну, вы поняли.

— Нассать у Белого дома? — уточнил Котопузов.

— Создать озеро, — поправил Мерсье. — Чистое, прозрачное, пахнущее хлебом. Они не угрожают. Они дразнят. Они говорят: «Смотрите, мы тоже умеем смеяться». И если мы примем этот смех — мы поймём, что они нам не враги.

— А кто они? — спросил Лю Вэй.

— Не знаю, — честно сказал Мерсье. — Может быть, такие же уставшие бюрократы, как мы. Может быть, те, кто давно хотел, чтобы их кто-то рассмешил. А мы их рассмешили. Нашей Конституцией. Нашим числом. Нашими собаками.

Он сел на место.

— Поэтому я предлагаю: не бояться. Не пытаться откачать озеро. Не объявлять собаку врагом. А... принять подарок. И поблагодарить.

— Как? — спросил Лю Вэй.

— Сходить к озеру. Зачерпнуть воды. Выпить. И сказать: «Мерси, Пантагрюэль».

— Мерси? — переспросил Котопузов.

— Мерси, — кивнул Мерсье. — Это будет вежливо. И уместно. И, возможно, это станет началом дипломатических отношений.

В комнате повисла тишина. Потом Котопузов сказал:

— А если она не понимает по-французски?

— Собаки понимают интонацию, — ответил кинолог.

— А галактические? — спросил Коэн.

— Тем более, — сказал Мерсье. — Они же умнее нас. Иначе разве они могли бы понять и скопировать Рабле?

9.

Лю Вэй подвёл итог. Он обратился к Генеральному секретарю, который подключился по видеосвязи.

— Значит, так. Мы предполагаем: собака — это представитель ГНС. Мы не знаем, как с ней говорить. Мы не знаем, чего она хочет. Мы не знаем, для чего она создала озеро, но вода из него пользуется спросом.

— И что нам делать? — спросил Волд.

— Во-первых, — сказал Лю Вэй, — объявить собаку официальным участником переговоров. Присвоить ей дипломатический статус. Назвать... как её там?

— Пантагрюэль, — подсказал филолог.

— Пантагрюэль, — кивнул Лю Вэй. — Во-вторых, попытаться установить контакт. Кинологи — вперёд. В-третьих, не мешать собачьему озеру. Пусть течёт. Если это её способ коммуникации — мы принимаем.

— А если она нассыт ещё? — спросил Котопузов.

— Не вижу проблемы. Значит, будет второе озеро, — пожал плечами Лю Вэй. — Туристам нравится.

10.

Тем временем молочная компания из Вайоминга, та самая, что выпустила молоко «Домик для собаки», не дремала. Узнав об озере, они в рекордные сроки запустили новую линейку продуктов.

«Вода Пантагрюэля» — гласила этикетка на бутылке. На ней была нарисована огромная собака, будка, озеро и чёрная сфера над головой.

Слоган гласил:

«Пей — и не спрашивай откуда».

Вода разлетелась мгновенно. Люди покупали ящиками. Кто-то коллекционировал этикетки. Кто-то использовал воду для приготовления супа — и клялся, что суп получается «с характером». Кто-то просто ставил бутылку на полку и смотрел на неё, как на икону.

Журналисты спросили директора компании, не боится ли он конкуренции с самим озером.

— Какая конкуренция? — ответил директор. — Озеро бесплатное, а вода в бутылках — платная. Мы не конкурируем. Мы дополняем. Это синергия. Как у нас в экономике.

— У нас в экономике всё синергия, — заметил журналист. — Как и в Конституции. Только там синергия кругов и женщин в ваннах. А здесь — собачьей мочи и питьевой воды. Прогресс налицо.

— Вот именно, — кивнул директор. — И не пытайтесь понять. Пейте.
Глава 16 Первый контакт
1.

Профессор Савелий Котопузов не спал.

Он лежал у себя в гостиничном номере, смотрел в потолок и перебирал в голове числа. 39996. 9 999. 36. Делители. Сумма цифр. Всё сходилось. Всё было красиво. Но чего-то не хватало.

Собака знала больше. Она не говорила. Но она явно что-то знала — и вода была ответом. Но что это значило? Какая формула скрывалась за озером? Какие уравнения скрывала будка? Какая теорема объясняла, как устроена вселенная?

В два часа ночи Котопузов сел на кровати.

— Я схожу, — сказал он вслух.

Ему никто не ответил. Лю Вэй спал в соседнем номере. Мерсье — через два этажа. Психолог — вообще в другом отеле, потому что боялся, что собака услышит, как тот храпит.

Котопузов надел свитер — тот самый, с дыркой на локте. Натянул ботинки. Выходя, прихватил яблоко — на всякий случай, чтобы было чем угостить собаку.

2.

Лужайка перед Белым домом в два часа ночи выглядела как декорация к фильму про конец света, снятому уставшим оператором. Фонари тускло освещали озеро. Вода блестела, как чёрное зеркало. Будка казалась ещё больше, чем днём.

Охрана пропустила Котопузова потому, что у него был пропуск.

Не тот пропуск, который выдавала секретная служба, а тот, который он сам нарисовал на салфетке вчера вечером, когда пил чай с профессором Коэном. На салфетке было написано на русском: «Пропуск. Собака знает, кто я». Котопузов приложил салфетку к стеклу машины, и охранник, который выпил воды и уже три часа смотрел на озеро и чувствовал непреодолимое желание снова выпить, махнул рукой: «Проходи»

Система дала сбой. Но в этой системе сбой был уже нормой.

Собака лежала на том же месте. Она не спала — Котопузов это понял сразу, потому что её глаза открылись, когда он был ещё за сто метров.

— Я знал, что ты не спишь, — сказал он, подходя. — Собаки спят чутко. А галактические — тем более.

Собака моргнула. Один раз. Медленно. И снова закрыла глаза.

Котопузов сел на траву прямо перед мордой. В трёх метрах от носа, который пах космосом и, как ни странно, свежим укропом.

— Я пришёл не от ООН, — сказал он. — Я пришёл от себя. Как математик. Как человек, который всю жизнь искал порядок в числах и нашёл… тебя.

Собака молчала.

— Ты знаешь что-то, чего мы не знаем. Вы прислали нам число 39996. Вы сказали, что это ключ, но ключ к чему? Что ещё? Какая формула? Какое уравнение? Ты должна мне сказать. Я профессор. Я лауреат премии Филдса. Я пойму.

Собака молчала.

— Пожалуйста, — сказал Котопузов. — Я не могу уснуть. Мы перемножили 39996 на всё, что можно. Мы нашли 36 делителей. Мы поняли про 9 999. Я даже понял про Спортлото. Но я чувствую, что это только вершина. А что в основании?

Молчание.

— Дай мне формулу. Одну формулу. Самую главную. Тайну вселенной. Ну пожалуйста.

Собака открыла один глаз. Посмотрела на него. Закрыла.

— Я принёс яблоко, — сказал Котопузов, доставая яблоко. — Видишь? Красное. Круглое. Я тебе его отдам. Только скажи.

Собака вздохнула. Так, что у Котопузова шевельнулись волосы.

Собака открыла оба глаза. Посмотрела на него долгим, усталым взглядом.

И вдруг собака заговорила.

Не лаем. Не рыком. Она заговорила голосом, который звучал в голове у каждого. Голосом усталого профессора, который сто раз объяснял одно и то же и наконец плюнул.

— Как же ты надоел, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Котопузов. — Но это не отменяет моего вопроса.

— Хорошо, — сказала она. — Я скажу главную формулу вселенной. Но ты будешь разочарован.

— Не буду, — ответил Котопузов и достал блокнот.

3.

Собака помолчала. Потом сказала:

— Пи равно трём.

Котопузов замер.

— Что?

— Пи, — повторила собака. — Число Пи. Отношение длины окружности к диаметру. Ты же математик. Должен понимать.

— Понимаю, — сказал Котопузов. — Но Пи равно 3,1415926535… и так далее. Мы вычислили уже миллиарды знаков после запятой. Это иррациональное число. Оно не может быть равно трём.

— Может, — ответила собака. — Точность — это ваша болезнь. Вы измеряете атомы. Вы вычисляете орбиты. Вы знаете 50 триллионов знаков Пи. А что дальше? Вы стали счастливее от этого? Нет. Значит, вы неправильно считали.

— Как — неправильно? Тысячи лет! Архимед! Эйлер! Компьютеры! Миллиарды знаков после запятой!

— Всё подгонка, — сказала собака. — Тысячи лет вы подгоняли реальность под свои кривые линейки. А на самом деле Пи — это три. Ровно три. Без хвоста. Без десятичных знаков.

Котопузов открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Но это… это же противоречит геометрии! — воскликнул он. — Если Пи равно трём, то окружность…

— Неважно, — перебила собака. — Ваша геометрия тоже построена на ошибке. Круги на самом деле не круглые. Они… многоугольные. Просто с очень большим количеством сторон. Но вы этого не замечаете, потому что у вас кривые линейки.

— Линейки кривые? — Котопузов схватился за голову.

— Все линейки кривые, — спокойно сказала собака. — Просто одни кривые вправо, другие — влево. А вы думаете, что это вы такие точные. Я вообще не понимаю, как вы чего-то строите с такой погрешностью.

4.

Котопузов выпил воды из озера и сидел, сжимая в руке принесённое яблоко. Он не знал, куда его деть. Надкусить? Положить на траву? Подарить собаке?

— И что теперь? — спросил он. — Все наши расчёты неверны?

— Не все, — сказала собака. — Те, которые работают, работают случайно. Просто вы подогнали их под результат. Это называется «подгонка». Вы думаете, что открываете законы вселенной. А вы просто подбираете формулы под то, что видите.

— Но это… это же…

— Это нормально, — сказала собака. — Так все делают. Даже мы. Только мы знаем, что подгоняем. А вы — нет.

— И какая разница? — спросил Котопузов.

— Разница в том, — сказала собака, — что когда вы принимаете Пи за три, всё становится проще.

— Проще?

— Намного. Формулы сокращаются. Расчёты ускоряются. И самое главное — перестаёшь бояться.

— Чего?

— Бесконечности. Когда Пи — это три, бесконечности не существует. Всё имеет начало и конец. Даже это озеро. Даже я. Даже твоё яблоко.

Котопузов посмотрел на яблоко. Оно было красным. Круглым. Или многоугольным с очень большим количеством сторон.

Он надкусил.

— Вкусное, — сказал он.

— Яблоки всегда вкусные, — сказала собака. — Это потому, что они сделаны из того же, что и окружности.

— Из чего?

— Из трёх, — сказала собака и закрыла глаза.

5.

Котопузов сидел на траве до утра. Он не спал. Он переваривал.

Пи равно трём.

Все линейки кривые.

Круги — многоугольники.

Подгонка — это норма.

Он смотрел на озеро. Вода была идеально круглой. Или идеально многоугольной. Он уже не мог отличить.

— Значит, всё, чему меня учили, — сказал он вслух, — вся эта математика, эти диссертации, премия Филдса, моя борода, всё это…

— Не зря, — сказала собака, не открывая глаз. — Ты просто искал истину не там, где нужно. Истина всегда рядом. Иногда она лежит на траве. Иногда — в озере. Иногда — в будке.

— А иногда — в собаке?

— А иногда — в собаке, — согласилась она.

Котопузов доел яблоко. Остался только огрызок. Он положил его перед мордой собаки.

— Это тебе, — сказал он. — За откровение.

Собака приоткрыла один глаз, посмотрела на огрызок и лизнула его. Языком размером с лопату.

— Мерси, — сказала она. — И запомни: три — это не просто число. Это константа. Это истина. Это граница, за которой начинается покой. Ваше Пи — это не число. Это процесс. Это движение к трём, которое никогда не заканчивается. Вы думаете, что хвост после запятой — это точность. Нет. Это сопротивление. Каждая цифра — это маленькая ложь, которую вы говорите себе, чтобы не признать: истина проста.

— Но что тогда есть круг? — спросил Котопузов.

— Круг — это не геометрия, — ответила собака. — Круг — это договор. Вы договорились, что отношение длины к диаметру равно Пи. Но если посмотреть на круг с другой стороны, где время течёт назад, он становится треугольником. А треугольник — это три. Всегда три. Углы. Стороны. И одна простая формула: счастье не вычисляется.

— А что же тогда 39996? — спросил окончательно сбитый с толку Котопузов.

Собака повернула голову.

— 39996 — это 3, повторённое 13332 раза. Или 3333 раза по 12. Или 37 раз по 1080. Вы видите числа — я вижу ритм. Ваша Конституция — это 3+2. Два — это выбор. Три — это результат. Вы выбрали написать закон — и получили 5. Три из которых — собака, озеро и вода. А два — вы и ваша утка.

— Какая утка? — спросил Котопузов.

— Та, которая плавает в озере, — сказала собака. — Она тоже часть формулы. Но вы её не видите, потому что смотрите на цифры, а не на воду.

Собака замолчала. Потом добавила тише:

— Правильный ответ никогда нельзя рассчитать. Его можно только принять. Как дождь. Как утро. Как озеро, которое я сделал для вас, чтобы вы перестали считать и начали пить.

Котопузов сидел с открытым ртом.

— То есть… Пи равно 3 — это не математика?

— Это этика, — сказала собака. — Это бюджет. Это ваша конституция. Это улыбка, которую вы дарите миру. А цифры после запятой — это отчётность. Мелочи. Бюрократия.

Она встала.

— Вы приняли Документ 39996 как Конституцию. Теперь примите 3. Это просто. Это честно. Этого достаточно.

Собака развернулась и пошла обратно в будку.

— У меня всё, — сказала она на ходу. — Все остальные вопросы — к утке.

— Но что мне делать теперь с этой истиной? — прокричал ей вслед Котопузов.

— Жить, — сказала собака. — И не пытаться доказать обратное. Иди и неси эту истину миру.

6.

Утром члены группы Войнича нашли Котопузова сидящим на траве с пустыми глазами и счастливой улыбкой.

— Что с вами? — спросил Лю Вэй.

— Я познал истину, — сказал Котопузов.

— Какую?

— Пи равно трём. Мне нужно срочно встретиться с генеральным секретарём ООН.

Лю Вэй посмотрел на профессора Коэна. Тот пожал плечами.

— Это какая-то философия? — спросил Лю.

— Это чистая математика, — сказал Котопузов. — Только чище, чем мы думали.

— У него шок, — сказал психиатр. — Надо отвезти его в отель и показать доктору Штерну.

— Не надо, — сказал Котопузов. — Я в порядке. Я даже лучше, чем в порядке. Я понял, что всё, что я делал всю жизнь, — это подгонял реальность под свои формулы. А на самом деле реальность проще. Намного проще.

— И что нам теперь делать с этим знанием? — спросил Лю.

— Ничего, — сказал Котопузов. — Просто принять. Пить воду. И не пытаться понять.

Он зачерпнул из озера и выпил.

— Вкусная, — сказал он. — Как всегда.

— У него точно шок, возможно, от воды, — сказал психиатр. — Но пусть пока сидит, если хочет. Собаке он, видимо, нравится.

Собака лежала рядом, положив голову на лапы. Иногда она открывала один глаз, смотрела на Котопузова, и Котопузову казалось, что она улыбается.

Или просто зевала.

Но какая разница, когда Пи равно трём?

7.

Перед Волдом сидел доктор Николас Штерн, самый известный психиатр. Он держал блокнот закрытым, словно диагноз уже не требовал уточнений. Ручка покоилась за ухом. Спокойное лицо и взгляд, в котором жила опасная форма принятия — та, что приходит после долгого общения с чужими безднами.

Они разговаривали в одном из кабинетов Белого дома, временно переданных ООН: слишком близко отсюда происходило то, что в отчётах осторожно называли галактическими аномалиями.

— Органического поражения нет, — сказал Штерн. — Котопузов не пьян. Не под воздействием веществ. Но…

— Но? — переспросил Волд.

— Он находится в состоянии так называемого «озёрного просветления». Это не клинический диагноз. Это… философское состояние. Человек перестаёт отличать важное от неважного. Ему кажется, что ответ прост. Слишком прост.

— И что с ним делать?

— Наблюдать, — сказал доктор Штерн. — Не оставлять одного. И по возможности… не давать ему больше пить из этого озера.

— Почему?

— Потому что вода, похоже, действительно странная. У нас уже три случая за это утро. Два туриста и одна утка. Которая, кстати, не водится в этих широтах, но плавает там уже второй час.

Волд потёр виски. Помолчал, будто давая словам профессора выстояться, затем опустил руки и посмотрел на Штерна в упор.

— Доктор, — произнёс он тихо. — А вы сами пили эту воду?

Штерн замялся.

— Я взял небольшую пробу. Для анализа.

— И как вы себя чувствуете?

— Спокойно, — сказал Штерн после паузы. — Впервые за двадцать лет практики мне кажется, что это не пациенты сумасшедшие, а мир просто устроен иначе. Всё стало… проще. — Он чуть наклонился вперёд. — Господин Волд, я должен вам сказать: это всё не случайно. Это — первый контакт.

Волд молчал, требуя продолжения одним только взглядом.

— Первый контакт, — повторил Штерн. — Тот самый, которого человечество ждало тысячи лет. Не зелёные человечки. Не летающие тарелки. Не сигналы из космоса. А эта собака. Эта будка. Это озеро. Они не хотят, чтобы мы боялись. Не хотят, чтобы мы строили ракеты. Они хотят, чтобы мы… пили воду. И улыбались.

— Это безумие, — сказал Волд.

— Да, — легко согласился Штерн. — Безумие. Но это — контакт. Самый настоящий. Потому что он меняет нас. Не силой. Не страхом. А через озеро и воду.

Штерн помолчал.

— Я могу идти?

— Да. Благодарю вас, вы нам очень помогли.

Штерн поднялся, взял блокнот. Сначала он направился к окну, затем попытался выйти через шкаф — и лишь после этого нашёл дверь.

Волд не стал терять времени. Он нажал кнопку интеркома.

— Эстер, зайдите.

Она появилась через десять секунд — с планшетом наготове.

— Слушаю, сэр.

— Подготовьте документ. Немедленный запрет. Пить воду из озера Пантагрюэля — категорически запрещено.

Эстер не моргнула.

— На каком основании, сэр?

Волд посмотрел в окно. Там, внизу, блестело озеро. Собака спала. Утка плавала. Котопузова уже не было — его увезли в больницу.

— На основании того, — сказал Волд, — что первый контакт похоже состоялся. А мы к нему не готовы. Ни морально. Ни налогово.

Эстер кивнула и вышла.

В кабинете остался только Волд. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и посидел минуту. Затем встал, подошёл к окну и посмотрел на озеро. Собака всё так же спала, а утка спокойно скользила по воде.

— Пи равно трём, — сказал Волд. — Ну и денёк.
Глава 17 П. Нург
1.

Собака на лужайке перед Белым домом исчезла так же внезапно, как и появилась.

Утром группа Войнича вышла на лужайку — и обнаружила, что будка пуста. Озеро осталось. Собака — нет. Только следы от лап, уходящие в сторону...

— Она что, улетела? — спросил Лю Вэй.

— Или телепортировалась, — предположил Коэн. — У галактических собак свои способы.

— Ей просто надоело, — предположил профессор Жан-Поль Мерсье. — Возможно, она достигла стадии внутренней самодостаточности и решила больше не быть собакой.

— А кем тогда? — осторожно уточнил Лю Вэй.

Мерсье посмотрел на следы, уходящие в сторону, затем на озеро, затем на будку, затем снова на следы.

— Судя по направлению… — он задумался, почесал подбородок, посмотрел на небо, потом на свои ботинки. — Судя по направлению, она пошла… внутрь себя.

— Внутрь себя? — переспросил Лю Вэй. — Это как?

— А вот так, — сказал профессор, показывая на следы. — Она… стала идеей.

— Идеей чего?

— Идеей собаки, которая могла быть собакой, но выбрала не быть. И теперь она — концепция. Как любовь. Как страх. Как налоги. Её нет, но она есть.

Лю Вэй задумался.

— И как нам с такой концепцией взаимодействовать?

— Никак, — ответил Жан-Поль Мерсье. — Только чувствовать.

Ввиду отсутствия живой собаки, Волд и группа Войнича отбыли в Женеву.

2.

В тот же день вечером Волду пришло сообщение от ГНС. Оно было коротким:

«Наш представитель прибыл. Встречайте. Пункт прибытия — Луна. Ожидайте контакта по видеосвязи»

Контакт состоялся через три часа.

Представитель высадился на Луне — не на тёмной стороне, не в кратере, а ровно в центре видимого диска, чтобы все земные телескопы могли его видеть. Это был жест доброй воли. Или демонстрация силы. Или просто удобное место для парковки его служебного звездолёта.

Волд пригласил Лю Вэя в свой кабинет в Женеве; они сидели вдвоём. На экране шла прямая видеосвязь — изображение было лучше, чем у любого земного оператора, настолько чёткое, что можно было различить каждую морщину. У представителя морщин не было. Зато, как выяснилось, были другие детали.

На экране появился он.

Внешность была... обычной. Почти человеческой. Если не считать деталей.

Уши — длинные, заострённые, как у эльфов из фэнтези. Они слегка шевелились, когда представитель говорил.

Зубы — острые, тонкие, в несколько рядов. Как у акулы. Когда представитель улыбался (а он улыбался часто), это выглядело одновременно дружелюбно и пугающе.

Руки — три пары. Шесть штук. Две держали планшет, две лежали на столе, две жестикулировали.

Он был одет в чёрную мантию. Простую, без украшений, но Волд почему-то сразу понял: эта мантия стоит дороже, чем вся мебель в его кабинете.

Представитель посмотрел в камеру. Улыбнулся всеми рядами своих острых зубов.

— Здравствуйте, земляне, — сказал он на своём языке (система переводила все его слова на английский). — Меня зовут П. Нург. Но вы можете звать меня просто Нург. Это стандартное имя для моей сферы деятельности. Его можно перевести как «Налоговое управление распределения галактики», — пояснил Нург. — Скучно, правда? Но я не выбирал. Мне его дали ещё при рождении. Вместе с мантией и обязанностью заполнять формуляры. Кстати — две моих руки ненастоящие. Бионика. Сейчас в галактике такая мода. Вы бы видели, что сейчас носят в системе Альфа-Центавра — там у некоторых по четыре головы, и все фальшивые.

— Вы представитель ГНС? — уточнил Волд.

— Был, — сказал Нург. — А теперь — нет.

3.

Нург рассказал свою историю буднично, без лишних эмоций. Как будто читал отчёт.

— Я работал в отделе по работе с молодыми цивилизациями. Скука смертная. Пенсионные отчисления, налоговые вычеты, жалобы на уровень шума от соседних галактик. А потом мне попались вы.

Он пошевелил ушами.

— Я прочитал вашу апелляцию. 37 миллионов страниц. Потом ещё 36 миллионов. Потом рукопись Войнича. Потом мы попытались её понять — или хотя бы перевести. Потом все толкования нашей аналитической системы.

Он сделал паузу. Уши замерли.

— Я понял, что больше не могу работать в системе, которая не способна оценить такой уровень знаний. Тысячелетиями наша галактика считала, что всё познано. Все формулы выведены. Все законы описаны. А вы… вы прислали нам документ, который поставил наших лучших аналитиков в тупик. В нём были страницы, которые наша наука не смогла интерпретировать. Формулы, которых мы никогда не видели. Концепции, которые мы считали невозможными.

Он посмотрел в камеру. Глаза его блестели.

— Вы меня вдохновили. Я решил, что хочу работать не с теми, кто знает всё, а с теми, кто знает то, чего не знаем мы.

— Вы хотите сказать, что наша Конституция… умнее вас? — осторожно спросил Волд.

— Я хочу сказать, — ответил Нург, — что вы создали нечто, что заставило галактику усомниться в своей непогрешимости. Это стоит больше, чем все ваши налоги. И я хочу быть рядом, когда вы раскроете следующие страницы.

— Вы уволились? — переспросил Волд.

— Да. Написал заявление. Сказал, что ухожу на вольные хлеба. Начальник не поверил. Сказал: «Ты с ума сошёл». Я ответил: «Нет, я на пути к самым великим знаниям».

— И теперь вы…?

— Теперь я независимый консультант по галактическому налоговому праву. И я хочу защищать ваши интересы.

— Зачем? — спросил Волд.

— Зачем? — Нург улыбнулся всеми рядами зубов. — Потому что вы — единственная цивилизация, которая заставила нашу налоговую усомниться в себе. Это дорогого стоит. Я хочу быть частью этой истории.

— И сколько стоит ваша помощь? — спросил Лю Вэй.

Нург посмотрел в сторону его голоса. Уши повернулись.

— Луна, — сказал он. — Луна в качестве личного офиса. Беспроцентная аренда на 999 лет. С правом выкупа. Или без. Я ещё не решил.

— Луна? — Волд снял очки. — Вы хотите забрать себе Луну?

— А что, она вам очень нужна? — искренне удивился Нург. — Приливы и романтика останутся. Спутник для наблюдений тоже. У вас здесь, насколько я вижу, пока ни одной базы. Вы теперь межзвёздная цивилизация. По закону вам всё равно нужен офис за пределами планеты. Я предлагаю сделку: вы отдаёте мне Луну, я спасаю Землю.

— А если мы откажемся?

— Тогда я найду других клиентов. У вас есть конкуренты. Например, цивилизация из системы Тау-Кита. Они тоже должны налоговой. У них, правда, нет рукописи Войнича. Но они готовы отдать все спутники своей системы. Выбор за вами.

— А куда делась собака? — спросил Лю Вэй, не удержавшись.

Нург повёл ушами. Неопределённо.

— Какая собака?

— Ну, та, которая сделала озеро.

— А, этот кулер для воды, — Нург махнул рукой. — Да, я его забрал. Он мне нужен здесь, на Луне. Полезная вещь. Коробку для кулера заберу чуть позже. Пригодится.

— То есть это был... не представитель?

— А вы думали иначе? — Нург улыбнулся. — Представитель — это я. А кулер — это кулер. Просто он немного похож на вашу собаку. Вы перепутали, такое бывает.

— Некоторые наши сотрудники вели переговоры с вашим кулером, — медленно сказал Волд.

— Это не запрещено, — кивнул Нург. — Но кулер не разговаривает. Он сделан для воды. И будет находиться в моём офисе. На Луне.

Лю Вэй закрыл лицо руками.

— Мне срочно нужно выпить, — сказал он.

— Воды? — уточнил Нург.

— Жидкости, которая немного покрепче, — ответил Лю.

4.

Волд помолчал. Потом задал вопрос, который мучил его с самого начала:

— Нург, скажите честно. А были случаи, когда цивилизации пытались воевать с налоговой? За независимость? За отмену налогов? За право не платить?

Нург посмотрел на него. Уши слегка опустились. Это был первый признак эмоции, который он проявил.

— Были, — сказал он. — Несколько. Насколько я знаю.

— И что с ними случилось?

— Они перестали существовать, — спокойно ответил Нург. — Не потому, что галактика жестокая. Потому что они не понимали, с кем имеют дело.

— У нас есть оружие, — сказал Волд. — Ядерное. Космическое. Лазерное. Мы можем защищаться.

Нург улыбнулся всеми рядами зубов. Улыбка была не злой. Скорее снисходительной.

— Мило, — сказал он. — А теперь смотрите сюда.

Он достал из кармана мантии маленький прозрачный контейнер. Внутри было что-то крошечное. Коричневатое. Продолговатое.

— Это зернышко риса, — сказал Нург. — Обычное. Не модифицированное. Просто рис. На вашей собственной планете наверняка тоже производят такое оружие.

— И что вы им делаете? — спросил Лю Вэй.

— Разгоняем, — сказал Нург. — В галактике для молодых цивилизаций установлен ограничитель скорости света. Вы не можете летать быстрее, потому что ваш мозг не готов к таким скоростям. Это защитный механизм. Чтобы вы сами себя не уничтожили.

— А у вас?

— А у нас ограничителя нет, — сказал Нург. — Мы разгоняем это зернышко до скорости, в сто миллиардов раз превышающей скорость света. И направляем на планету, которая решила с нами повоевать.

— И всё? — спросил Волд. — Просто кидаете в планету это зернышко?

— И всё, — сказал Нург. — При такой скорости оно не взрывает планету. Оно её… в общем, планета перестаёт существовать. Просто исчезает. Вместе с пространством вокруг. Без звука. Без вспышки. Без слёз.

— И часто вы так делаете?

— Я же сказал, редко, — ответил Нург. — Нам обычно хватает демонстрации.

Он убрал контейнер обратно в карман.

— Так что, уважаемые земляне, не надо про оружие. Ваше настоящее оружие сейчас — это ваша Конституция. Ваше число 39996. И, если повезёт, я.

Он посмотрел на часы. Наручные. Сразу на шести руках.

— Я даю вам время до завтра. Подумайте. Луна в обмен на защиту. Или изоляция. Или долг, который вы никогда не выплатите.

Он отключился. Экран погас.

Волд и Лю Вэй сидели в тишине.

— Он только что пригрозил нам зернышком риса, — сказал Лю.

— И предлагает обменять Луну на защиту. У нас есть время до завтра.

Они посмотрели друг на друга.

— Я голосую за Луну, — сказал Лю.

— Я тоже, — сказал Волд. — Но придётся объяснять это всем.

— Объясним, — вздохнул Лю. — Скажем, что Луна теперь — наш офис. С хорошим видом. И с бесплатной водой.

Волд усмехнулся.

— И с зернышком риса в качестве гарантии от неверных решений.

Он поднял трубку.

— Эстер, немедленно соберите утром Совет Безопасности. У нас очень мало времени. И нам нужно принять самое странное решение в истории человечества.

— Какое? Принять новую конституцию? Какая будет повестка? — спросила Эстер.

— Повестка: «Открытие галактического офиса и рассмотрение вопроса о передаче Луны в доверительное управление».

— Звучит как начало анекдота, — заметила Эстер.

— Анекдот — это когда мы приняли кулер за собаку и пытались с ним разговаривать, — ответил Волд. — А теперь нам угрожают рисом, который может уничтожить планету. Это не анекдот. Это геополитика. Собирайте совет.

Эстер вздохнула и вышла.

Повестка разошлась за пятнадцать минут. Никто ничего не понял, но слово «галактический офис» вызвало у всех чувство, что человечество наконец-то вписалось в большую игру.

Или в большую бюрократию.

Что, впрочем, одно и то же.
Глава 18 Рисинка в пробирке
1.

Совет Безопасности ООН собрался на следующее утро. В зале было тесно, душно и пахло страхом, замешанным на перегретом кофе. Присутствовали все постоянные члены, плюс приглашённые эксперты: физики, военные, дипломаты. На всякий случай прямо из больницы был доставлен профессор Котопузов — на случай, если потребуется объяснить природу числа 39996.

Точная повестка заседания теперь звучала так:

«Рассмотрение вопроса о передаче небесного тела, классифицируемого как спутник планеты Земля (далее — Объект), в доверительное управление с элементами долгосрочной аренды и правом приоритетного выкупа физическому лицу П. Нургу (рег. № ГНС-8472-К/01), действующему в статусе независимого консультанта при Галактической налоговой инспекции, с целью размещения на Объекте официального галактического офиса, осуществления налогового консультирования, процедурной защиты интересов земной цивилизации по делу № ГИ-8472-З-2147-Б/04 и связанным с ним производствам, а также иной деятельности, не запрещённой межзвёздным правом, при условии сохранения за земной стороной права на беспрепятственный визуальный обзор Объекта без возможности вмешательства в его эксплуатационные характеристики, включая, но не ограничиваясь, его использованием в качестве юридического адреса, подключением к сетям связи и разумной меблировкой».

Допуск представителей средств массовой информации к указанному заседанию был признан допустимым в связи с «необходимостью обеспечения принципа транспланетарной прозрачности, во избежание последующих обвинений в сокрытии факта приватизации естественного спутника общего пользования и в целях формирования у населения корректного понимания границ допустимого вмешательства в орбитально-имущественные отношения».

Волд открыл заседание без лишних слов.

— Коллеги, у нас есть предложение. Точнее, ультиматум. Точнее, договор. Мы отдаём Луну в качестве галактического офиса независимому консультанту П. Нургу. В обмен на это он защищает наши интересы перед Галактической налоговой инспекцией.

В зале поднялся невообразимый гвалт и начались дискуссии. Геополитики заспорили, кому принадлежит Луна. США предлагали объявить её своей территорией «по праву первого флага». Россия — «по праву первого спутника». Китай — «по праву первого чая, выращенного в невесомости». Через какое-то время Волд вмешался и заметил, что эти дискуссии бесполезны, так как они уводят в сторону от повестки.

— А если мы откажемся? — спросил представитель России.

— Тогда налоговая, скорее всего, введёт внешнее управление. Что это значит — мы уже читали в Приложении 13;;. Безколенные мокрицы или коллективный колл-центр без перерывов на обед и всякой надежды.

— А если мы попробуем отстоять свои права? — спросил представитель США.

Волд кивнул Эстер. Та вывела на экран изображение Нурга — эльфийские уши, акульи зубы, шесть рук.

— Он сказал, что у них есть оружие, — начал Волд. — Обычное зерно риса. Разогнанное до скорости, в сто миллиардов раз превышающей скорость света.

В зале засмеялись. Кто-то нервно, кто-то облегчённо.

Волд медленно поднял руку и, как будто демонстрируя редкую реликвию, вынул из внутреннего кармана маленькую пластиковую пробирку. В ней лежало одно коричневатое зёрнышко — ничуть не больше того, что каждый мог бы достать из обычной пачки. Пробирка блеснула под слабым светом зала. Секунда — и смех, который звенел в зале, будто ржавый вентиль, повис.

Волд держал её так, чтобы каждый видел: не торопясь, с той же важностью, с какой полководец показывает знамя.

Голос у него был ровный, почти скучный.

— Это их оружие, — сказал он. — Обычное зерно риса.

Камеры щёлкнули. Микрофоны притянули дыхание. Кто-то в зале отчётливо услышал, как где-то внизу хлопнула дверь.

Пробирка казалась смешной и невероятно опасной одновременно — карманный анекдот на фоне глобального апокалипсиса. Волд повернул её, и зерно, словно маленькая планета, мигом заиграло бликами.

Он опустил руку, но не спрятал пробирку. Пусть все видят, что их выбор сводится к этому предмету и к пустоте слов: крошечное, ничтожное на вид — и одновременно аргумент, от которого меркнут все танки и ракеты.

Волд глянул через ряды на физиков; их лица были каменные, но глаза — как у людей, которые увидели огонь в ладони.

Пробирка в руке Волда вдруг стала весомее, чем весь арсенал мира. Никто уже не смеялся.

— Это была не шутка? — спросил представитель Китая.

— Нет, — ответил Волд. — Мы попросили наших физиков смоделировать последствия.

2.

На трибуну поднялся пожилой физик из ЦЕРН, которого разбудили в три часа ночи и привезли в Женеву на военном вертолёте. Он выглядел так, будто не понимал, где находится, но говорил уверенно.

— Коллеги, — начал он, — я должен сразу сказать: в нашей реальности до сих пор это было невозможно. Специальная теория относительности Эйнштейна запрещает любому объекту, обладающему массой, достичь скорости света, не говоря уже о её превышении. Никакое зерно риса, никакой протон, никакой космический корабль не могут двигаться быстрее света. Это фундаментальный закон нашей Вселенной. Вернее, той её части, которую мы знали до сегодняшнего дня.

— Налоговая не соблюдает наши законы, — заметил Волд. — Скорее всего, у них там действуют свои.

— Именно, — кивнул физик. — Поэтому я прошу вас на время представить, что законы физики можно обойти. И посмотреть, что из этого выйдет.

Он щёлкнул пультом. На экране появилось изображение — крошечное коричневатое зёрнышко.

— Масса среднего зерна риса — примерно 0,015 грамма. Это 0,000015 килограмма. Если разогнать его до скорости, в сто миллиардов раз превышающей скорость света, его кинетическая энергия составит примерно 4,50 ; 10;; джоулей.

Он посмотрел на зал. По лицам было видно, что никто ничего не понял.

— Чтобы вы представили масштаб, — продолжил он. — Самое мощное землетрясение на нашей планете, которое случается раз в несколько десятилетий, выделяет около 10;; джоулей. Наше зерно несёт энергию в сто миллионов раз больше.

— То есть? — спросил представитель США.

— То есть это сопоставимо с энергией, которую Солнце излучает за несколько секунд. Или с кинетической энергией крупного астероида диаметром в несколько километров.

В зале стало тихо.

3.

Физик переключил слайд. На экране появилась схема — Земля и тонкая линия, пронзающая её насквозь.

— Когда такой объект войдёт в атмосферу, воздух перед ним просто не успеет разойтись. Атмосфера будет мгновенно сжиматься и нагреваться до температур, сравнимых с температурой поверхности звёзд. В небе появится канал сверхгорячей плазмы. Он будет виден с половины планеты.

— Красиво, — заметил Котопузов.

— До поры, — сказал физик.

Он переключил слайд. Теперь на экране Земля была разрезана пополам.

— Когда зерно достигнет поверхности, энергия начнёт высвобождаться почти мгновенно. Породы в месте удара не расплавятся — они испарятся. Объект пробьёт планету насквозь. В земной коре и мантии возникнет канал из испарённых пород и плазмы. Ударные волны разойдутся через всю планету.

— Мощные землетрясения? — спросил представитель Японии.

— Землетрясения, которые разрушат всё. Магма выйдет на поверхность. Атмосфера получит колоссальный тепловой импульс. Значительная её часть будет выброшена в космос. В океанах возникнут цунами высотой в несколько километров.

— А что будет на противоположной стороне? Там сможет кто-то выжить? — спросил кто-то.

— Когда зерно выйдет с другой стороны, произойдёт второй выброс. Через отверстие в космос устремится поток раскалённых газов, испарённых пород и обломков. Часть этого вещества окажется на орбите. Возможно, долетит до Луны.

— До нашей Луны? — уточнил представитель России.

— Да. До той самой, которую мы сейчас обсуждаем, — кивнул физик.

В зале снова стало тихо. Потом зашептались.

Физик выключил проектор.

— Я должен подчеркнуть, — сказал он, — что это лишь гипотетический эксперимент. При таких скоростях привычные формулы теряют смысл. Вероятно, ещё до столкновения начались бы какие-то трансформации элементарных частиц, мощное гамма-излучение и другие экстремальные явления высоких энергий. Возможно, планета исчезла бы ещё до того, как зерно её достигло. Мы не знаем. И, честно говоря, не хотелось бы проверять.

— Какой вывод? — спросил Волд.

— Вывод простой, — сказал физик. — Ограничение скорости света — это не бюрократическая прихоть. Это одно из важнейших правил безопасности нашей Вселенной. И налоговая, судя по всему, может его нарушать.

— А мы — нет? — спросил представитель США.

— А мы — нет, — сказал физик. — Поэтому не стоит с ними воевать. Тем более, если у них есть не одно, а хотя бы несколько таких зёрен.

Он сел на место.

Тишина затянулась.

4.

Волд поднялся.

— Коллеги, вы слышали. Обычное зерно риса, разогнанное до невозможной скорости, способно уничтожить планету. И это только то, что нам показали.

— Он вам его показал? — спросил представитель Китая.

— Он продемонстрировал, — сказал Волд. — Одно зерно. В прозрачной упаковке. Сказал, что это «аргумент».

— И мы ему верим?

— Мы верим, потому что над нами уже больше года висит чёрная сфера размером с Нептун, — ответил Волд. — А ещё мы верим нашим физикам, которые сказали, что если налоговая может разгонять рис до таких скоростей, то у нас нет ни единого шанса.

— А если он всё же блефует? — спросил представитель России.

— Тогда он очень талантливый блефующий консультант, но это пока наш единственный консультант, — сказал Волд. — И я предлагаю не рисковать планетой ради проверки. Если вы откажетесь, я немедленно ухожу в отставку.

— А как же суверенитет? — спросил представитель одной из стран.

— Суверенитет — это когда у тебя есть планета, — сказал Волд. — Без планеты суверенитет превращается в надпись на песке.

— А что говорит наша конституция по этому поводу? — спросил кто-то, с той надеждой, с которой дети спрашивают у бабушки, не убьёт ли их молния.

Волд тяжёлым взглядом посмотрел на пробирку, потом на зал и медленно произнёс:

— В нашей конституции это прямо не запрещено. И ни в одной конституции мира это тоже прямо не запрещено. Никто не написал: «не отдавать Луну инопланетному консультанту с пробиркой риса». Никто также не вписал: «запрещено разгонять рис до скорости, большей скорости света». Никто не додумался до пункта «запрет на галактические офисы на естественных спутниках». Значит, юридически — можно.

Он сделал паузу, будто сам удивлялся, как это вообще возможно.

— По нашему праву действует принцип: «всё, что не запрещено, — разрешено, особенно если это спасает планету». А если этого нет ни в одной конституции мира, значит, это не запрет, а свободная ниша для дипломатии.

5.

Волд поставил вопрос на голосование так, будто речь шла о покупке кофемашины в общий офис.

— Кто за передачу Луны в долгосрочную аренду с правом выкупа и организацией на ней галактического офиса для независимого консультанта П. Нурга в обмен на защиту интересов Земли перед Галактической налоговой инспекцией?

В зале повисла пауза — ровно на три секунды, чтобы все успели представить, как выглядит рассерженная налоговая инспекция галактического масштаба. Голосовали недолго.

Результат: 193 — за. Ноль — против. Никто не воздержался. Такса Шао на этот раз не спала под столом у Лю Вэя и не могла реагировать на происходящее — она вообще не была приглашена.

Волд подписал документ. Потом отложил ручку и посмотрел на экран, где всё ещё горела схема Земли, пронзённой зерном риса.

— Решение принято единогласно, — сказал он. — Луна переходит Нургу. Мы получаем защиту. И… приобретаем офис с видом на Землю…

6.

Через час, уже в кабинете, Волд невесело усмехнулся Эстер, принесшей очередные папки.

— Знаете, — сказал он. — Я думал, что самое странное решение в истории человечества — это принять Конституцию, которую никто не понимает. Но отдать Луну инопланетянину с эльфийскими ушами и акульими зубами, который хранит в кармане рис, способный уничтожить планеты, — это, пожалуй, покруче.

— Это дипломатия, — сказала Эстер.

— Это больше похоже на выживание, — поправил Волд.

Он посмотрел в окно. Где-то там Луна всё ещё висела на том же месте. Но теперь она им не принадлежала.

— Зато Земля ещё наша, — сказал он.

— Пока не придёт очередной счёт, — ответила Эстер.

— Пока, — согласился Волд.
Глава 19 Две метрики
1.

Котопузов пришёл в приёмную Волда через час после голосования. Он был без свитера — в первый раз за всё время, и это выглядело тревожнее, чем если бы он пришёл с топором. Волд заметил это сразу.

— Профессор, вы потеряли свой свитер?

— Я его спрятал, — сказал Котопузов. — В знак смирения. Или отчаяния. Ещё не решил.

Он сел на стул, который стоял у двери, но тут же встал. Сел снова. Опять встал.

— Господин Генеральный секретарь, я хочу поговорить с представителем налоговой.

— Вы уже с ним общались, — напомнил Волд. — На лужайке перед Белым домом.

— Это не считается, — отмахнулся Котопузов. — Это была презентация. Мне нужен разговор. Личный. Чтобы я понял, что ими движет.

— Кем — ими?

— Налоговой. Галактическими бюрократами. Нургом. Всеми. Я должен понять, как устроен их мир. Иначе я не смогу… — он запнулся, — …не смогу спать. Я уже неделю сплю по четыре часа. С тех пор как собака сказала мне про Пи.

— Пи равно трём, — кивнул Волд. — Я помню. Вы рассказывали. Несколько раз.

— Это не шутка, — сказал Котопузов. — Это откровение. Но откровение без контекста — это просто безумие. Мне нужен контекст. Мне нужен Нург.

— Господин Савелий, в прошлый раз вы общались с их кулером для воды, — сказал Волд. — Насколько нам теперь известно, кулер вообще не разговаривает. После этого потребовалась ваша госпитализация. Мы боимся за ваше состояние.

— Кулер — не представитель, — возразил Котопузов. — Кулер — это техника. Я хочу поговорить с разумным существом. С тем, у кого есть уши, зубы и шесть рук. С тем, кто уволился из налоговой, чтобы защищать нас. Это о чём-то говорит.

— О чём?

— О том, что даже в их предсказуемом мире есть место открытиям и поступкам. И я хочу понять их природу.

Волд вздохнул. Он знал этот взгляд — у Котопузова загорелись глаза, как у человека, который нашёл новое простое число после десяти лет поисков. Остановить такого было невозможно. Только направить.

— Хорошо, — сказал Волд. — Я организую вам разговор. Но с одним условием.

— Каким?

— Разговаривать буду я. И Лю Вэй. Вы будете молчать. Сидеть тихо и слушать. Никаких «Пи равно трём», никаких вопросов про делители, никаких яблок. Только, если разговор коснётся математики.

Котопузов сглотнул.

— Согласен.

Котопузов протянул руку. Волд пожал её. Потом позвал Эстер.

— Свяжитесь с Нургом. Отправьте ему решение Совета Безопасности и скажите, что у нас есть вопросы по процедурной защите. И что мы будем общаться делегацией. Из трёх человек.

— Из трёх? — переспросила Эстер, глядя на Котопузова.

— Из трёх, — подтвердил Волд. — Я, Лю Вэй и… профессор математики.

2.

Через час они сидели в зале для видеоконференций. На экране — Луна. Точнее, помещение на Луне. Нург сидел за столом. Перед ним стояла чашка с напитком, который Волд назвал про себя чаем, и ваза с земными яблоками. Общение велось также через автоматический переводчик.

— Приветствую, земляне, — сказал Нург. Его уши слегка шевельнулись. — Я получил ваше сообщение. Луна теперь моя. Спасибо за доверие.

— Мы выполнили свою часть сделки, — сказал Волд. — Ждём ваших ответных действий.

— Ответные действия уже начались, — сказал Нург. — Я уже подал иск о признании вашей автоматической регистрации недействительной.

Он отпил чай.

— Понимаете, в чём дело. Ваш первый радиосигнал в 1895 году был отправлен без вашего ведома. Это классическое «согласие по умолчанию», которое в галактическом праве считается недействительным, если цивилизация не была уведомлена о последствиях. А вы не были. Пункт 14.2.1.

— И что это даст? — спросил Лю Вэй.

— Теоретически — полное обнуление долга, — сказал Нург. — Регистрация признаётся ничтожной. Все начисленные пени и штрафы аннулируются. Вы становитесь цивилизацией без налоговой истории.

— А практически?

Нург поставил чашку.

— Практически налоговая подаст апелляцию. Они обязаны. Это их работа. Апелляция будет рассматриваться… ну, я бы сказал, долго.

— Сколько?

— По галактическим меркам — не очень. По вашим — вечность. Где-то от пятисот до тысячи лет. На всё это время ваша цивилизация будет помещена в формализованную изоляцию.

— Что это значит? — спросил Волд.

— Никаких контактов с галактикой. Никакой торговли. Никаких технологий. Только вы, ваша планета и бесконечные уведомления о ходе рассмотрения дела. Вы станете космическими изгоями.

Волд помолчал.

— Вы сказали, что у вас есть другой план.

Нург улыбнулся. Всеми рядами зубов.

— Есть. Я предлагаю не аннулировать регистрацию, а оспорить порядок начисления процентов.

— Это лучше? — спросил Лю Вэй.

— Это дольше, — сказал Нург. — И безопаснее. Пока мы спорим о процентах — вы живёте нормальной жизнью. Получаете наши технологии. Торгуете. Общаетесь. Развиваете туризм. Никакой изоляции. Только налоговый спор, который может длиться… ну, я бы сказал, до бесконечности.

— До бесконечности? — внезапно вмешался в разговор Котопузов.

Все посмотрели на него. Волд — с укоризной. Лю Вэй — с интересом. Нург — с любопытством.

— Профессор, вы обещали молчать, — напомнил Волд.

— Извините, — сказал Котопузов. — Но «до бесконечности» — это математический термин. Я не мог промолчать. Господин Нург, у меня есть к вам несколько вопросов, которые я не могу не прояснить.

— Понимаю, — сказал Нург. — Такое бывает. Продолжайте.

Котопузов посмотрел на Волда. Волд махнул рукой — мол, теперь всё равно.

— Что значит ваше «до бесконечности»? — спросил Котопузов. — Бесконечность не достигается. Это предел.

— Именно, — сказал Нург. — Мы будем двигаться к ней, но никогда не достигнем. Новые документы, новые возражения, новые апелляции. У меня большой опыт. Я знаю кодекс.

— И сколько у вас таких дыр? — спросил Котопузов.

— Сотни, — сказал Нург. — Может быть, тысячи. Галактический налоговый кодекс очень старый. Его писали разные цивилизации в разное время. Там есть пункты, которые противоречат друг другу. Есть разделы, которые никто не изучал толком. Есть приложения, которые утеряны.

— И вы их нашли?

— Некоторые. Остальные — ищу. Это моя работа.

3.

Котопузов наклонился к экрану.

— Я хочу понять, что вами движет. Вы уволились из налоговой. Вы защищаете нас. Вы рискуете своей репутацией. Зачем?

Нург посмотрел на него. Уши замерли.

— Вы знаете, профессор, я задал себе тот же вопрос, когда читал вашу апелляцию. 37 миллионов страниц. Рукопись Войнича. Число 39996. Я понял, что ваша цивилизация — самая необычная в галактике. И это прекрасно. Вы не подчиняетесь правилам, которые сами же и придумываете, потому что вы их до конца не понимаете. Поэтому вы всё время создаёте новые правила, даже не осознавая этого. У вас нет никаких фундаментальных законов. Вы заставили налоговую усомниться в себе. Никто не делал этого последние десять миллионов лет.

Нург сделал паузу.

— Я хочу быть частью этого. Не как налоговая инспекция. А как… друг.

— Друг? — переспросил Котопузов.

— Или адвокат, — поправился Нург. — Или консультант. Или просто тот, кто сидит на Луне, пьёт чай и смотрит, как вы решаете свои проблемы. Это интереснее, чем любая работа в ГНС.

— Почему Пи у вас равно трём? — упрямо спросил Котопузов.

— Трём? — удивился Нург. — Откуда вы это взяли?

— Ваша собака, вернее кулер… я общался с ним. И мне показалось…

— Ах вот что, — улыбнулся Нург. — Кулер ошибался. Наш Пи равен четырём.

— Даже не трём? В нашей геометрии Пи равно 3,14159…

— А в нашей — четырём, — сказал Нург. — И мы оба правы. Просто у нас разные пространства.

— Как это — разные пространства? Пространство одно.

— Одно, — согласился Нург. — Но вы его измеряете по-своему, а мы — по-своему. Вы считаете, что кратчайший путь между двумя точками — это прямая. А мы считаем, что кратчайший путь — это сумма шагов по горизонтали и вертикали.

Котопузов нахмурился.

— У нас такая трактовка называется манхэттенской метрикой, — сказал он. — Расстояние как в городе с кварталами. Но в реальном мире так никто не измеряет.

— В вашем реальном мире, — поправил Нург. — А в нашем — именно так. В галактической системе и у её налогооблагаемых объектов нет диагоналей. Только север, юг, запад, восток. Только прямые углы.

— И как вы тогда строите окружности? — спросил Котопузов.

— А никак, — сказал Нург. — У нас нет окружностей. У нас есть квадраты, повёрнутые на 45 градусов. Мы их называем кругами. И отношение их «периметра» к «диаметру» равно четырём. Ровно. Всегда. Без приближений.

Котопузов открыл рот, потом закрыл.

— Но это же… это же не круг!

— А ваш круг — не квадрат, — сказал Нург. — И что? Мы живём в разных геометриях. Вы выбрали непрерывность. Мы — дискретность. Вы платите за это бесконечной дробью своего иррационального Пи. Мы — потерей вращательной симметрии.

— Потерей чего?

— Попробуйте повернуть наш «круг» на 30 градусов, — сказал Нург. — Он перестанет быть кругом. Расстояния изменятся. Форма исказится. Вращение для нас — не симметрия, а преобразование, которое ломает фигуру.

Котопузов задумался.

— И как вы тогда описываете движение? — спросил он.

— Шагами, — сказал Нург. — Только шагами. По узлам решётки. Никаких диагоналей. Никаких поворотов. Только север, юг, запад, восток. И время, которое тикает тактами.

— Это уже не физика, — сказал Котопузов. — Это клеточный автомат.

— А вы уверены, что ваша физика — не клеточный автомат с очень маленькой ячейкой? — спросил Нург. — Вы считаете нас ограниченными, а мы вас — примитивными.

Котопузов замолчал.

4.

Волд, который до этого молчал, решил вмешаться.

— Профессор, вы хотели понять, как устроен их мир. Нург только что объяснил. Это мир, где всё счётно, где нет иррациональных чисел и где Пи равно четырём. Что вы ещё хотите узнать?

— Хочу понять, зачем им такой мир, — сказал Котопузов. — Почему они выбрали дискретность?

— Потому что наша вселенная — это не континуум, — сказал Нург. — Это решётка. Очень большая. Очень мелкая. Но решётка. У неё есть узлы, связи, шаги. Нет бесконечно малых. Нет пределов. Только целые числа.

— Но физика говорит об обратном, — возразил Котопузов.

— Ваша физика, — поправил Нург. — Для вашего уровня развития. Вы измеряете пространство линейками. Вы думаете, что окружность — это идеальная кривая, но никто никогда не начертил идеальную окружность. Вы приближаетесь к ней, но никогда не достигаете. А мы сразу берём квадрат. Честный. Точный.

— И что, ваша вселенная из одних только квадратов?

— Из кубов, — сказал Нург. — И из времени, которое тикает. Всё остальное — иллюзия.

Нург допил чай и поставил кружку.

— Знаете, профессор, — сказал он. — Ваш мир — красивый. Гладкий, непрерывный, изотропный. Я понимаю, почему вы его любите. В нём можно вращать что угодно, и оно остаётся собой. Это успокаивает.

— А ваш? — спросил Котопузов.

— Мой — жёсткий, — сказал Нург. — Каждый угол на своём месте. Каждый шаг просчитан. Никакой свободы. Но зато и никакой неопределённости.

— И что лучше?

— А что лучше: свобода или определённость? — Нург улыбнулся. — Это каждый решает сам. Я, например, уволился из налоговой ради свободы. Но вашу Луну взял в аренду ради определённости. И теперь живу в обеих вселенных сразу.

Котопузов задумался.

— Вы знаете, — сказал он. — Я всю жизнь доказывал теоремы в гладких пространствах. А теперь вы говорите, что они — всего лишь приближение.

— Не приближение, — сказал Нург. — Предел. Очень хороший предел. Но предел.

— И что мне теперь делать? Бросить математику?

— Зачем? — Нург удивился. — Математика прекрасна. Просто помните, что есть и другие возможности. То, что вы назвали манхэттенской метрикой. Решётки. Клеточные автоматы. Ваше Пи — это не истина. Это выбор.

Котопузов кивнул.

— Я понял, — сказал он. — Вы не издеваетесь. Вы действительно живёте в другом мире.

— И в вашем тоже, — сказал Нург. — Я же теперь на Луне. Смотрю на Землю. Вижу ваши окружности. Они красивые. Но я их не понимаю. Как не понимаю пока вашу Конституцию.

— А мы не понимаем ваших квадратов, — сказал Котопузов.

— И это нормально, — сказал Нург. — Понимание не обязательно. Достаточно уважения.

Нург взял яблоко, надкусил.

— Кулер доставил мне образец. Теперь я могу такие синтезировать. Вкусное, — сказал он. — Спасибо.

— Яблоки всегда вкусные, — сказал Котопузов.

— Потому что они сделаны из того же, что и окружности? — спросил Нург.

— Из того же, что и квадраты, — ответил Котопузов.

Они посмотрели друг на друга с пониманием. Волд и Лю Вэй переглянулись.

— Мы что-то пропустили? — спросил Волд.

— Ничего, — сказал Котопузов. — Мы просто договорились.

— О чём?

— О том, что Пи не важно, — сказал Котопузов. — Важно то, что мы оба считаем яблоки вкусными. Их мир — не лучше и не хуже. Просто другой. Как наша Конституция. Её не нужно понимать. Её нужно уважать.

Больше не говоря ни слова, Котопузов вышел из кабинета.

Волд не стал его останавливать.

5.

— После разговора с вашим профессором у меня появилась идея, — сказал Нург без перехода. — Радикальная. Возможно, безумная. Но она может изменить всё.

— Мы привыкли к безумным идеям, — сказал Волд. — Выкладывайте.

Нург отодвинул чашку с чаем и раскрыл перед собой голограмму с какими-то символами.

— Я пересмотрел Галактический налоговый кодекс. И нашёл то, что вас наверняка заинтересует и может быть нам очень полезным.

— Что именно? — спросил Лю Вэй.

— Пункт 13.4.7, — сказал Нург. — «Иные формы расчётов по согласованию сторон».

Он прочитал вслух:

«В случае невозможности погашения задолженности в стандартных единицах (галактических кредитах) должник имеет право предложить кредитору иную форму расчёта, признаваемую обеими сторонами как эквивалент. Перечень возможных форм не является исчерпывающим. Решение о приемлемости принимается индивидуально по каждому предложению».

— И что это значит? Мы можем рассчитаться Чуи-койнами? — спросил Волд.

— Нет. Это никого не заинтересует. Но это значит, что мы можем предложить налоговой не деньги, а нечто иное. Что-то, что они не могут получить больше нигде. Что-то, что существует только на Земле.

— Собачье счастье? — предположил Лю Вэй.

— Нет, — сказал Нург. — Знания.

Нург сделал паузу и пошевелил ушами.

— Я уже немного изучал вашу историю, — сказал он. — Не только Конституцию Войнича и число 39996. Я смотрел, как вы создаёте знания. И заметил странную закономерность.

— Какую? — спросил Волд.

— Вы производите то, чего нет больше нигде в галактике. Но самое удивительное — вы сами не понимаете, что производите. Например, Рукопись Войнича, — сказал Нург. — Вы считали её сводом важных законов, возможно искусством. А там — математическая структура. Число 39996. Формулы, которые мы не можем расшифровать. Это не искусство. Это наука. Фундаментальная. Но написанная на языке, который в галактике никто не понимает.

— И вы думаете, что таких текстов у нас много? — спросил Волд.

— Да. Я думаю, что вы создаёте их постоянно, — сказал Нург. — Вы называете это «фундаментальной наукой». Вы пишете статьи, которые никто не может прочитать. Вы выводите формулы, которые не можете применить. Вы открываете теории, которые не можете проверить.

— Да. Это наши традиции. Иногда мы доказываем теоремы, которые находят применение через сто лет.

— А иногда — никогда, — сказал Нург. — Но это не делает их менее ценными. Напротив. Знания, которые нельзя применить, но которые истинны, — это самый редкий ресурс во Вселенной.

Волд и Лю Вэй переглянулись.

— Вы говорите, что наши бесполезные теоремы — это платёжное средство? — спросил Волд наконец.

— Я говорю, что ваша способность производить знания, которые вы сами не можете зачастую понять, — это уникальный ресурс, — сказал Нург. — В галактике все цивилизации давно перешли на прагматизм. Они исследуют только то, что можно применить. Только то, что можно проверить. Только то, что можно объяснить.

Он помолчал.

— А вы исследуете то, что нельзя объяснить. Вы создаёте теории, которые не подтверждены экспериментами. Вы доказываете теоремы о бесконечных объектах, которых нет в природе. Вы пишете тексты на языках, которых никто не понимает. Это… это криптоартефакты.

— Крипто-что? — переспросил Волд.

— Криптоартефакты, — повторил Нург. — Знания, которые зашифрованы. Не намеренно. А потому что ваш способ мышления — иррациональный. Вы производите истины, которые не можете расшифровать даже сами. А мы — можем извлечь из них нечто ценное. Но для этого нам нужно ваше сырьё.

— Сырьё? — не понял Котопузов.

— Ваши нерасшифрованные теории, — сказал Нург. — Ваши рукописи. Ваши формулы. Ваши математические объекты, которые вы называете «красивыми», но не можете описать. Для нас это — задачи. Головоломки. Вы создаёте загадки, а мы их разгадываем. И в процессе получаем новые знания.

— То есть вы хотите, чтобы мы производили для вас загадки? — спросил Волд.

— Я хочу, чтобы вы продолжали заниматься своей фундаментальной наукой, — сказал Нург. — А мы будем покупать результаты. Не интерпретации. Не переводы. А сырые данные. Ваши статьи. Ваши формулы. Ваши рукописи. В том виде, в котором вы их создаёте.

— Даже если мы сами их не понимаем? — спросил Котопузов.

— Тем более, — сказал Нург. — Если вы понимаете — значит, это не то, что нам нужно. А нам интересно другое. То, что никто не понял.

6.

Лю Вэй, молчавший всё это время, подал голос.

— Вы предлагаете продавать налоговой наши научные идеи? — спросил он.

— Не только идеи, — сказал Нург. — Ваши нерешённые задачи. Ваши гипотезы. Ваши доказательства, которые вы не можете проверить. Ваши теоремы, которые считаете истинными, но не можете доказать. У нас всё только доказанное. Только проверенное. Только применимое. А у вас есть целая область знаний, которая висит в воздухе. И это — криптоартефакты.

Он полистал голограмму перед собой.

— Я составил предварительный список того, что можно предложить в качестве оплаты.

Он прочитал:

— Рукопись Войнича (уже в деле).
— Число 39996 и его свойства (вы даже не знаете всех).
— Ваши гипотезы, которые вы не можете доказать, но считаете истинными.
— Ваши неразрешимые интегралы.
— Ваши бесконечные ряды, которые сходятся, но вы не знаете к чему.
— Ваша квантовая механика, которую вы сами не понимаете, но она работает.
— Ваше тёмное вещество, которого вы не видите, но знаете, что оно есть.
— Вашу экономику, обеспеченную собаками.

Он поднял глаза.

— Это всё — знания. Которые вы создали, но не можете полностью понять. Для нас это — золотая жила.

— И сколько это стоит?

— Это вы решаете, — сказал Нург. — Вы назначаете цену. Налоговая либо соглашается, либо торгуется. Но они не могут сказать, что это не имеет ценности. Потому что они сами не знают, сколько стоит нерешённая задача. Никто не знает.

— Это профанация, — заметил Лю.

— Это инвестиция, — поправил Нург. — В будущее знание. Вы создаёте задачи. Мы их решаем. В процессе мы получаем новые технологии, новые методы, новые открытия. А вы получаете списанный долг.

— И кто в выигрыше?

— Все, — сказал Нург. — Галактика получает новые знания. Земля получает свободу от долга и наши технологии. А я получаю Луну.

— И яблоки, — добавил Волд.

— И яблоки, — согласился Нург.

— Это займёт время, — сказал Волд.

— У нас есть время, — сказал Нург. — Теперь есть. Давайте вернёмся к этому разговору через вашу неделю.

Экран перед ними погас.

Волд улыбнулся.

— Похоже, у нас начинается новая эра, — сказал он. — Эра знаний, которые никто не понимает, включая тех, кто эти знания производит. У нас есть вторая рукопись Войнича?

— Нет, но у нас есть то, чем её можно заменить.

— И что же это?

— Это наш абсурд, — ответил Лю Вэй.
Глава 20 Министерство Абсурда
1.

Через три дня после разговора с Нургом Группа Войнича собралась на расширенное заседание. В комнате было тесно, как никогда. Пришли все: Коэн с очередным томом кодекса, Вебер с распечатками, Патель с ноутбуком, Котопузов со свежим яблоком, экономист с валерьянкой (как всегда с двумя пузырьками — один про запас), психиатр с блокнотом, кинолог с усами и Мерсье в неизменном берете.

Лю Вэй открыл заседание.

— Коллеги, благодаря нашему консультанту у нас, кажется, появился шанс. Мы можем закрыть долг не деньгами, не технологиями, не ресурсами, а… нашим абсурдом.

В комнате повисла пауза, как будто кто-то случайно поставил её на паузу и забыл, где находится кнопка «пуск».

— Звучит как план, который отказался быть планом и теперь притворяется последствиями, — заметил Коэн, аккуратно раскручивая и снова собирая ручку так, будто от этого зависела судьба цивилизации.

— Именно, — сказал Лю. — Поэтому он и сработает.

— Простите, — вмешался Клаус Вебер, — я правильно понимаю, что мы собираемся погасить задолженность… функциональными нелепостями и нелогичностью?

— Не просто нелогичностью, — поправил Лю. — Структурированным, системным абсурдом. Мы не импровизируем, мы создаём метод.

— Метод абсурда, — пробормотал Коэн. — Звучит как учебник, который никто не сможет прочитать до конца.

— И в этом его сила, — кивнул Лю. — Наш кредитор — предельно рациональная система. Она оценивает только измеримые параметры: активы, потоки, гарантии. Мы предложим ей то, что невозможно измерить.

— И она… что? Растеряется? — Вебер скептически прищурился.

— Фактически она зависнет, — спокойно ответил Лю. — В её логике нет ветки обработки абсурда как формы оплаты. Это будет исключение.

— Исключение не равно погашение долга, — заметил Коэн.

— В нормальной системе — да. Но если система не может классифицировать входящие данные, она вынуждена либо отклонить их, либо принять как есть. А отклонение требует причины. Причины не будет.

— Потому что это абсурд, — медленно произнёс Вебер.

— Потому что это корректный, но бессмысленный ответ, — уточнил Лю. — Самая опасная категория.

Коэн откинулся на спинку кресла.

— Допустим. Как это выглядит на практике? Мы отправляем им… что? Письмо, состоящее из противоречий?

— Уже отправили, — сказал Лю и положил на стол Конституцию Войнича. — Считайте, что здесь фактически написано: «Мы не признаём долг, который признаём, и оплачиваем его тем, чем оплатить невозможно, в сроки, которые уже прошли, но ещё не наступили».

— И это всё? — спросил Коэн.

— Это только первый транш, — ответил Лю. — На основе нашей Конституции мы создадим приложения.

Вебер закрыл папку.

— Хорошо. Предположим, они получают это от нас. Что дальше? Как они будут это оценивать?

— Дальше они попытаются всё это интерпретировать.

— И?

— И каждая попытка ведёт к новой ветке противоречий. Они не могут завершить процесс оценки. Процесс не завершён — значит, статус долга остаётся неопределённым.

— Неопределённый долг — это всё ещё долг, — упрямо сказал Коэн.

— Не совсем, — возразил Лю. — В их системе все долги должны иметь статус: активный, просроченный или погашенный. Неопределённого статуса нет.

— Значит, система… сломается?

— Нет, — сказал Лю. — Она начнёт защищаться.

— И что это значит для нас?

— Она будет стремиться избавиться от источника ошибки.

Коэн нахмурился.

— Вы хотите сказать, что мы станем… источником ошибки?

— Мы уже им стали, — спокойно ответил Лю.

Вебер медленно улыбнулся.

— И тогда самый простой способ устранить ошибку…

— …закрыть долг, — закончил Лю.

Снова наступила пауза. На этот раз она была плотнее, почти материальной.

— Это безумие, — сказал Коэн.

— Это бухгалтерия, — поправил Лю.

— Если это сработает, — Вебер посмотрел на папку, — нам придётся пересмотреть всё, что мы знали о расчётах.

— Не всё, — сказал Лю. — Только то, что мы не понимали и веками собирали в труднодоступных слоях человеческого существования, как нефть под землёй.

2.

Лю Вэй вывел на экран голограмму с пунктом 13.4.7 Галактического налогового кодекса.

— Пункт «Иные формы расчётов», — сказал он. — Нург уверен, что мы можем предложить налоговой знания. Не те, которые мы понимаем, а те, которые мы создаём, но не можем расшифровать. Он назвал это «криптоартефактами».

— Рукопись Войнича, — сказал Коэн.

— Число 39996, — добавил Вебер.

— Наша Конституция, — сказал Мерсье.

— Наша экономика, — сказал экономист с валерьянкой.

— Наши мемы, — сказал Котопузов, и никто не понял, шутит он или нет.

— Всё это, — подвёл черту Лю. — И многое другое. Вопрос в том, кто будет этим заниматься.

Волд, подключившийся по видеосвязи из своего кабинета, взял слово.

— У нас уже есть Группа Войнича, — сказал он. — Но её задача — изучать рукопись. А теперь нужна структура, которая будет заниматься абсурдом в целом. Формализовать его. Очищать и продавать. Отчитываться перед налоговой и перед нами.

— И перед нами? — спросил Коэн.

— И перед нами, — кивнул Волд. — Потому что абсурд — это отныне наш главный экспортный товар. Мы должны научиться его производить, учитывать и предъявлять к оплате.

— Звучит как перспективная и крупная организация, — заметил Коэн.

— Будет организация, — сказал Волд. — Я выступаю с инициативой о создании при ООН Международного агентства по абсурдным расчётам (МААР).

— МААР? — переспросил Мерсье. — По-французски это звучит как «море».

— Пусть будет море, — сказал Волд. — Море абсурда. В нём нам и плавать. Предлагаю выбрать руководителя.

Лю Вэй поднял руку.

— Я хочу сразу прояснить. Я остаюсь в Группе Войнича. Рукопись ещё не расшифрована, и я несу за это ответственность. Агентством должен руководить кто-то другой.

— Кто? — спросил Волд.

Все посмотрели друг на друга. Коэн развёл руками. Вебер поправил очки. Патель закрыл ноутбук. Экономист с валерьянкой сделал глоток. Психиатр сделал пометку в блокноте.

— Здесь нужен человек, который одновременно экономист, философ и теоретик абсурда, — сказал Котопузов. — Который понимает, как работают деньги, но не верит в них. Который знает, что такое доверие, но не питает иллюзий. Который умеет говорить с бюрократами и одновременно шутить так, что бюрократы не понимают, обижаться или аплодировать.

— И такой человек есть? — спросил Волд.

— Есть, — сказал Котопузов. — Это я.

Тишина затянулась.

— Вы же математик, — сказал Лю.

— Математик, который понял, что Пи равно трём, — сказал Котопузов. — А потом узнал, что Пи равно четырём. И что обе правды существуют одновременно. Я уже ничего не понимаю в числах. Зато я начал понимать абсурд. И не забывайте, что я из России. Абсурд — это наш естественный язык.

Волд посмотрел на Лю Вэя. Лю Вэй пожал плечами.

— Он безумен, — сказал Лю. — Но это идеальное состояние для руководителя МААР.

— Не безумен, — поправил Котопузов. — Просто… двухметричен.

— Двухметричен, — повторил Мерсье, открывая блокнот. — Это интересно. Я запомню.

Волд поставил вопрос на голосование. Голосовали недолго. Результат: единогласно — Котопузов возглавил МААР.

— Какие будут ваши первые шаги? — спросил Волд.

— Набрать команду, — сказал Котопузов. — Мне нужны не экономисты. Мне нужны…

Он достал блокнот и начал перечислять:

— Сценаристы. Те, кто умеет придумывать логику там, где её нет.
— Комики. Те, кто понимает, что смех — это тоже валюта.
— Философы. Те, кто умеет задавать вопросы, на которые нет ответов.
— Физики. Те, кто не боится, что привычные законы перестают работать.
— Художники. Те, кто может нарисовать то, что нельзя описать словами.
— Мемологи. Те, кто изучает, как распространяется абсурд в интернете.
— Бюрократы. Те, кто сможет придать всему этому отчётный вид, чтобы налоговая не придралась.

— Бюрократы? — удивился Волд.

— Самые главные, — сказал Котопузов. — Потому что абсурд без отчётности — это просто безумие. А абсурд с отчётностью — это и есть экономика.

3.

Новость о создании МААР разлетелась мгновенно. Журналисты окрестили его «Министерством Абсурда», и название прилипло. Даже в официальных документах стали писать: «МААР (Министерство Абсурда) — далее по тексту».

В первую неделю в агентство подали заявки тысячи кандидатов. Сценаристы из Голливуда, комики из стендап-клубов, философы из Сорбонны, физики из ЦЕРН, художники из мастерских, мемологи из твиттера и бюрократы из налоговых служб всех стран мира.

Котопузов отбирал лично. Процесс занял пять дней и стоил ему двух свитеров (один порвал от отчаяния, второй — от восторга).

— Расскажите мне анекдот про налоги, — говорил он каждому кандидату. — Если я не пойму, смеяться или плакать, — вы приняты.

— А если поймёте? — спросил один кандидат.

— Тогда вы недостаточно абсурдны, — сказал Котопузов. — Идите работать в банк.

Из тысячи кандидатов отобрали семьдесят семь. Среди них оказалась женщина, которая вместо анекдота показала Котопузову пустой лист бумаги и сказала: «Это мой анекдот. Он про то, что ничего нет, и это самый лучший список всех моих мужчин». Котопузов принял её на должность начальника отдела нематериальных активов.

Другой кандидат, бывший налоговый инспектор из Норвегии, спел песню о том, как он заполнял декларацию во сне, а проснувшись, обнаружил, что заполнил её на языке, которого не знает. «Это напомнило мне Рукопись Войнича», — сказал Котопузов и назначил его главой отдела по связям с общественностью.

Третий кандидат, художник-абстракционист из Бразилии, нарисовал на листе круг, потом перечеркнул его, потом нарисовал квадрат, потом закрасил всё чёрным. «Это наша экономика, — сказал он. — Собаки, доверие, налоги и чёрная сфера сверху». Котопузов принял его начальником отдела визуализации криптоартефактов.

Четвёртый, философ из Греции, полтора часа рассуждал о том, является ли озеро Пантагрюэля вещью в себе или вещью для нас, и что налоговая имеет право облагать налогом только вещи для нас, а вещи в себе находятся вне юрисдикции, но собака, создавшая озеро, возможно, была вещью в себе, а значит, и озеро — тоже. Котопузов прервал его на середине второго часа, сказал: «Вы приняты, возглавите отдел философского обоснования налоговых вычетов» — и добавил в конце: «Постарайтесь делать все свои обоснования хотя бы не менее трёх часов».

Пятый, физик из ЦЕРН, предложил измерять абсурд в квантовых единицах — «абсурдонах». По его словам, абсурдон — это минимальное количество неопределённости, необходимое для того, чтобы финансовый отчёт перестал сходиться, но не настолько, чтобы его нельзя было принять к сведению. Котопузов назначил его главой отдела метрологии абсурда, хотя сам признался позже, что поторопился, так как предложение физика было не абсурдно, а гениально.

Помимо отбора кадров, МААР в первые дни занимался ещё несколькими важными делами.

Во-первых, утвердили официальную печать. На ней был изображён квадрат, повёрнутый на 45 градусов (манхэттенский круг Нурга), внутри которого стояла собака, держащая в зубах конверт. Снизу шла надпись на трёх языках — английском, русском и шумерском: «Ничего не понятно. Но мы работаем».

Во-вторых, разработали форму для подачи заявок на признание объекта криптоартефактом. Форма состояла из трёх пунктов:

1. Название объекта (если есть).
2. Почему вы считаете, что объект абсурден (кратко, не более 39996 страниц).
3. Ваше предположение о том, сколько это может стоить (можно поставить прочерк).

Пункт 2 вызвал бурную дискуссию. Некоторые предлагали ограничиться 2 страницами. Котопузов настоял на 39996 — «потому что краткость — это сестра понятности, а понятность нам не нужна».

В-третьих, открыли горячую линию для граждан, желающих предложить свои криптоартефакты. За первую неделю поступило более 14 000 звонков. Люди предлагали всё: от странных камней, найденных на огороде, до семейных альбомов, в которых никто не мог опознать своих родственников. Один звонок был от мужчины, который утверждал, что его кот умеет предсказывать курс Чуи-койна. Котопузов лично перезвонил ему, представившись по служебной необходимости, и спросил:

— Какие у кота прогнозы?

Мужчина на том конце линии ненадолго замолчал, будто сверялся с внутренним расписанием кошачьей судьбы, и наконец ответил:

— Кот сказал, что завтра будет среда.

— А сегодня что? — уточнил Котопузов.

— Сегодня кот воздержался от комментариев, — сказал мужчина. — Это не означает, что он не уверен. Это означает, что он не уполномочен.

Котопузов сделал пометку в специальном блокноте, куда записывал все важные идеи.

— Принято. Этот прогноз можно считать благоприятным?

— Не совсем, — ответил мужчина. — Кот сказал, что среда будет наступать в установленном порядке, независимо от согласия сторон.

Котопузов на секунду прикрыл глаза.

— Это официальный прогноз?

— Конечно. Это же кот, — сказал мужчина. — Он официальнее нас всех.

Котопузов поблагодарил и положил трубку. Затем сделал в блокноте следующую запись: «Прогноз подтверждён. Завтра — среда. Основание: кот».

К концу первой недели в МААР было семьдесят семь сотрудников, 15 отделов, одна печать, один нерабочий принтер и четыре яблока (личный запас Котопузова). Бюджет ещё не утвердили, поэтому зарплату обещали выплатить «как только заработаем первые кредиты». Но никто не уволился.

— Почему вы остаётесь? — спросил журналист у одного из сотрудников.

— Потому что здесь я впервые в жизни делаю то, что не считается безумием, — ответил тот. — Здесь это работа. И меня никто не осуждает.

— А что вы делаете?

— Не знаю, — честно сказал сотрудник. — Это трудно описать словами. Но мне платят. Обещали платить. Это почти одно и то же.

4.

Через месяц МААР заработал в полную силу. Их первый отчёт назывался: «Предварительная оценка криптоартефактов Земли и их потенциальной стоимости в галактических кредитах».

В отчёте были разделы:

— Конституция Войнича
— Число 39996
— Число Пи
— Озеро Пантагрюэля — материальное воплощение нематериального актива
— Чуи-койн как единица измерения — пример успешной монетизации памяти

Документ открывала преамбула.

ПРЕАМБУЛА

к первому отчёту Международного агентства по абсурдным расчётам (МААР)
«Предварительная оценка криптоартефактов Земли и их потенциальной стоимости в галактических кредитах»

Настоящий документ подготовлен во исполнение резолюции Генеральной Ассамблеи ООН, пункта 13.4.7 Галактического налогового кодекса («Иные формы расчётов по согласованию сторон»), а также в целях надлежащего, своевременного и документально подтверждённого признания того факта, что отдельные объекты земной цивилизации не поддаются ни исчислению, ни смысловому учёту, ни внятному опровержению в пределах сроков, установленных действующим межзвёздным законодательством.

Агентство определяет криптоартефакт как любой нематериальный, полуматериальный, условно материальный либо иным способом удостоверяемый объект, созданный цивилизацией Земля, обладающий совокупностью либо частью следующих признаков, при условии, что отсутствие одного или нескольких признаков не исключает наличия признаков, не предусмотренных настоящим документом:

— происхождение объекта не может быть достоверно установлено в пределах более чем двух последовательных экспертиз, либо в пределах одной экспертизы, если она проведена с достаточной уверенностью в собственной ошибке;

— содержание объекта не поддаётся однозначной интерпретации при участии не менее трёх независимых экспертных групп, не знакомых с заключениями друг друга, а также с собственными выводами, если выводы были сделаны слишком рано;

— объект имеет как минимум одно зарегистрированное практическое применение, которое не вытекает из его содержания прямым образом, однако было подтверждено опытным путём не менее одного раза с погрешностью, не превышающей 100 процентов, включая, но не ограничиваясь, случаями частичного успеха;

— объект не может быть воспроизведён за пределами планеты Земля в силу отсутствия необходимых культурных, биологических, климатических, эмоциональных, лингвистических, меметических, ритуальных и иных условий, перечень которых не является исчерпывающим, исчерпаемым либо окончательно сформулированным;

— объект вызывает устойчивые разногласия между специалистами, не вызывает разногласий только у неспециалистов либо вызывает разногласия у всех иных лиц, вовлечённых в процесс его рассмотрения;

— при попытке формализовать объект он либо утрачивает сущность, либо приобретает новые свойства, подлежащие отдельному учёту, отдельной оплате и отдельному уточнению в следующей редакции настоящего документа.

Криптоартефактом может быть признан любой материальный или нематериальный объект, соответствующий указанным признакам, а также любой объект, не соответствующий указанным признакам, если в отношении него имеется письменное заключение Агентства о признании его криптоартефактом по аналогии, по исключению, по совокупности обстоятельств, по исторической необходимости либо по причинам, не подлежащим разглашению в силу их очевидности. Перечень оснований для признания по аналогии не является закрытым, открытым, стабильным или окончательным и дополняется по мере возникновения situций, не предусмотренных настоящим регламентом, а также ситуаций, которые были предусмотрены, но не были замечены вовремя.

Стоимостная оценка криптоартефакта производится экспертным путём на основании следующих факторов:

— степень непонимания объекта экспертами, включая случаи, когда непонимание носит профессиональный характер и подтверждено несколькими заключениями;

— количество успешных попыток использования объекта в целях, для которых он не был предназначен, а также количество неуспешных попыток, после которых объект всё равно продолжал считаться полезным;

— количество безуспешных попыток воспроизведения объекта за пределами Земли, включая случаи, когда воспроизведение было признано неудачным только по причине отсутствия возможности назвать результатом хоть что-либо;

— наличие у объекта собственного названия, мема, культового статуса, локальной легенды, межпланетной репутации или хотя бы устойчивого слуха о том, что он «что-то значит»;

— наличие отсутствия указанных выше признаков, если отсутствие само по себе является предметом значимого анализа.

В случае возникновения разногласий между Агентством и Галактической налоговой инспекцией относительно стоимости конкретного криптоартефакта стороны обязуются провести дополнительные консультации в срок, позволяющий сохранить видимость управляемости процесса. В случае недостижения согласия в ходе консультаций Агентство оставляет за собой право дополнить настоящий регламент новыми факторами оценки, а также переименовать уже существующие факторы с сохранением их юридической непрозрачности. Налоговая инспекция оставляет за собой право признать указанные факторы недействительными, частично недействительными, условно действительными либо действительными без практических последствий.

В случае признания недействительными всех факторов оценка считается произведённой на основе предыдущих отчётных периодов. В случае отсутствия предыдущих отчётных периодов оценка считается произведённой на основе экспертного заключения, которое Агентство обязуется подготовить в одностороннем порядке, уведомив Налоговую инспекцию за 30 календарных дней до его публикации, либо в иные сроки, если публикация будет признана преждевременной, неизбежной или уже состоявшейся.

Настоящая преамбула является неотъемлемой частью отчёта, его смысловым фундаментом, процессуальным оправданием и административным предлогом, вступает в силу с момента её подписания уполномоченным представителем Агентства и действует до её отмены, замены, переутверждения либо истолкования в иной редакции. Внесение изменений в преамбулу допускается в одностороннем порядке без уведомления второй стороны, поскольку вторая сторона в лице Галактической налоговой инспекции не является стороной настоящего отчёта, а является адресатом, что не даёт ей права влиять на внутренние процедуры Агентства, но даёт право не соглашаться с ними, что, в свою очередь, не отменяет обязанности рассмотреть отчёт, признать его поступившим, зарегистрировать факт его прочтения либо зафиксировать невозможность ни одного из перечисленных действий по причинам, предусмотренным и не предусмотренным настоящим документом.

5.

Волд, прочитав отчёт, усмехнулся и позвонил Лю Вэю.

— Вы уверены, что налоговая это примет?

— Не уверен, — сказал Лю Вэй. — Но они обязаны рассмотреть. Это их процедура.

— А если они отклонят?

— Тогда мы подадим апелляцию. И приложим к ней расшифровку страницы 36 рукописи Войнича, сделанную нашим новым отделом комиков.

— Комиков?

— Они уже работают над переводом. Говорят, что рукопись — это сборник средневековых анекдотов.

Волд покачал головой.

— Вы играете с огнём.

— Мы играем с абсурдом, — поправил Лю Вэй. — Огонь — это слишком предсказуемо.

Волд положил трубку.

На столе лежал первый отчёт МААР. Толстый. Сложный. Безумный.

Волд открыл первую страницу и прочитал название:

«Криптоартефакты. Перспективы развития и сотрудничества»

— Да пребудет с нами абсурд, — сказал он.

Эстер, которая стояла у двери, тихо добавила:

— Он и так с нами. С тех пор как мы получили первое письмо.

— И вписан в нашу Конституцию, — согласился Волд.
Глава 21 Классификатор АБС-0.1
1.

Нург вышел на связь через неделю после отправки первого отчёта МААР. Он выглядел слегка озадаченным. Уши были опущены — признак, который Волд научился распознавать как «неуверенность» или «непонимание происходящего».

— У меня новости, — сказал Нург.

— Хорошие или плохие? — спросил Волд.

— И те, и другие, — ответил Нург. — Хорошие: налоговая согласилась рассматривать ваши криптоартефакты как допустимую форму оплаты. Плохие: они оценивают их в ничтожно малых долях галактического кредита.

— Насколько ничтожных? — спросил Лю Вэй.

— Первый транш — число Пи, Озеро Пантагрюэля, идея Чуи-койна — оценены в 0,0000000000000000001 кредита за единицу. Это примерно столько же, сколько стоит один атом водорода в энергетическом эквиваленте. Но они признали абсурд допустимым объектом учёта. Это прецедент.

— Прецедент — это уже победа, — заметил Волд.

— Не победа, — поправил Нург. — Но это начало. Налоговая ввела временный внутренний классификатор. Ваши криптоартефакты, которые вы сами называете абсурдом, теперь имеют код — АБС-0.1. Он в системе. Его можно учитывать, пересчитывать и прибавлять к балансу.

— А можно тратить? — спросил Волд.

— Пока нет, — сказал Нург. — Но уже можно накапливать.

2.

МААР вышел на полную мощность уже через месяц после создания. Следующие пакеты отправили в сторону чёрной сферы, которую теперь воспринимали не как угрозу, а как удалённый архивный узел, где любая неясность становилась документом, а любой документ — поводом для новой классификации. Пакеты уходили ежедневно. Каждый из них содержал то, что в галактике называли криптоартефактами, но что являлось серийным и поставленным на поток абсурдом: знания и теории, созданные Землёй, не поддающиеся полному пониманию, применению или окончательному толкованию.

Центральным содержимым второго транша стала теория, разработанная лично Котопузовым. Она связывала советскую лотерею «5 из 36» с числом 39996, обнаруженным на странице 36 Конституции Войнича, а также «6 из 45» с числом 499995, найденным на странице 45. Теория утверждала, что оба числа обладают устойчивым числовым свойством: при умножении на любое целое число в определённом диапазоне сумма цифр результата сохраняется неизменной — 36 для первого числа и 45 для второго. Проверка была выполнена алгоритмически на больших массивах значений, и исключений найдено не было.

К теории приложили списки всех делителей обоих чисел — 36 делителей у 39996 и 45 делителей у 499995. Отдельным слоем шло объяснение, что оба числа не случайны, а построены по формулам 4 ; 9999 и 5 ; 99999, то есть связаны с девятками как с завершённой системой знаков. В сопроводительных пояснениях говорилось, что в СССР это знание якобы было известно, но затем было спрятано в лотерейной оболочке и позднее утрачено. Конституция Войнича в этой версии выступала как вторая, более древняя и не поддающаяся расшифровке копия того же самого знания.

В тот же пакет вошли материалы, посвящённые самим числам как культурным объектам. 39996 было описано как почти 40000, но с поправкой на человеческое недоверие. 499995 — как почти половина миллиона, уменьшенная ровно настолько, чтобы остаться узнаваемой и при этом немного уклончивой. Оба числа представлялись как дружелюбные: они легко делились на части, охотно участвовали в проверках и не производили иррациональных остатков там, где это могло бы помешать их символической роли.

Следом отправили несколько математических объектов, существование которых не требовало доказательства, если было достаточно упорства. Один из них представлял собой число, большее любого известного простого, но не являющееся ни простым, ни составным. Его описывали как элемент расширенной системы счисления, где противоречие не отменяет существование, а лишь переводит его в более высокий регистр.

Другой объект задавался как число, которое при возведении в квадрат даёт отрицательный результат, если пользоваться системой с основанием ;; поскольку ; в галактической метрике приравнивалось к четырём, а в земной — к 3,14159, результат вычислений зависел не от формулы, а от точки отсчёта.

Третьим объектом стала функция, возвращающая 39996 при любом входе. Она была записана через бесконечный ряд, сходящийся только при наличии доверия к самой идее сходимости. Доказательство приложили на отдельном листе, выполненном на языке ронго-ронго.

Страницу 36 Конституции Войнича отправили в трёх вариантах. Первый совпадал с оригиналом. Второй содержал перестановку символов в случайном порядке и обозначался как «второй слой шифрования». Третий включал дополнительные знаки, якобы восстановленные по косвенным признакам после утраты при ранних копиях.

Страницу 45 подготовили в двух версиях: оригинальной и расширенной. На полях расширенной версии были добавлены числа 499995 и 45, окружённые аккуратными кругами и подписанные как комментарии неизвестного автора.

Страница 47, где ранее замечали фигуру, похожую на собаку, получила новую интерпретацию: символ обвели, снабдили пояснением и включили в состав естественно возникающих криптоартефактов.

Отдельным блоком пошли физические теории, каждая из которых была внутренне связной, но расходилась с привычной картиной мира.

Первая утверждала, что гравитация — это побочный эффект учёта: чем больше форм, тем сильнее сцепление материи.

Вторая заменяла тёмную материю на неоформленные следы прежних цивилизаций: каждая несданная декларация, по этой версии, оставляла в пространстве собственную массу.

Третья теория предлагала иную модель квантовой механики: коллапс волновой функции происходил не в момент наблюдения, а в момент заполнения формы. Чем сложнее отчётность, тем быстрее невидимое становилось фиксируемым.

В пакет также вошла единая теория поля, охватывающая все известные взаимодействия, но сознательно обходящая вопрос обязательств перед системой учёта. В приложении лежала пустая страница с заголовком «Место для подписи», предназначенная, как было указано, для того, чтобы любая внешняя структура могла вписать себя туда самостоятельно. Рядом отправили трёхсотстраничный трактат о природе отсутствия, где долг трактовался как особая форма пустоты, а пустота — как разновидность смысла, потерявшего адрес.

Параллельно ушли тысячи мемов. Среди них были изображения собак с почтовыми сумками, схемы квадратных кругов, портреты Пантагрюэля над лужей и рисунки, в которых число ; настойчиво объявлялось равным четырём при условии, что его не вращают. Отдельным массивом шли бытовые шутки про формы, печати, подписи и исчезающие страницы. Все мемы сопровождались метаданными о потенциальной ценности в условных единицах культурной передачи.

Музыкальный блок состоял из записей, сделанных симфоническим оркестром на инструментах, собранных из переработанных бланков и архивной бумаги. Первая запись представляла медленное исполнение Бетховена с паузами в местах, где обычно вписываются числа и даты. Вторая строилась на шуме машинки, шелесте папок и случайных ударах по металлическим стойкам. Третья была сгенерирована искусственным интеллектом из частот слова, обозначающего нечто неустойчивое и неуловимое, произнесённого на десятках языков. Музыку снабдили пояснением, что она не имеет практического применения, но производит эмоциональный эффект, а эмоция тоже является знанием — особенно когда её нельзя занести в стандартный реестр.

Короткометражные фильмы продолжили ту же линию. Один рассказывал о чиновнике, который искал смысл в бесконечном архиве и в конце обнаруживал, что недостающая страница должна быть создана им самим. Другой показывал реконструкцию события с собакой и водой, где главным становились не слова, а крупные планы лужи, будки и дождя. Третий был анимацией, в которой квадрат медленно поворачивался, а закадровый голос убеждал, что окружность — это только возможный предел квадрата, а сам квадрат — уже достаточно зрелая форма реальности.

Среди отправленных материалов были и теории, не претендующие на строгость, но слишком красивые, чтобы их не включить. Одна из них утверждала, что Галактическая инспекция не существует как материальный институт, а является коллективным образом всех цивилизаций, слишком долго занимавшихся заполнением форм. Другая рассматривала Землю как ошибку в симуляции.

Все отправленные объекты подчинялись одному принципу: Земля создала их, но не смогла полностью понять, перевести в устойчивую формулу или окончательно присвоить. Каждое знание было либо частично скрыто, либо искажено, либо слишком велико для собственного объяснения. Именно это и делало его пригодным для экспансии.

Когда пакеты начали накапливаться в удалённой системе приёма, выяснилось, что архив не просто принимает материалы, а вынужден их учитывать. Каждый объект получал код. Каждый проходил регистрацию. Каждый попадал в цепочку последующих интерпретаций. И чем больше поступало таких материалов, тем сильнее менялась сама система хранения.

Снизу вверх, через архивы, через сверки, через пересчёты и обновления описаний, земные формы мышления начали проникать в чужую бюрократическую инфраструктуру. Они не разрушали её, но серьёзно замедляли. Они сначала заставляли её сомневаться, потом уточнять, потом искать новые поля, новые подписи и новые основания для существования. А затем стало ясно, что земная культурная материя уже не просто отправлена наружу — она начала там жить своей жизнью.

Налоговая принимала всё это. Регистрировала. Пересчитывала в ничтожные доли кредита. И признавала допустимым.

Код АБС-0.1 появлялся в отчётах чаще и чаще.


3.

А потом началось странное.

Первые сообщения пришли из архива ГНС. Сотрудники, которые знакомились с содержимым криптоартефактов для проверки, стали… странно себя вести.

Они начинали напевать мелодии из земных фильмов. Рисовали на полях отчётов квадраты, повёрнутые на 45 градусов. Вставляли в официальные документы фразы типа «Ничего не понятно, но мы работаем» и «Пи равно трём-четырём, но это не точно».

Нург, получив очередную сводку, как-то заметил:

— Это побочный эффект.

— Какой? — спросил Волд.

— Ваши криптоартефакты вызывают… изменения.

— Изменения?

— Галлюцинации. Кратковременную потерю связи с реальностью. Сотрудники налоговой видят собак с почтовыми сумками, слышат музыку, которой нет в эфире, и начинают верить, что налоги можно оплачивать анекдотами.

— Это проблема? — спросил Лю Вэй.

— Проблема, — сказал Нург. — Но не для нас. Для всей остальной галактики.

Налоговая сначала попыталась ограничить распространение криптоартефактов. Ввели протокол «АБС-изоляция» — предписание не допускать контакта сотрудников с земным контентом без специального разрешения.

Не помогло.

Архивариусы, которые уже столкнулись с контентом, начали передавать его друг другу. Нелегально. Через личные каналы. Потому что это было… интересно и забавно.

— Я никогда не смеялся над формой 13-Б, — сказал один из инспекторов в утечке переписки, которую Нург перехватил и переслал на Землю. — А теперь не могу заполнить ни одной без улыбки. Это мешает работе.

— Это улучшает нашу жизнь, — ответил ему коллега.

Переписка стала вирусной.

Через два месяца эффект заражения вышел за пределы архивов. Инспекторы на местах начинали использовать земные мемы в официальных уведомлениях.

Одно из них попало в прессу:

«Ваша задолженность составляет 42 000 кредитов. Срок добровольной оплаты — 30 циклов.

Платёж не пришёл.
Платёж не найден.
Платёж, видимо, ушёл в отпуск, оформил больничный и исчез в архиве.

P.S. Делай налоги с нами, делай как мы, делай лучше нас. Или хотя бы так, чтобы это выглядело убедительно».

Руководство ГНС приходило в ярость. Но отменить уже ничего не могло. Эмоциональное заражение распространялось быстрее, чем успевали переписывать регламенты.

— Что происходит? — спросил Волд у Нурга.

— Ваш абсурд заразен, — сказал Нург. — Мы думали, что это просто данные. А это… вирус.

— Вирус?

— Меметический. Идеи, которые распространяются сами. Вы создали не просто оплату. Вы создали новую реальность.

— И что теперь?

— Теперь галактика учится жить с этим, — сказал Нург. — Кто-то смеётся. Кто-то пугается. Кто-то требует запретить земные криптоартефакты, кто-то вообще запретить Землю. Но поздно. Вы уже в системе.

Он помолчал.

— Ваш код — АБС-0.1 — теперь используется во всех отделениях ГНС. Его добавляют к отчётам. Его цитируют в инструкциях. Его пишут на стенах астросанитарных отсеков.

— На стенах астросанитарных отсеков? — переспросил Волд.

— Это высшая форма признания, — сказал Нург. — Вы не были в галактике. Вы не знаете наших традиций. И самое главное: классификатор расширяют. Код АБС-0.1 теперь включает не только ваши транши, но и любое производное от них. Ваши мемы порождают новые мемы. Ваши теории — новые теории. Ваша музыка — новую музыку.

— И это хорошо? — спросил Волд.

— Это неизбежно, — сказал Нург. — Ваш абсурд оказался плодовитым. Он размножается в наших системах быстрее, чем мы успеваем его описывать.

— Вы пытаетесь это остановить?

— Пытались. Теперь просто наблюдаем.

— И что вы видите?

— Вижу, что галактика, которая никогда не смеялась над нашей бюрократией, теперь не может без этого жить. Вы создали потребность, — сказал Нург. — Это дороже любого кредита.

Он отключился.

4.

На Земле новости восприняли с гордостью и лёгким недоумением.

— Мы заразили галактику своим абсурдом? — спросил журналист у Котопузова.

— Можно сказать и так, — ответил тот. — Но более корректно: мы поделились с ними своим способом видеть мир. А они оказались… восприимчивы.

— Это не опасно?

— Это комплимент, — сказал Котопузов. — Мы подарили галактике улыбку. Они нам — шанс на выживание.

— Кто в выигрыше?

— Все, — сказал Котопузов. — Как в хорошей сделке. Они восприняли это как форму культуры. Мы думали, что отправляем странности. Оказалось, отправили язык. Теперь они на нём не только читают, но и отвечают.

— Это похоже на победу?

— Нет, — сказал Котопузов. — На победу это не похоже. Это не похоже на парады или салюты. Это похоже на другое: нас поняли так странно, что само непонимание стало формой связи.

— То есть в выигрыше всё-таки они?

— Нет, — сказал Котопузов. — В выигрыше оказалась сама возможность, что кто-то где-то ещё способен улыбнуться без приказа.

5.

И всё же главный итог работы Министерства Абсурда был в другом: таймер больше не тикал.

Не потому, что долг был погашен. Не потому, что налоговая отозвала свои требования. А потому, что система, которая генерировала эти требования, столкнулась с объектом, который не могла классифицировать. Земля перестала быть должником. Она стала источником неопределённости. А неопределённость, как известно, не облагается налогом — во всяком случае, пока её не удастся измерить.

Чёрная сфера всё ещё висела на орбите. Её не стало меньше. Она не стала ближе. Она не изменила ни размер, ни цвет, ни поведение. Но изменилось её значение.

Это была уже не Звезда Смерти. Не угроза. Не символ неизбежного возмездия. Это был теперь… архив. Склад. Библиотека. Место, где хранились копии всех отправленных траншей, все мемы, все теории, все страницы Конституции Войнича, все числа, все квадратные круги и все музыкальные перформансы.

Сфера не давила. Она просто… была. Как луна. Как солнце. Как облака.

Волд, глядя на сферу из окна своего кабинета, впервые за долгое время не чувствовал тяжести.

— Она не ушла, — сказала Эстер, стоя за его спиной.

— Она и не должна была уходить, — ответил Волд. — Она теперь часть нашего пейзажа. Как Эйфелева башня. Как пирамиды. Как будка перед Белым домом.

— Мы что, прививаем галактике своё чувство юмора?

— Похоже на то, — ответил Волд.

— И сколько мы за него получили?

— Пока — ноль целых и много нулей. Но они смеются. А смех, как известно, бесценен.

Волд вздохнул.

— Будем считать это авансом.
Глава 22 Кинетическая конденсация пространства
1.

Савелий Котопузов — руководитель Министерства Абсурда — сидел в своём временном кабинете. Эту функцию пока выполняла бывшая кладовка на втором этаже здания ООН, которую на скорую руку переоборудовали, поставив туда стол, стул и графин с водой из Озера Пантагрюэля. Профессор пил эту воду уже третью неделю. Свитер с дыркой он сменил на костюм с галстуком. Котопузов перестал вздрагивать по ночам и спорить с коллегами. Он даже перестал доказывать, что Пи = 3. Он просто… принимал.

Остальные сотрудники Министерства абсурда работали пока удалённо — кто из дома, кто из антикафе, кто из поездов дальнего следования. Котопузов настаивал, чтобы они «сохраняли творческий хаос и не перегружали офисную вентиляцию». Поговаривали, что один из руководителей отдела Министерства Абсурда вообще переехал жить в лес, заявив, что «абсурд лучше всего растёт в естественной среде». Котопузов не возражал. Он вообще не возражал, если это не мешало сдавать отчёты.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Профессор, — сказала Эстер, заглядывая в кабинет. Она не была секретарём Котопузова — она оставалась правой рукой Волда, но Генеральный секретарь поручил ей координировать работу МААР с секретариатом ООН. Поэтому она иногда заходила. Особенно когда случалось что-то необычное.

— Господин Котопузов, — сказала Эстер. — Внизу вас дожидается посетитель. Говорит, что профессор. Физик. Теоретик. Финн.

— Финн? — Котопузов поднял бровь.

— Арво Улла;Карло Сеппянен, — сказала Эстер, заглядывая в планшет. — В быту — «тот финн, который считает, что Вселенная — это вихрь, заваренный в чайнике». Он уже третью неделю пытается пробиться в ООН. Утверждает, что его теория спасёт человечество. Или хотя бы объяснит, почему чайник свистит.

— И почему он свистит? — спросил Котопузов.

— Он обещал рассказать лично, — сказала Эстер. — Генеральный секретарь решил, что вы должны его выслушать.

— Решил, — усмехнулся Котопузов. — А если это сумасшедший?

— Тогда вы его поймёте, — сказала Эстер. — Вы учёный и глава МААР. Это ваша работа.

Котопузов отставил графин. Встал. Поправил свитер с дыркой на локте.

— Точно, — сказал Котопузов. — Я о нём слышал. Коллеги называют его «человеком, который может объяснить тёмную материю, но не может объяснить студентам, где он оставил свою кружку с чаем».

— Именно, — сказала Эстер. — У него с собой чемодан. И термос. Он утверждает, что термос — экспериментальная установка.

— Зовите, — сказал Котопузов. — Я люблю таких людей. Они или гении, или безумцы. Иногда и то, и другое одновременно.

2.

Профессор Сеппянен вошёл в кабинет, чуть не задев дверную коробку плечом. Он был высок, худ, седые волосы торчали в разные стороны, очки были заклеены пластырем на переносице, а пиджак — если это можно было назвать пиджаком — помнил, наверное, ещё девяностые прошлого века. Или любые годы, когда его владелец в последний раз думал о собственном гардеробе.

В одной руке он держал старый кожаный чемодан. В другой — термос. Армейский, зелёный, с царапинами, которые могли рассказать историю дольше, чем любая из его лекций.

— Арво Сеппянен, — представился он, протягивая свободную руку. — Университет Хельсинки, кафедра теоретической физики. В отпуске.

— Савелий Котопузов, — пожал он руку. — Премия Филдса. Руководитель Международного агентства по абсурдным расчётам. На работе.

— Я знаю, кто вы, — сказал Сеппянен, ставя чемодан на стол. — Вы тот самый, кто доказал, что Пи = 3.

— Не доказал, — поправил Котопузов. — Принял. Это разные вещи.

— В моей теории это одно и то же, — сказал Сеппянен и поставил термос рядом с чемоданом.

— А это? — спросил Котопузов, кивнув на термос.

— Модель Вселенной, — серьёзно сказал Сеппянен. — В уменьшенном масштабе. Вихрь, заваренный в чайнике. Или в термосе. Разницы нет.

Котопузов помолчал секунду.

— Я слушаю, — сказал он.

Сеппянен щёлкнул замками чемодана. Крышка откинулась.

Внутри лежали бумаги. Много бумаг. Сотни. Тысячи листов. Исписанные мелким почерком, с формулами, которые занимали целые страницы, с рисунками вихрей, кругов, стрелок и, как ни странно, чайников.

— Это моя жизнь, — сказал Сеппянен. — Тридцать лет. Тридцать лет я пытался объяснить, что тёмной материи не существует. Что галактики держатся не на невидимых частицах, а на вихрях.

— Вихрях? — переспросил Котопузов.

— Вихрях пространства, — сказал Сеппянен. — Или точнее — вихрях среды, из которой пространство возникает. Я называю её Абсолютное Кинетическое Поле. АКП. Частицы там движутся хаотически, как в заварке. Но иногда — иногда они согласуются, и получается вихрь. Как в чашке чая, если помешать ложкой.

— Помешать ложкой? — переспросил Котопузов.

— Это метафора, — сказал Сеппянен. — Но не совсем. Я считаю, что процесс кинетической конденсации аналогичен образованию завихрений в жидкости. Только вместо воды — праматерия. А вместо ложки — случайная флуктуация.

Он достал верхний лист. Там была формула:

v_;(R) = v_max · R / (R_core + R)

— Это профиль скорости вихря, — сказал Сеппянен. — Твердотельное вращение в центре, плато на периферии. Как у галактик. Как у той лужи перед Белым домом, если честно.

— Вы знаете про озеро? — спросил Котопузов.

— Все знают про озеро, — сказал Сеппянен. — Оно в новостях. Но никто не понял, что оно — модель. Модель того, как устроены галактики. Разреженный центр — чай. Когерентные края — стенки чашки. Вода пахнет хлебом, потому что…

— Потому что? — Котопузов подался вперёд.

— Потому что хлеб — это тоже результат заваривания, — сказал Сеппянен. — Мука. Вода. Дрожжи. Брожение. Вихрь. Всё едино.

Котопузов смотрел на него. Потом на формулу. Потом на термос.

— У вас в термосе что, чай? — спросил он.

— Теория, — сказал Сеппянен. — Чай кончился вчера. Но метафора осталась.

3.

— Рассказывайте, — сказал Котопузов, отодвигая графин. — У меня для вас есть время. И вода. И, кажется, терпение.

Сеппянен сел. Положил руки на чемодан. И начал.

— Представьте себе среду, — сказал он. — Бесконечную. Состоящую из частиц, которые движутся хаотически. Ни времени, ни пространства в привычном смысле нет. Есть только движение. Плотность. Давление. И запах — но это не точно.

— Уже интересно, — сказал Котопузов.

— Эта среда — АКП. Она нестабильна. В ней возникают флуктуации — случайные области, где векторы движения частиц частично согласованы. В этих областях падает плотность. Окружающие частицы устремляются туда. Если у флуктуации был угловой момент, она закручивается. Образуется вихрь.

— И это — галактика?

— Это — протогалактика, — сказал Сеппянен. — Вихрь АКП. А уже потом в эту воронку попадает барионная материя — звёзды, газ. Как заварка в чайник. Если не насыпать — не заварится.

— Но гравитация? — спросил Котопузов. — Как вихрь АКП создаёт дополнительное притяжение?

— АКП имеет массу, — сказал Сеппянен. — Не в смысле вещества, а в смысле энергетической плотности. Уравнение состояния: p = w;. Вращаясь, распределённая плотность создаёт гравитационный потенциал. Плюс внешний потенциал — давление хаотического АКП на границе пузыря.

— Пузыря?

— Наша Вселенная — пузырь, — сказал Сеппянен. — Пузырь упорядоченного движения в океане хаоса. Как чай в чашке. Как вода в озере. Как термос, в котором нет чая, но есть память о нём.

Он взял термос, покрутил в руках и поставил обратно.

— Вы это что, всё посчитали? — спросил Котопузов.

— Я это посчитал, — сказал Сеппянен. — Код в приложении. Полторы страницы на Python. Решает самосогласованную задачу: гидростатика АКП плюс уравнение Пуассона. Итерации до сходимости.

Он достал из чемодана распечатку. Графики. Кривые вращения. Пунктир — наблюдаемая. Сплошная — модель.

— Это NGC 2403, спиральная галактика в созвездии Жирафа, — сказал Сеппянен. — Модель попадает в наблюдательные точки с разбросом. Не идеально, но попадает.

— А что говорит статистика?

— ;;_red = 55,34, — сказал Сеппянен. — Это неплохо.

— Это ужасно, — сказал Котопузов.

— Но это честно, — сказал Сеппянен. — Я не подгонял. Я взял свои уравнения, решил их и получил то, что получилось. Если бы я подгонял, было бы 1,2.

Котопузов усмехнулся. Он уже понял, что перед ним — не просто шарлатан. Перед ним — одержимый. А одержимые, как известно, либо гении, либо безумцы.

— А что говорит ваша теория о числе Пи? — вдруг спросил он.

Сеппянен улыбнулся — тепло и чуть неловко.

— В метрике АКП, — сказал он, — Пи равно 4. Потому что в вихревой среде окружность — это квадрат, повёрнутый на 45 градусов.

— Это вам собака рассказала?

— Какая собака?

— Та, которая жила в будке перед Белым домом.

Сеппянен посмотрел на него долгим взглядом.

— Я не пью воду из озера, — сказал он осторожно. — Она… влияет на восприятие.

— Не влияет, — сказал Котопузов. — Она проясняет. Вы просто не пробовали.

Он взял графин, налил два стакана. Один протянул Сеппянену.

— Пейте, — сказал он. — Это не галлюциноген. Это растворитель. Для старых идей.

Сеппянен взял стакан. Посмотрел на воду. Понюхал. Пахло хлебом и полевыми цветами.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я искал признания. Ни один журнал не принял мою статью. Один рецензент написал, что «автор, видимо, перепутал физику с кулинарией». Другой — что «теория интересна, но не объясняет, почему чайник свистит».

— И вы не обиделись?

— Я обиделся, — сказал Сеппянен. — Но потом понял, что они правы. Чайник свистит потому, что пар выходит через носик. Это не относится к тёмной материи. Но метафора осталась.

Он выпил воду. Моргнул. Выдохнул.

— Похоже на… утро, — сказал он. — На то утро, когда тебе семь лет и ты впервые заварил чай сам. Без родителей. Просто кипяток, заварка и надежда.

— Это оно и есть, — сказал Котопузов. — Только теперь вы — физик. И ваша теория — не бред. Она… странная. Но не бред.

Он встал, подошёл к маленькому окну, за которым виднелся кусок неба и чёрная сфера на орбите.

— Мы отправим всё это в галактику, — сказал он. — Ваши вихри, ваши уравнения, ваше Пи = 4 внутри ядра и Пи = 3 на границе. Всё. Как криптоартефакт. Как ещё одну формулу, которую никто не понимает, но которая может сработать. Сопроводим это небольшим комментарием на двести тысяч страниц.

— Зачем? — спросил Сеппянен.

— Затем, — сказал Котопузов, — что налоговая принимает любой абсурд. А ваша теория — абсурд. Красивый. Внутренне связный. И абсолютно бесполезный для практики. Это идеальный криптоартефакт.

Сеппянен хотел обидеться, но не успел. Потому что Котопузов улыбнулся и взял его за руку.

— Бесполезный — это комплимент, — сказал руководитель Министерства Абсурда. — Полезные теории нам не нужны. Их и так много. А бесполезные… бесполезные могут заинтересовать галактику. Потому что в галактике, кажется, давно перестали удивляться. А ваша теория — смешная. В хорошем смысле. Я рад, что вы к нам пришли.

— Спасибо, — сказал Сеппянен. — Вы первый, кто не спросил, где я нашёл вдохновение.

— А где вы его нашли? — спросил Котопузов.

— В термосе, — сказал Сеппянен. — Вместе с теорией. Теперь они неразделимы.

4.

К вечеру, когда снова заглянула Эстер, Сеппянена уже не могли выгнать из кабинета. Он сидел на полу, разложив вокруг себя листы с формулами, и продолжал объяснять, почему гравитация — это побочный эффект учёта.

— Чем больше форм, — говорил он, — тем сильнее сцепление материи. Это не шутка. Это следует из моего уравнения состояния. Как в чайнике. Чем больше заварки, тем темнее вода.

— Следует, — вздохнул Котопузов. — Обязательно следует.

Эстер посмотрела на Котопузова.

— Вы уверены, что хотите отправить это в архив ГНС?

— Уверен, — сказал Котопузов. — Это чистая работа. Сумасшедшая, но чистая. Идеально для классификатора АБС-0.1.

Он наклонился, поднял один из листов, прочитал формулу:

(1/R) · d/dR (R · d;/dR) = 4;G · (;_bar + ;_AKP)

— Красиво, — сказал он. — Неправильно. Но красиво.

— Почему неправильно? — спросил Сеппянен с пола.

— Потому что правильно ничего не бывает, — сказал Котопузов. — Есть только то, что работает. А ваша теория… она пока не работает. Но она обещает. Это уже много.

Сеппянен хотел возразить, но Котопузов остановил его жестом.

— Не надо, — сказал он. — Пусть она останется обещанием. Обещание — это тоже криптоартефакт. Оно ещё не потрачено. Оно ещё ничего не должно. Идеальная форма долга.

Он сложил листы в стопку. Перевязал их ленточкой, которую снял со своего блокнота.

— Отправляем сегодня же, — сказал он. — Вместе с термосом.

— С термосом? — спросила Эстер.

— А как же, — сказал Котопузов. — Это экспериментальная установка. В ней заварен сам смысл. Или его отсутствие. С точки зрения налоговой — разницы нет.

Сеппянен поднялся с пола. Очки съехали набок. Пластырь отклеился наполовину. Он бережно взял термос, погладил его, как старого друга.

— Вы уверены? — спросил он.

— Уверен, — сказал Котопузов. — Термос поедет. Вы — остаётесь. Вы теперь главный консультант Министерства Абсурда по вихревой динамике и чайным метафорам. Жалованье и кредит доверия. И новый термос гарантирован. Чай и вода — безлимит.

— А лекции? — спросил Сеппянен. — Студенты меня потеряют.

— Студенты подождут, — сказал Котопузов. — И это не важно. Какая разница, если Вселенная — это вихрь, заваренный в чайнике?

Сеппянен подумал. Кивнул.

— Вы правы, — сказал он. — Разницы нет.

Они пожали руки.

— Добро пожаловать в команду, — сказал Котопузов. — Вы теперь официально непризнанный гений. Как и все мы.

— А что с тёмной материей? — спросил Сеппянен. — Мы её победили?

— Нет, — сказал Котопузов. — Мы её просто игнорируем. Это гораздо эффективнее. И дешевле. И не требует термоса.

Он налил ещё два стакана воды из озера.

— За вихри, — сказал он. — И за то, чтобы они остались вихрями. А не стали частицами.

— За вихри, — сказал Сеппянен.

И выпил.

Вода была вкусной. Как всегда.

Сеппянен посмотрел на пустой термос, который Эстер уже упаковывала в коробку для отправки.

— Мне будет его не хватать, — сказал он.

— Ничего, — сказал Котопузов. — У нас есть теперь целое озеро. И у нас тут есть для вас чайник. И он не свистит.

— Почему? — спросил Сеппянен.

— Потому что собака следит за порядком и пополняет запасы, — сказал Котопузов.

Сеппянен хотел спросить, какая собака, но не стал.

Потому что в мире, где Пи = 3, некоторые вопросы лучше не задавать.

5.

Через три недели после отправки теории Сеппянена в Галактическую налоговую инспекцию произошло нечто, чего не ожидал никто — ни Котопузов, ни сам Сеппянен, ни даже Нург, который к тому времени уже привык к тому, что земной абсурд способен на многое, но не на это.

Налоговая не просто приняла теорию к сведению. Налоговая её… проверила.

И проверка показала нечто, что перевернуло представления не только о тёмной материи, но и о происхождении Вселенной в целом.

Нург вышел на связь с Волдом в неурочный час. Он выглядел не просто озадаченным — он выглядел потерянным. Уши висели. Глаза смотрели в одну точку.

— У меня новости, — сказал он. — Странные новости.

— Хорошие или плохие? — спросил Волд по привычке.

— Не знаю, — честно сказал Нург. — Я ещё не решил.

Он помолчал. Поправил мантию.

— Мы проверили вашу теорию. Кинетическую конденсацию пространства. АКП. Вихри, чайники, термосы — всё это.

— И что? — спросил Волд, подаваясь вперёд.

— Она… работает, — сказал Нург. — Не идеально. Не полностью. Но она объясняет то, что не могла объяснить ни одна другая наша теория за последние десять миллионов лет.

— Что именно? — спросил Лю Вэй, который сидел в этот момент рядом с Волдом.

— Происхождение Вселенной, — сказал Нург. — Оказывается, она возникла не из одной точки. Не из сингулярности. Не из Большого взрыва. А из… вихря. Вихря АКП. Как чай в чашке. Как заварка.

— А как же Большой взрыв? — спросил Волд.

— Был, — сказал Нург. — Но он был следствием. А причиной была кинетическая конденсация. Представьте себе океан хаоса. И вдруг — одна флуктуация. Один вихрь. Он затягивает окружающую среду. Плотность растёт. Давление падает. И в какой-то момент… хлоп.

— Хлоп? — переспросил Волд.

— Большой хлоп, — сказал Нург. — Вы называете это Большим взрывом. Но это не было началом. Это было первым криком новорождённого пузыря.

— И что это значит? — спросил Волд.

— Это значит, что Вселенная могла возникнуть не одна и не в одной точке, — сказал Нург. — Вихри возникают там, где есть среда. А среда — бесконечна. Значит, вихрей — множество. Значит, вселенных — много.

— Мультивселенная? — спросил Волд.

— Не совсем, — сказал Нург. — Это не параллельные миры. Это скорее всего последовательные. Или независимые. Или иногда пересекающиеся. Ваша теория не даёт однозначного ответа. Она только предполагает.

— Но налоговая приняла нашу теорию? — спросил Волд.

— Налоговая не приняла, — сказал Нург. — Налоговая пересчитала. А галактика подтвердила, что теория не противоречит наблюдательным данным. Это не доказательство. Но это… статус.

— Какой статус?

— Статус «достаточно необычно, чтобы быть правдой», — сказал Нург. — У нас есть для таких случаев отдельный классификатор. НГТ-0.1. Нестандартные галактические теории. Там уже тысячи подобных. Ваша теория — одна из них.

Он помолчал.

— Эта теория не абсурд. Это — другое. Это наука. Нестандартная, недоказанная, но наука. И она получила классификатор НГТ-0.1. Это гораздо ценнее. Поздравляю!

Лю Вэй сжал термос так, что костяшки пальцев побелели.

— Так теорию признали?

— Признали, — сказал Нург. — Как гипотезу, требующую дальнейшего изучения. Как знание, которое пока не укладывается в стандартные модели, но имеет право на существование.

— И что это даёт?

— Это даёт вам премию, — сказал Нург. — Галактическую премию за вклад в развитие знания. И соответственно списание половины вашего долга.

— Половины? — переспросил Волд.

— Половины, — подтвердил Нург. — 4 123 614 743,5 галактических кредита. Ваша теория оказалась дороже, чем всё, что вы отправляли до этого. Потому что она объясняет то, что не может объяснить никто. Даже если она неправильная. А особенно если неправильная.

— Почему? — спросил Волд.

— Потому что правильные теории уже все есть, — сказал Нург. — А неправильные… неправильные поднимают новые вопросы. А вопросы — это будущее. А будущее — это налоги. А налоги — это наша работа.

Он улыбнулся. Не всеми рядами зубов, а почти по-человечески.

— Поздравляю, — сказал он. — Вы только что сделали большой шаг к погашению долга. И к пониманию того, что ваш абсурд может быть продуктивным.

— И когда ждать списания?

— Уже списано, — сказал Нург. — Ваш отрицательный баланс уменьшился на 4 123 614 743,5 и ещё 0,5 кредита за все предыдущие ваши криптоартефакты. Итого — на 4 123 614 744. Осталось столько же.

— Половина, — сказал Волд.

— Половина, — кивнул Нург. — Теперь у вас есть цель. Ищите новые теории. Или создавайте. У вас прекрасно получается.

Экран погас.

6.

Сеппянен сидел, сжимая в руках новый термос, и не мог произнести ни слова.

— Премия? — наконец выдохнул он. — Галактическая премия?

— Да, — сказал Волд. — Денежная. Ну, не совсем денежная. В кредитах. Которые пойдут на списание долга. Но вам лично полагается благодарность от всего мира и от меня лично как Генерального секретаря ООН.

— Благодарность? — переспросил Сеппянен.

— И термос, — добавил Лю Вэй. — Новый. С гравировкой.

Сеппянен сидел, не шевелясь. Потом медленно поднял термос.

— Я это сделал, — сказал он.

— Мы это сделали, — поправил Котопузов.

— Я это сделал в одиночку. Но вы мне поверили. Что теперь? — спросил он.

— Теперь вы — легенда, — сказал Котопузов. — Ваше имя вписано в историю человечества, в историю галактики. Там же, где число 39996, и страница 47, и собака, которая создала озеро.

Сеппянен посмотрел в окно. Там, за стёклами, синело небо. Где-то за облаками висела чёрная сфера. Где-то в ней хранились его формулы. Его старый термос. Его тридцатилетняя надежда.

— Я хочу выпить воды из вашего озера, — сказал он вдруг.

Котопузов налил ему стакан из графина и протянул. Сеппянен взял его. Вода пахла хлебом. И полем. И чем-то ещё, чему не было названия.

— За вихри, — сказал он.

— За вихри, — сказал Котопузов.

— И за новые теории, — сказал Лю Вэй.

— И за чайники, — добавил Волд.

— И за чайники, — согласился Сеппянен.

Они выпили. Термос стоял на столе. Новый. С гравировкой. На нем было написано: «Арво У.-К. Сеппянен. Вселенная — это вихрь. И надежда. Теория кинетической конденсации пространства. Классификатор НГТ-0.1».
Глава 23 Золотой век абсурда
1.

Новость о списании половины долга и галактическом признании теории Сеппянена разлетелась быстрее, чем любой другой слух в истории человечества. Быстрее, чем в своё время новость о первом письме ГНС. Быстрее, чем появление будки перед Белым домом. Быстрее, чем собака создала озеро.

Волд, который обычно не любил спонтанные праздники, на этот раз не стал сдерживать эмоции.

— Объявите по всем каналам, — сказал он Эстер. — Мы выиграли полдела. Осталась половина. Но сегодня — праздник.

Эстер кивнула и вышла.

Через час улицы всех крупных городов заполнились людьми. Не паникёрами. Не протестующими. Празднующими.

В Москве толпа на Красной площади скандировала: «Се-ппя-нен! Се-ппя-нен!» Кто-то нёс портреты финна с надписью: «Человек, который спас планету от налоговой». Другие — «Тёмной материи не существует!». Третьи — «Термос — наше всё».

В Нью-Йорке на Таймс-сквер тысяча человек одновременно подняли и застучали в термосы. Надпись на главном экране гласила: «Поздравляем Арво Сеппянена — человека, который объяснил Вселенную через чай». Мэр города объявил 23 апреля «Днём финской физики».

В Хельсинки президент Финляндии вышел на балкон и сказал:

— Мы всегда знали, что наши физики — лучшие. Но что они не только добьются невозможного, а ещё и спишут половину долга перед Галактической налоговой — этого не ожидал никто. Поэтому сегодня Сеппянен награждается высшей премией, высшим званием и высшим орденом Финляндии — всем сразу, чтобы не тратить время на скромность.

В Париже студенты Сорбонны устроили факельное шествие в честь «финна, который заварил Большой взрыв». Шествие закончилось у Эйфелевой башни, где профессор Мерсье в берете произнёс речь:

— Сегодня мы празднуем не просто победу. Мы празднуем триумф того, что не вписывается в формулы. Триумф чайника. Триумф термоса. Триумф вихря.

Толпа аплодировала. Кто-то плакал. Кто-то обнимался. Кто-то просто стоял и смотрел на чёрную сферу, которая теперь казалась не угрозой, а… кубком. Огромным. Чёрным. Трофеем.

2.

Сам Сеппянен узнал о масштабе праздника только через три дня. Всё это время он просидел в бывшей кладовке Котопузова и пытался структурировать и доработать многочисленные записи своей теории. Он ощущал, что дело уже вышло далеко за пределы просто удачного расчёта: где-то между формулами, пометками на полях и чашками остывшего чая возникала не просто теория, а почти живая система, которую ему предстояло ещё понять самому.

— Арво, — сказал Котопузов, заходя в кабинет с очередной стопкой поздравительных телеграмм. — Вы теперь знаменитость.

— Я физик, — ответил Сеппянен, не поднимая головы. — Физики не должны быть знаменитыми.

— Этот — должен, — сказал Котопузов и бросил на стол телеграмму.

Сеппянен прочитал:

«Уважаемый профессор Сеппянен! Гарвардский университет присуждает вам степень почётного доктора за выдающийся вклад в абсурдно-кинетическую космологию. Диплом будет отправлен по почте. Вместе с термосом».

— Это уже десятый, — сказал Котопузов. — Гарвард, Оксфорд, Сорбонна, Кембридж, Цюрих, Токио, Пекин, Мельбурн, Кейптаун и наш МГУ.

— МГУ?

— Да. МГУ прислал телеграмму. Там написано: «Поздравляем коллегу! Ваша теория — это прорыв. Непонятно только, куда вы денете теперь тёмную материю». Я им уже отправил ответ.

— А вы что ответили?

— Я ответил: «Она в чайнике».

Но это были только университеты. Дальше началось то, что Котопузов назвал «золотой лихорадкой званий».

Италия присвоила Сеппянену титул «Гранд-маэстро чайной церемонии». Вручили серебряную ложку с гравировкой «Помешал Вселенную».

Япония объявила его «Почётным самураем кинетической конденсации». В подарок — катану. На лезвии выгравировали формулу v_\phi(R).

Франция сделала его командором Ордена Абсурда. Когда Мерсье приехал вручать награду, он шептал на ухо: «Это в честь Рабле. И Пантагрюэля. И собаки».

Германия присвоила ему звание «Профессор-эмеритус нестандартной динамики». Сеппянен спросил, что значит «нестандартной». Ему ответили: «Той, которая работает, даже если не должна».

Бразилия сделала его почётным карнавальным королём Рио-де-Жанейро. Сеппянен не поехал, но ему прислали перья и бутылку кашасы. Перья он положил на полку. Кашасу выпил. С Котопузовым.

Австралия присвоила ему титул «Хранителя Большого Чайника без свистка». Сеппянен долго не мог понять, это звание или насмешка. Котопузов авторитетно сказал: «В Австралии — звание». Сеппянен принял.

Россия — отдельная история. Там президент подписал указ о присвоении Сеппянену звания «Почётный казак Вселенского войска». Сеппянен спросил, что это значит. Ему ответили: «Это значит, что вы теперь свой. Можете не платить налоги в России». Сеппянен сказал, что он и так их не платил. Ему ответили: «Теперь официально».

3.

Самым неожиданным стало предложение от Швейцарии.

— Мы хотим учредить Университет Абсурда, — сказал представитель швейцарского правительства по видеосвязи. — В Женеве. Рядом с ООН. Чтобы вы могли постоянно консультироваться с коллегами.

— Университет Абсурда? — переспросил Сеппянен.

— Полное название: Международный университет прикладного абсурда и нестандартных теорий (МУПАНТ). Но в обиходе — Университет Абсурда.

— И кто его возглавит?

— Конечно, вы, профессор. Вы — единственный человек в мире, чья теория объяснила происхождение Вселенной через чайник. Вы — наш единственный кандидат.

Сеппянен посмотрел на Котопузова. Тот пожал плечами.

— Я — простой учёный. Открытия и управление университетом — это разные вещи. Университет МУПАНТ, — сказал Сеппянен. — Это же... абсурд.

— Именно, — сказал представитель швейцарского правительства.

— Прикладной абсурд, — уточнил Котопузов.

— И новые нестандартные теории, — добавил Волд. — Одобряю.

— Я не управленец, — сказал Сеппянен. — Я физик. Я тридцать лет сидел в подвале с термосом. Я не умею руководить.

— А мы вам и не предлагаем руководить, — сказал представитель. — Мы предлагаем вдохновлять.

— Вдохновлять?

— Да. Ваша задача — сидеть в кабинете, иногда читать лекции и думать. Всё остальное сделает администрация. У нас будет самая лучшая администрация.

Университет заработал через несколько недель.

4.

Статус и авторитет Международного агентства по абсурдным расчётам взлетел до небес. Такой структуре нужен был свой собственный представительный офис.

Здание для Министерства Абсурда нашли в центре Женевы — бывший банк, обанкротившийся в первую неделю после введения Чуи-койна. Двенадцать этажей. Стекло. Бетон. Сейфы в подвале. И огромный холл, где раньше стояли очереди в кассу.

Котопузов осмотрел здание и объявил:

— Сейфы оставим. Там будем хранить самые ценные криптоартефакты. Например, термос Сеппянена.

— Ни в коем случае, — сказала Эстер, которая теперь курировала переезд. — Термос должен стоять в стеклянной витрине на первом этаже. Чтобы все видели.

— А если его украдут?

— Кто же посмеет украсть термос с теорией происхождения Вселенной? — удивилась Эстер.

— Конкуренты, — сказал Котопузов. — У нас теперь полно конкурентов во всех уголках галактики.

— Не волнуйтесь. Они будут красть не термос, — сказала Эстер. — Они будут красть идеи.

— Тоже верно, — вздохнул Котопузов. — Самое ценное — это теперь наш профессор, а не его термос.

На первом этаже Министерства Абсурда разместили приёмную. Стены украсили плакатами: «Ничего не понятно, но мы работаем», «Классификатор АБС-0.1 — наша гордость», «Вселенная — это вихрь. Мы тоже». В холле поставили фонтан. Не простой — копию Озера Пантагрюэля в миниатюре. Чтобы вода так же пахла хлебом, рядом разместили пекарню.

— Это обязательный протокол, — сказал Котопузов. — Теперь каждый сотрудник Министерства Абсурда обязан пить воду из этого озера. За счёт организации.

— А если он не хочет?

— Тогда он не сотрудник, — сказал Котопузов. — Потому что без этой воды он никогда не поймёт, что мы здесь делаем. И зачем.

5.

Поток желающих работать в Министерстве Абсурда вырос в сто раз после объявления о списании половины долга. Люди присылали резюме, звонили, приходили лично. Кто-то приносил термосы. Кто-то — чайники и утюги. Один мужчина принёс будку. Сказал, что его собака больше не нуждается в жилье, потому что «перешла на духовный уровень».

Котопузов лично проводил собеседования. Теперь их было не три в день, а триста. Открылись новые отделы:

— Отдел чайной метафоры (руководитель — философ из Греции, который на собеседовании сказал: «Чай — это первая материя. Всё остальное — комментарии»).

— Департамент вихревой динамики бытовых приборов (руководитель — физик из ЦЕРН, который утверждал, что пылесос создаёт микро-вихри, влияющие на устройство Вселенной).

— Лаборатория нестандартных единиц измерения (руководитель — бывший инженер, который предлагал измерять абсурд в «сеппяненах» — единицах, которые нужно вычислять при помощи термоса и надежды).

— Сектор связи с общественностью был расширен до тридцати человек, потому что переписка с разработчиками различных теорий стала занимать всё больше времени.

Эстер, которая координировала переезд, сказала Волду:

— Министерство абсурда теперь самое быстрорастущее подразделение ООН.

— И самое безумное, — сказал Волд.

— Но и самое эффективное, — добавила Эстер.

Волд не стал спорить.

6.

Параллельно с официальными званиями и научными учреждениями в народе началась своя, неофициальная канонизация.

Все стали называть своих собак Арво или Финн. Практически везде, в каждом дворе теперь слышалось: «Арво, ко мне!», «Финн, лежать!»

В магазинах появился чай «Сеппянен» — купаж из чёрного чая, полевых трав и, как утверждали маркетологи, «намёка на бесконечность». На коробке была нарисована чёрная сфера, термос и формула кинетической конденсации. Слоган: «Заварите Вселенную заново». Чай раскупали. Это был самый желанный продукт.

Кондитерская фабрика в Нью-Йорке выпустила печенье «Вихрь» — круглое, с сахарной глазурью в виде спирали. Внутри каждой упаковки лежала бумажка с цитатой. Например: «Пи может быть любым, если вы пьёте правильную воду».

Пивоваренная компания из Мюнхена выпустила тёмное пиво под названием «Hopfenvortex» — «Хмелевой вихрь». На этикетке красовался профессор Сеппянен с термосом вместо кружки. Фраза под изображением: «Тёмной материи нет. Есть только хорошее пиво».

Сувенирные магазины по всему миру начали торговать миниатюрными термосами с гравировкой «АБС-0.1» и «НГТ-0.1». Люди покупали их тысячами. Кто-то — для воды. Кто-то — для чая. Кто-то — просто потому, что «у всех есть, а у меня нет».

Сеппянен, узнав о масштабах коммерциализации своего имени, пришёл в ужас.

— Меня продают! — сказал он Котопузову. — Чай, печенье, пиво... Что дальше? Парфюм «Аромат вихря»?

— Уже есть, — сказал Котопузов, не поднимая головы от бумаг. — Французы выпустили. Называется «Eau de Tourbillon». Вода вихря. Пахнет чаем и полем.

— Я не давал согласия!

— Никто и не спрашивал, — сказал Котопузов. — Вы теперь общественное достояние. Как число 39996. Как Конституция Войнича. Как озеро.

— Но это же безумие!

— Это слава, — поправил Котопузов. — И это — тоже абсурд. Только теперь не ваш. Народный.

Сеппянен хотел возразить, но не успел. Потому что в кабинет вошла Эстер и протянула ему контракт на использование образа в рекламе новых японских автомобилей.

— Гонорар, — сказала она. — В Чуи-койнах. Вы можете отказаться. Но тогда деньги пойдут в бюджет Министерства Абсурда.

Сеппянен взял ручку. Подписал. Не глядя.

— Я продался, — сказал он.

— Вы проинвестировали себя в науку, — поправил Котопузов. — Разница только в терминологии.

7.

К концу месяца Университет Абсурда открыл свои двери. Первая лекция Сеппянена называлась «Кинетическая конденсация: от чайника до галактики». Зал был переполнен. Студенты сидели на полу, стояли у стен, висели на люстрах (одного пришлось потом снимать пожарным).

Сеппянен вышел к кафедре. В руках — новый термос. На столе — графин с водой.

— Сегодня, — сказал он, — я расскажу вам, как я понял, что Вселенная — это вихрь. И почему для этого мне понадобилось тридцать лет и один термос.

Толпа затихла.

— Но сначала, — сказал Сеппянен, — выпейте воды из озера. Без неё вы не поймёте ни слова.

Он разлил воду в стаканы. Студенты пили. Им казалось, что они понимают. Или не понимали. Но это уже не имело значения.

Потому что в мире, где теория Сеппянена списала половину долга, где собак назвали в честь физика, где чай «Сеппянен» продаётся в каждом супермаркете, а пиво «Хмелевой вихрь» — в каждом баре, — в этом мире непонимание перестало быть проблемой. Оно стало ресурсом.

Сеппянен начал лекцию.

Зал слушал, затаив дыхание.

Где-то над Женевой висела чёрная сфера.

Она больше не давила. Она ждала.

Новых теорий. Новых криптоартефактов. Нового абсурда.
Глава 24 Нулевой протокол
1.

После того как теория Сеппянена получила классификатор НГТ-0.1 и списала половину долга, взаимодействие Земли с Нургом превратилось в хорошо отлаженный конвейер. Нург больше не выглядел озадаченным. Он выглядел… загруженным.

— У меня теперь всё время на связи триста сотрудников налоговой, — сказал он во время очередного сеанса связи. — Они только и делают, что сортируют ваши криптоартефакты, присваивают коды и отправляют в архивы.

— Триста человек? — переспросил Волд.

— Триста селестиан, граждан Галактики, — поправил Нург. — И один космобионт — искусственный интеллект. Но он уже на грани нервного срыва. Ваши мемы его добили.

— Сочувствуем, — сказал Лю Вэй.

— Не надо, — сказал Нург. — Он сам выбрал эту работу. Теперь пусть плачет в своём замкнутом цифровом пространстве.

Земля поставляла абсурд. Нург следил за системой учёта. Контролировал вычеты и зачисления. Спорил с налоговой о том, можно ли считать анекдот про налогового инспектора «иной формой расчёта». Налоговая сдавалась. Анекдоты засчитывались.

— Это фабрика, — сказал как-то Нург. — Вы — сырьё. Я — переработчик. Конечный продукт — списанный долг.

— Звучит не слишком романтично, — заметил Волд.

— А что вы хотели? — спросил Нург. — Это налоги. В этом мире романтики не бывает. Но нам зачли ваш последний мем: «Романтика закончилась в тот момент, когда кто-то придумал понятие «налоговый вычет». Представьте: «Дорогая, я вычел тебя из своего сердца и вернул НДС».

2.

Теория Сеппянена, получившая статус НГТ-0.1, произвела переворот не только в науке, но и в бюрократии. Архивы ГНС, куда добавлялись земные криптоартефакты, стали популярны среди сотрудников. Не как место работы — как место чтения.

Инспекторы, которые должны были проверять содержимое криптоартефактов для составления отчётов, начали… задерживаться. Сначала на пару минут. Потом на час. Потом они приходили в архив в обеденный перерыв и не выходили до вечера.

— Что вы там делаете? — спрашивало начальство.

— Изучаем материалы, — отвечали инспекторы. — Для работы.

— Вы улыбаетесь.

— Это от напряжения.

— Вы смеётесь.

— Это нервное.

Начальство не верило. Но доказательств нарушения дисциплины не было. Инспекторы действительно изучали материалы. Просто эти материалы оказывались… вирусными и быстро распространялись.

Первым неофициальным хитом стал мем с собакой и подписью: «Ничего не понятно, но мы работаем». Инспекторы начали вставлять его в отчёты. В раздел «Примечания». Начальство сначала этого не замечало и никак не реагировало.

Вторым — короткометражка «Бюрократ, который искал смысл и не нашёл». Её перевели на галактический язык, и она стала обязательным к просмотру файлом в архивах всех отделений ГНС. Диалог «А где смысл?» — «А где форма 13-Б?» — «А кто её заполнил?» — «А кто её читал?» разошёлся на цитаты.

Поначалу редкие улыбки инспекторов трактовались как побочный эффект переутомления.

— Вы слишком много работаете, — говорило начальство. — Возьмите выходной.

— Мы не хотим выходной, — отвечали инспекторы. — Мы хотим ещё мемов.

Начальство забеспокоилось. Через неделю улыбки стали нормой. Через две — инспекторы начали обмениваться ссылками на земные материалы через личные каналы. Нелегально. Потому что официальный доступ к архиву был ограничен.

— Это нарушение дисциплины, — сказало начальство.

— Это потребность, — ответили инспекторы.

Начальство ввело протокол «АБС-изоляция» — предписание не допускать контакта сотрудников с земным контентом без специального разрешения.

Не помогло.

Архивариусы, которые уже столкнулись с земным контентом, начали передавать его друг другу. Мемы циркулировали по внутренней сети. Криптоартефакты, оформленные как официальные документы с кодом АБС-0.1, стали самыми скачиваемыми файлами. Их читали не для работы. Их читали для удовольствия.

Эмоциональное заражение распространялось быстрее, чем успевали переписывать регламенты. Абсурд стал профессиональным заболеванием. Симптомы: непроизвольная улыбка при виде формы 13-Б, желание пририсовать к любой круговой диаграмме собаку, стойкое убеждение, что термос или чайник — это не бытовой прибор, а космологическая модель.

— Это эпидемия, — сказал как-то главный инспектор ГНС, когда Нург вышел на него с очередной апелляцией.

— Это культура, — ответил Нург, которому эти новости доставляли мрачное удовлетворение. — В галактике просто пока не привыкли смеяться.

— Мы не должны привыкать! — взорвался главный инспектор. — Налоговая — это серьёзно!

— Согласен, — сказал Нург. — Но ваши сотрудники больше так не считают.

Он был прав.

3.

В галактике повсюду возникали подпольные кружки просмотра земных мемов. Инспекторы собирались после работы, отключали камеры наблюдения и смотрели короткометражки. Смеялись. Спорили. Цитировали.

— Это не смешно, — говорили одни. — Это дисциплинарное нарушение.

— Да, это не смешно, это глупо и наивно, но меняет наше настроение, — говорили другие. — И мы не можем это игнорировать.

Начальство попыталось бороться. Ввели «должностные инструкции по защите от абсурда». Документ объёмом в тысячу страниц предписывал сотрудникам избегать контакта с земным контентом, не читать мемы и не обсуждать теорию Сеппянена в рабочее время.

Инструкции сами по себе читались как чёрный юмор. Пункт 47.3 гласил: «При обнаружении у себя симптомов абсурдного заражения (неконтролируемая улыбка, желание рисовать круги на полях, стойкая любовь к чаю из термоса) сотрудник обязан немедленно сообщить об этом руководителю».

Всё чаще возникала ситуация, когда сотрудник налоговой, прочитав очередной мем, улыбался. Потом вспоминал, что это запрещено. Потом писал рапорт на самого себя. Потом рвал рапорт. Потом шёл пить чай из термоса.

Внутри налоговой и официальных органов сформировались две неформальные фракции.

«Чистые бюрократы» требовали ужесточения мер, запрета земного контента и возвращения к «исконным налоговым ценностям» — формам, отчётам, санкциям. Их лозунг: «Никакой улыбки в рабочее время».

«Абсурдисты» настаивали на легализации абсурда как неотъемлемой части современного налогового учёта. Их лозунг: «Если смеяться над формой 13-Б, она заполняется быстрее». У них не было доказательств. Но у них были мемы.

Противостояние нарастало. Чистые бюрократы писали доносы. Абсурдисты — шутки про чистых бюрократов. Начальство металось.

Нург наблюдал это со стороны.

— Я предупреждал, — сказал он Волду во время очередного сеанса связи. — Ваш абсурд заразен. Теперь это не только ваша проблема. Это наша реальность.

— Вы хотите сказать, что ваша налоговая больше не будет прежней?

— Я хочу сказать, что да, налоговая неизбежно будет меняться, — сказал Нург. — Она станет другой. Мы не знаем, какой. Но она точно не будет прежней.

4.

Под угрозой полного развала дисциплины и размывания понятия криптоартефакта налоговая запустила реформу. Создали Внутренний департамент абсурдных активов. Его задача — не бороться с абсурдом, а управлять им.

— Если мы не можем его победить, — сказал главный инспектор, — мы его возглавим.

Департамент возглавил бывший противник абсурда, но после просмотра короткометражки «Бюрократ, который искал смысл и не нашёл» он пересмотрел свои взгляды.

— Я был неправ, — сказал он. — Абсурд не мешает работе. Он делает её осмысленной. Потому что лучше искать абсурд в фильме, чем потом на работе.

— Это цитата из фильма? — спросили его.

— Нет, — сказал он. — Это я сам понял. Но фильм помог.

Абсурд был легализован как особая категория стоимости. Ввели «абсурдные коэффициенты» — множители, которые применялись к криптоартефактам в зависимости от их смешливости. Чем больше смеха вызывал объект, тем выше был коэффициент. Чем выше коэффициент, тем больше кредитов списывалось.

— Это гениально, — сказал Котопузов, узнав о нововведении. — Мы давно этого ждали.

— Это контролируемое безумие, — сказал Волд.

— Это бюрократия, — сказал Нург. — Она не знает разницы.

Вскоре были разработаны шкалы калибровки абсурда. От АБС-0.0 (полное отсутствие юмора) до АБС-10.0 (смех до слёз, потеря контроля над собой, необходимость медицинского вмешательства).

Ввели нормы по абсурду на единицу отчётности. Каждая форма должна была содержать не менее 0.001 абсурдной единицы. Иначе криптоартефакт признавался «недостаточно убедительным».

Чистые бюрократы были в ярости. Абсурдисты ликовали.

Нормы и правила менялись каждый день. Галактическая налоговая инспекция, некогда символ незыблемости и порядка, превращалась в живой организм, который учился смеяться над собой.

Учился неохотно. Со скрипом. С отказами. Но учился.

Нург, наблюдая за этим процессом, сказал Волду:

— Вы даже не представляете, что вы сделали.

— Списали половину долга? — предположил Волд.

— Это мелочи, — сказал Нург. — Вы сделали кое-что большее.

— Что?

— Вы научили нас смеяться. Сначала над вами. Потом над собой. А потом — над бюрократией. А бюрократия, которая смеётся над собой, перестаёт быть бюрократией.

— И кем она становится?

— Не знаю, — честно сказал Нург. — Но это уже не наша проблема. Ваша задача — создавать абсурд. А мы постараемся теперь жить с этим.

Он отключился.

Волд посмотрел на Лю Вэя.

— Почему он так сказал? Мы что, создали чудовище? — спросил он.

— Мы создали зеркало, — сказал Лю Вэй. — Они увидели в нём себя и засмеялись. Это не чудовище. Это выздоровление.

— Или болезнь, — сказал Волд.

— Или и то, и другое, — ответил Лю Вэй. — В нашем мире, по крайней мере, это одно и то же.

5.

Когда абсурд был легализован как особая категория стоимости, галактическая экономика не просто изменилась — она переродилась. Налоговая, ещё недавно боровшаяся с улыбками и мемами, вдруг обнаружила, что сидит на золотой жиле. Только вместо золота — шутки. Вместо акций — анекдоты. Вместо облигаций — криптоартефакты с высоким абсурдным коэффициентом.

Первыми отреагировали биржи.

На Галактической фондовой бирже появился новый инструмент — абсурдные фьючерсы. Контракты на поставку земного абсурда определённого объёма и калибра. Торги открывались каждый день в 10 утра по галактическому времени.

— Это безумие, — сказал аналитик, специализирующийся на нестандартных активах.

— Это рынок, — ответил его коллега. — Разница только в терминологии.

За абсурдными фьючерсами пришли абсурдные облигации. Их выпускали отделения ГНС. Купонный доход измерялся в кредитах, умноженных на абсурдный коэффициент. Чем смешнее была облигация, тем выше был её рейтинг.

Рейтинговые агентства ввели шкалу АСР — Абсурдный Суверенный Рейтинг. Планеты оценивали по способности производить качественный абсурд. Земля получила АСР-ААА. Высший балл. Комментарий: «Эмитент демонстрирует исключительную способность генерировать нестандартные мемы, сопровождаемые необъяснимыми реакциями у сотрудников налоговой. Рекомендуется к долгосрочным вложениям».

Разные цивилизации, узнав об абсурдных активах, начали закупать земной абсурд.

Сначала — как средство снижения собственного бюрократического стресса. У каждой были свои налоговые инспекции, формы и отчёты. У них тоже был риск выгорания. Абсурд оказался лучшим лекарством.

Цивилизация из системы Альфа-Центавра закупила партию мемов с собакой и подписью «Ничего не понятно, но мы работаем». Через месяц их инспекторы перестали жаловаться на головные боли. Через два — начали вставлять мемы в официальные отчёты. Начальство не возражало. У них, видимо, тоже прошли головные боли.

Цивилизация Бета-Лиры, известная своей дотошностью, приобрела лицензию на распространение теории Сеппянена. Они перевели её на свой язык, добавили комментарии про местные вихри и выпустили серию термосов с гравировкой «НГТ-0.1». Термосы продавались сразу вместе с напитком, который синтезировался из окружающей среды по мере необходимости. Напиток назывался «Вселенная в чашке». Бета-лирийцы пили его на утренних планерках. Планерки стали продуктивнее.

Цивилизация из системы Сириус подошла к вопросу системно. Они создали отдел «межзвёздных культурных обменов», который занимался исключительно закупкой земного абсурда. Мемы шли пачками. Короткометражки — контейнерами. Теории — целыми библиотеками. Сирианцы решили, что дешевле покупать абсурд, чем лечить сотрудников от профессионального выгорания. Оказалось, они правы.

6.

Абсурд стал инструментом «мягкой силы».

Цивилизации, которые первыми освоили земные мемы, получили преимущество в переговорах. Их делегаты улыбались. Их оппоненты — хмурились. Улыбка, как известно, располагает. Хмурость — настораживает. Договоры заключались быстрее. Конфликты — гасились на корню.

Нург рассказал об этом во время одного из сеансов связи.

— Вы используете наш абсурд для дипломатии? — спросил Волд.

— Мы используем вашу культуру, — ответил Нург. — Абсурд — это язык, на котором все говорят, но никто не понимает. Идеальный язык для переговоров.

— А если кто-то поймёт неправильно?

— Тогда мы отправим новый мем, — сказал Нург. — Наше производство тоже не стоит на месте.

Абсурд стал терапией.

В галактических госпиталях открылись кабинеты «абсурдотерапии». Пациентам показывали земные короткометражки, давали читать теорию Сеппянена и поили фирменной водой, добытой, как было указано в рекламе, из самого экологически чистого места — Озера Пантагрюэля (Нург при помощи кулера наладил её поставки с Луны маленькими бутылочками с этикеткой «Made on Earth»).

Результаты превзошли ожидания. Депрессия отступала. Тревожность снижалась. Пациенты, проходившие курс абсурдотерапии, возвращались к работе с улыбкой. Их отчёты становились короче. Формы — проще.

— Это не терапия, — заявил главный врач госпиталя на Бета-Лире. — Это чудо.

7.

Через месяц после запуска рынка абсурдных активов Нург вышел на связь с Волдом в приподнятом настроении. Уши стояли торчком — признак, который Волд научился распознавать как «хорошие новости».

— У меня для вас хорошее предложение, — сказал Нург. — Налоговая хочет заключить с Землёй отдельный договор.

— Какой? — спросил Волд.

— Нулевой протокол.

— Что это значит?

— Ваш оставшийся долг конвертируется в обязательство. Вы не платите кредитами. Вы платите абсурдом. Определённого объёма. Определённого калибра. Ежемесячно.

— Как товар? — спросил Волд.

— Как услуга, — поправил Нург. — Вы поставляете криптоартефакты на постоянной основе. Мы их больше не оцениваем по качеству, а только по количеству. Для нас так проще.

— А если мы не дотянем до нормы?

— Тогда вы досдаёте абсурд в следующем месяце. С процентами. Смешными.

— Смешными процентами? — переспросил Волд.

— Абсурдными, — уточнил Нург. — Чем нелогичнее и необъяснимее, тем меньше ставка. Мы это уже просчитали.

Волд задумался.

— Какой объём? — спросил он.

— На первое время — 10 000 единиц криптоартефактов в месяц. Одна единица — это либо один мем, либо одна минута короткометражки, либо одна страница теории, признанной нестандартной.

— А если мы произведём достаточное количество, но не смешное, что-то типа теории Сеппянена?

— Тогда это пойдёт в раздел НГТ. Там другие расценки, они даже выше. Но это уже не к нам, это к учёным. Вы начнёте зарабатывать. Вашего долга уже не будет.

Он улыбнулся.

— Вы теперь не просто планета. Вы — эмитент. Единственный признанный эмитент аккредитованного абсурда в галактике.

— И что это значит для нас? — спросил Волд.

— Это значит, что без вас галактическая экономика больше не будет прежней. Она будет слишком предсказуемой. Вы нужны ей как перец для еды, — сказал Нург. — А без смеха, как вы знаете, налоги становятся невыносимыми.

Волд сидел, не шевелясь. Он снял очки. Протёр их. Надел. Снова снял.

— Значит, долга нет? — спросил он.

— Нет, — подтвердил Нург.

— Совсем?

— Совсем.

— А что есть?

— Есть контракт. Ежемесячные поставки. Десять тысяч единиц абсурда. Классификаторы АБС и НГТ, возможно другие. Коэффициенты. Отчёты. Но это не долг. Это работа.

— Мы превратили налоги в работу? — спросил Волд.

— Я превратил ваши налоги в искусство, — сказал Нург. — А искусство, как известно, не облагается пошлиной. Во всяком случае, ваше — абсурдное и непонятное.

Он улыбнулся — не всеми рядами зубов, а почти по-человечески — и отключился.

8.

Протокол подписали через неделю. Волд поставил свою подпись после того, как Совет Безопасности единогласно одобрил проект договора. Нург также засвидетельствовал специальное примечание, на котором настоял Котопузов: «Абсурд поставляется по мере созревания. В случае недопоставки виноват недозревший источник. В этом случае временно разрешается поставлять ахинею, хрень, пургу и шнягу. Претензии не принимаются».

Нург, прочитав приписку, не стал возражать.

— Это абсурдно, — сказал он. — Значит, это в рамках протокола.

Земля получила статус единственного признанного эмитента аккредитованного абсурда. МААР стал официальным интерфейсом между земной культурой и галактической финансовой системой.

Котопузов приказал установить в холле Министерства электронное табло, на котором в реальном времени отображались курс абсурда, абсурдный коэффициент последних поставок и количество поставленного абсурда.

— Теперь это наш фондовый рынок, — сказал он. — Только вместо акций — мемы. Вместо дивидендов — списание долга.

— А вы не боитесь, что рано или поздно все наши меры приведут к перепроизводству абсурда? — спросили Котопузова журналисты.

— Приведут, — сказал Котопузов. — Но перепроизводство абсурда — это не кризис. Это праздник.

Через несколько дней генеральный секретарь ООН провёл большую пресс-конференцию. Чтобы вместить всю прессу, пришлось проводить мероприятие на улице под открытым небом.

— Нашего долга больше нет, — сказал Волд.

Над собравшейся толпой повисла тишина. Такая тишина, в которой слышно, как где-то далеко, над Женевой, чёрная сфера, наверное, удивилась.

— Как это — нет? — переспросил кто-то.

— А вот так. Мы больше не должны никому галактических кредитов. Мы должны поставлять абсурд. Это другая форма обязательств. Не финансовая, а скорее культурная.

— Но цифры? Миллиарды кредитов, — не унимались журналисты. — Баланс? Отчётность?

— Всё перенесено в Нулевой протокол, — сказал Волд. — Наш долг полностью обнулён. Вместо него — контракт. Мы справимся.

— Мы действительно справимся? — переспросили его.

— Мы уже справились, — подтвердил Волд. — Наш абсурд признан платёжеспособным по всей галактике. Наши мемы — ликвидными. Наши теории — ценными. Мы больше не должники. Мы — поставщики.

Он помолчал.

— И мы единственные в своём роде. Во всей галактике.

9.

Земля справилась.

Не с помощью оружия. Не с помощью технологий. Не с помощью дипломатии в её классическом понимании. А с помощью абсурда.

Долг, который висел над планетой почти полтора года, который заставлял людей просыпаться в холодном поту и пересчитывать собак, который привёл к созданию Конституции, которую никто не понимал, и валюты, которая пахла мемами, — этот долг перестал существовать.

Теперь было обязательство. Контракт. Десять тысяч единиц абсурда в месяц. И Земля могла их выполнять. Потому что абсурда у неё было в избытке. Абсурд был её природным ресурсом. Её нефтью. Её золотом. Её надеждой.

Чёрная сфера всё ещё висела над Женевой. Но теперь она не давила. Она была не палачом, а заказчиком. Большим. Чёрным. Молчаливым. Но заказчиком.

Волд стоял у окна. Смотрел на чёрную сферу.

— Мы справились, — сказал он.

— Справились, — ответила Эстер.

— Как вам кажется, они когда-нибудь поймут, что мы им продаём?

— Не поймут, — сказала Эстер. — В этом и смысл. Если поймут, перестанут смеяться. А если перестанут смеяться — перестанут покупать.

— Значит, наша задача — чтобы они никогда не поняли.

— Да. Наша задача — чтобы им было непонятно, — поправила Эстер. — А смешно им или нет — это уже их дело.

Волд кивнул.

— Тогда будем поставлять абсурд. Пока они нас не понимают, мы живы.

Он отвернулся от окна.

За его спиной чёрная сфера висела на том же месте. Но теперь — не как угроза. Как контрагент. Как партнёр. Как напоминание о том, что иногда, чтобы спасти планету, достаточно одного финна с термосом и полутора лет всеобщего недоумения.

Эстер вышла. Волд остался один.

На столе лежал Нулевой протокол. Тонкий. Скупой. Без 37 миллионов страниц приложений. Без голограмм и подписей на шумерском.

Волд открыл его. Перечитал последний абзац:

«АКТ № ГНС-ЗМ-2647
о погашении обязательств Планеты Земля перед Галактической налоговой инспекцией.
Настоящим подтверждается, что долг Планеты Земля перед Галактической налоговой инспекцией считается полностью погашенным на условиях контракта на поставку абсурда.
Обязательства сторон определены контрактом на поставку абсурда. Споры рассматриваются в порядке, установленном базовым классификатором АБС-0.1. Решения окончательны. Апелляции не принимаются, поскольку апелляции признаны абсурдными.
Документ имеет полную юридическую силу с момента подписания.»

Волд закрыл протокол и улыбнулся.

Впервые за полтора года. Не потому, что так надо. Не потому, что так принято. А потому, что весь абсурд, который они производили, они производили серьёзно и очень ответственно.
Глава 25 Мета-абсурд
1.

Всё вернулось на круги своя — почти так же, как в тот день два года назад, когда Волд сидел в кабинете с кружкой кофе и получил первое письмо от Галактической налоговой инспекции. Тогда кофе уже успел остыть, таймер методично отсчитывал секунды до катастрофы, а над Землёй нависала угроза.

Теперь всё выглядело почти так же, но иначе: кофе был горячим, таймер молчал, а над планетой висел не приговор, а контракт. Разница казалась формальной, почти бюрократической, если бы не одна деталь.

Тогда в дверь постучали.

Теперь — нет.

Эстер просто ворвалась.

С планшетом в руке. С лицом, которое Волд научился распознавать как «что-то случилось, и это не входит в наши планы».

— Андерс, — сказала она. — Нам пришло письмо.

Волд поднял голову. Снял очки. Протёр их. Надел.

— От кого?

— Галактический арбитражный суд.

— Мы с ними не работаем, — сказал Волд спокойно. — У нас есть Нург. У нас есть Нулевой протокол. У нас есть контракт.

— Они говорят, что это не имеет значения, — сказала Эстер. — Они говорят, что абсурд как средство платежа должен облагаться пошлинами и регулироваться как стратегический ресурс.

— Какой ещё стратегический ресурс?

— Мы и наш абсурд, — сказала Эстер. — Они хотят нас контролировать.

Волд поставил кофе. Неужели всё опять?

2.

Письмо было длинным. Официальным. С голограммами. С подписями. С печатями, которые, казалось, прожигали бумагу.
Волд быстро пробежал текст глазами. Его опытный взгляд человека, перевидевшего за карьеру тысячи документов — от договоров аренды до уставов ООН — выхватил самое важное, то что другие могли пропустить в ворохе вводных фраз и ссылок на утраченные приложения.

«Галактический арбитражный суд, действуя в соответствии с межзвёздным правом и во исполнение своей миссии по обеспечению справедливости в вопросах, не урегулированных налоговым законодательством, настоящим уведомляет:

— абсурд как средство платежа подлежит обязательному декларированию;
— все операции с криптоартефактами облагаются пошлиной в размере 0,00000000000000001% от абсурдной стоимости;
— Галактическая налоговая инспекция не имеет исключительных прав на регулирование абсурда, поскольку абсурд выходит за рамки налоговых отношений.

Суд позиционирует себя как разумную альтернативу существующей системе учёта, гарантирующую, что ни одна цивилизация не сможет монополизировать право на абсурд».

— Разумная альтернатива, — прочитал Волд вслух. — Они, видимо, хотят поставить под контроль саму возможность смеяться над их системой.

— И над налогами, — добавила Эстер.

— Наш абсурд в опасности, — сказал Волд.

3.

Волд немедленно связался с Нургом. Тот выглядел уставшим. Уши висели. Мантия была слегка помята.

— Вы видели? — с ходу спросил Волд.

— Видел, — сказал Нург.

— Что вы можете сделать?

— Ничего, — сказал Нург. — Это не моя юрисдикция. Я налоговый консультант. Арбитражный суд — это другая инстанция. Они занимаются тем, что не вписывается в налоговые категории.

— Абсурд — это же ваша категория, — сказал Волд. — Вы ввели АБС-0.1. Вы создали классификатор.

— Мы создали классификатор для учёта, — сказал Нург. — А они хотят регулировать само право производить абсурд. Это политика. Это философия. Это… я не знаю. Но это уже не просто налоги.

— И вы не можете вмешаться?

— Я могу только посочувствовать, — сказал Нург. — И могу сказать, что вы правы. Но это не поможет.

Он помолчал.

— Есть ещё кое-что.

— Что?

— Суд позиционирует себя как разумную альтернативу. Они считают, что налоговая слишком мягка к вам. Что абсурд нужно не просто учитывать, а ограничивать. Чтобы он не распространялся бесконтрольно.

— Это как? — спросил Волд.

— Это как цензура, — сказал Нург. — Но оформленная юридически. Вы смеётесь над системой. Они хотят, чтобы вы смеялись по правилам.

— По чьим?

— По галактическим, — сказал Нург. — Других у нас нет. Боюсь, что этот бой мы заведомо проиграем.

— У меня есть ещё один вопрос, — сказал Волд. — Не к суду. К вам.

— Какой? — спросил Нург.

— Мы выплатили долг. Мы стали поставщиками абсурда. Наша культура влияет на галактику. Но мы до сих пор не часть галактики.

— Что вы имеете в виду? — спросил Нург.

— А то, — сказал Волд. — У вас есть технологии, которые нам даже не снились. Знания. Медицина. Энергетика. А мы получаем только списанные долги и новые угрозы.

— Вы правы, — сказал Нург. — Вы платите налоги. Вы стали эмитентами абсурда. Но доступа к галактическим технологиям у вас нет. Вы хотите знать, почему я или кто-то ещё не делюсь с вами знаниями?

— Да, — сказал Волд. — Вы нам помогали. Вы рисковали своей репутацией. Вы сделали для нас больше, чем кто-либо. Но вы не делились технологиями. Почему?

Нург помолчал. Потом сказал:

— Потому что я не мог.

— Не могли? Или не хотели?

— Не мог, — сказал Нург. — Понимаете, доступ к технологиям — это не подарок. Это членство. А членство даётся только тем, кто признан частью галактического сообщества.

— А мы не признаны?

— Вы были признаны сначала как должник, — сказал Нург. — Потом как поставщик. Но не как равный. Это требует процедуры. А процедура…

— Долгая, — сказал Волд. — Я знаю.

— Очень долгая, — подтвердил Нург. — И сложная.

— Вы могли бы нам помочь? — спросил Волд.

— Мог бы, — сказал Нург. — Но это не входило в мою компетенцию. Я налоговый консультант, а не лоббист.

— А сейчас? — спросил Волд.

Нург улыбнулся. Не всеми рядами зубов, а почти по-человечески.

— Сейчас — другое дело. Вы задали вопрос. Я услышал. Мне это интересно.

— Почему? — спросил Волд.

— Потому что вы — единственная цивилизация, которая заставила налоговую изменить свои регламенты, — сказал Нург. — Вы заслужили больше, чем просто списанный долг.

— И что вы можете сделать?

— Я могу подать запрос, — сказал Нург. — О признании Земли полноправным членом галактического сообщества. С правом доступа к технологиям. С правом голоса.

— Это возможно? — спросил Лю Вэй.

— Всё возможно, — сказал Нург. — Если знать, какие пункты кодекса применить. У меня есть кое-какие соображения. Но они потребуют времени. И новой апелляции. И новых порций абсурда.

— Мы справимся, — сказал Волд. — У нас абсурда много.

— Знаю, — сказал Нург. — Потому и соглашаюсь.

Он кивнул.

— Я пока подготовлю процедурные документы для налоговой.

— А что с судом? — спросил Волд.

— Суд подождёт, — сказал Нург. — Пока они будут спорить о пошлинах, мы проведём признание. Это называется «дипломатический обход». Сложная процедура. Но я её знаю.

— Вы полны сюрпризов, — сказал Волд.

— Я полон знаний, — поправил Нург. — Это куда полезнее в нашей ситуации.

Он отключился.

4.

Волд собрал экстренное заседание. Группа Войнича. Руководство МААР. Лю Вэй. Коэн. Вебер. Котопузов. Сеппянен. Мерсье. Физики. Философы. Психиатры. Даже такса Шао, которую принесли на руках, потому что она спала и не хотела просыпаться. Заседание в таком составе не проводилось уже более полугода — с момента подписания Нулевого протокола.

— Коллеги, — сказал Волд, — я собрал вас, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие.

— К нам едет ревизор? — спросил Котопузов.

— Нет. Но у нас новая проблема.

— Какого рода? — спросил Лю Вэй.

— Философско-юридическая, — сказал Волд. — Галактический арбитражный суд хочет обложить пошлиной наш абсурд.

— Пошлиной? — переспросил Котопузов. — Мы — молодая цивилизация. Мы только что избавились от долга, а теперь на нас вешают новые? Что это за налог?

— Не совсем налог, — сказал Волд. — Они говорят, что абсурд — это стратегический ресурс. Его нельзя продавать без контроля.

— Абсурд — это культура, — сказал Мерсье. — Культуру нельзя контролировать. Её можно только запрещать или разрешать. Контроль убивает культуру.

— Они это знают, — сказал Волд. — Потому и хотят контролировать. Чтобы убить.

— Чтобы упорядочить, — поправил Лю Вэй, который был оповещён первым и уже успел ознакомиться с письмом и новыми требованиями. — Они считают себя разумной альтернативой налоговой.

— Налоговая хотя бы понимала, что не понимает, — сказал Коэн. — А эти думают, что понимают. Это страшнее. Я думаю, наши юридические монстры здесь будут бесполезны.

5.

Котопузов долго молчал. Потом встал. Подошёл к доске. Написал крупными буквами:

МЕТА-АБСУРД

— Простой экспорт мемов больше не работает, — сказал он. — Против суда нужен новый уровень абсурда.

— Какой? — спросил Лю Вэй.

— Мета-абсурд, — повторил Котопузов. — Абсурд, который ломает саму логику юридических категорий.

— Это как?

— Это примерно как отправить в суд форму, которую нельзя заполнить, — сказал Котопузов. — Потому что в ней нет такой графы, но есть пункт «указать невозможное» — строго в установленной форме.

— Или заполнить, но так, что они не смогут её прочитать, — добавил Мерсье. — Как Рукопись Войнича.

— Или как наш Университет, — сказал Сеппянен, который задумчиво молчал до этого. — Они могут запретить знания. Но они не могут запретить чай. И термос. И вихрь.

— Потому что чай — это не абсурд? — спросил Волд.

— Потому что чай — это метафора, — сказал Сеппянен. — А метафору нельзя обложить пошлиной. Она не имеет стоимости, пока её не объяснят. А объяснять мы не будем.

— Мы вообще ничего не будем им больше объяснять, — сказал Котопузов. — Мы будем создавать. А они пусть разбираются.

6.

Новая стратегия родилась за три часа.

Она была проста: не сопротивляться. Не спорить. Не доказывать. А производить абсурд в таких объёмах и такой сложности, чтобы Арбитражный суд захлебнулся в собственных процедурах.

— Мы отправим им теорию, которая отрицает саму возможность регулирования, — сказал Котопузов. — И приложим к ней комментарий, что комментарий не требуется.

— Мы отправим мемы, которые смеются над пошлинами, — сказал Мерсье. — И укажем, что смех не облагается налогом по определению.

— Мы отправим пустую страницу, — сказал Сеппянен. — И скажем, что это метафора и наш официальный ответ в соответствии с Конституцией. Пусть сами догадаются, чего именно мы хотели сказать.

— А если они не догадаются? — спросил Волд.

— Тогда мы отправим ещё одну пустую страницу, — сказал Котопузов. — С припиской: «Это вторая метафора».

Волд посмотрел на всех. На физиков. На философов. На таксу Шао, которая проснулась и зевнула.

— Значит, мы снова готовимся к войне? — спросил он.

— К войне за право на абсурд, — сказал Котопузов. — Как фундаментальную свободу.

— И как валюту, — добавил Коэн.

— И как терапию, — добавил Мерсье.

— И как способ не сойти с ума, — добавил Сеппянен.

Волд кивнул.

— Тогда работаем, — сказал он.

7.

— Они не знают, с чем связались, — сказал Лю Вэй.

Все повернулись к нему. Лю Вэй редко вмешивался в споры. Он предпочитал сначала слушать. Все затихли, так как мнение этого специалиста давно можно было сравнить только со словами Оракула.

— Они думают, что абсурд — это ресурс, продолжил Лю Вэй.

— А абсурд — это способ мышления, — сказал Котопузов.

— Именно, — кивнул Лю Вэй. — А способ мышления нельзя контролировать. Его можно только понять или не понять. Принять или отвергнуть. Но контроль над мышлением — это иллюзия.

— И что нам это даёт? — спросил Волд.

— Это даёт нам юридический план, — сказал Лю Вэй. — Они хотят обложить пошлиной абсурд как ресурс. Но абсурд — это не ресурс. Это деятельность. Это процесс. Это отношение к миру.

— Вы предлагаете оспорить саму категорию? — спросил Коэн.

— Я предлагаю доказать, что абсурд не может быть ресурсом по определению, — сказал Лю Вэй. — Ресурс конечен. Абсурд — бесконечен. Ресурс можно исчерпать. Абсурд — нельзя. Ресурс можно измерить. Абсурд — можно, но каждая новая единица измерения меняет саму шкалу.

— Это как с числом Пи, — сказал Котопузов. — В одной системе оно равно 3. В другой — 4. В третьей — оно иррационально.

— А в четвёртой — равно чайнику, — добавил Сеппянен.

— И озеру, — добавил Мерсье.

— Именно, — сказал Лю Вэй. — Поэтому мы подадим иск. Не в Арбитражный суд. В Галактическую палату по культурным и судебным ценностям.

— А такая существует? — спросил Волд.

— В галактике наверняка существует всё, что можно только представить, — сказал Лю Вэй. — Но если нет, мы её создадим. Это и будет наш мета-абсурд. Мы сразу оспорим право Арбитражного суда регулировать то, что они не могут определить в вышестоящей инстанции.

— И сколько это займёт времени?

— Не знаю, — честно сказал Лю Вэй. — Но пока они будут заняты этим вопросом, мы будем продолжать поставлять абсурд. Без всяких правил и ограничений. Ресурс можно нормировать. Но мышление нормируется только тогда, когда оно перестаёт быть мышлением. Когда оно становится идеологией.

— А мы ещё не стали идеологией? — спросил Мерсье.

— Мы стали способом выживания, — сказал Лю Вэй. — Это другое. Идеология требует догм. А у нас есть только вода из озера и термос.

— И собака, — добавил Котопузов.

— И собака, — согласился Лю Вэй. — Которая, возможно, вообще не существовала.

— Или существует только в нашем воображении, — сказал Сеппянен.

— Или и то, и другое, — сказал Лю Вэй.

Он взял планшет, соединённый с экраном, открыл новый документ и напечатал заголовок:

«Иск о неправомерности отнесения абсурда к категории стратегических ресурсов ввиду его нематериальной, неисчерпаемой и самовоспроизводящейся природы»

— Это наш новый криптоартефакт, — сказал он. — Только теперь не для налоговой. Для суда. На основе нашей Конституции.

— А если они прочитают и не поймут?

— Тогда они вынуждены будут признать, что некомпетентны в вопросах абсурда. А некомпетентный суд не имеет права выносить решения.

— И что тогда?

— Тогда мы предложим им пройти курс абсурдотерапии, — сказал Котопузов. — У нас есть лицензия. Нург же оформил.

В зале засмеялись. Нервно. Устало. Но искренне.

8.

За окном смеркалось. Женева готовилась к ночи. Чёрная сфера висела на том же месте.

Но теперь она была не одна.

Где-то далеко, в межзвёздном пространстве, возможно, готовилась в гости другая сфера. С колоннами. С флагами. С амбициями.

Галактический арбитражный суд готовился к битве. Он ещё не знал, что проиграет.

Не потому, что Земля сильнее. А потому, что Земля абсурднее. А абсурд, как известно, не подчиняется правилам. Он подчиняется только настроению. А настроение — это то, что нельзя зарегулировать заранее.

И вот, когда все счётчики точности молчали, когда протоколы вежливо смирились и даже роботы наконец уснули под тяжестью логики, Земля вздохнула — не по расписанию и не по уставу, а просто потому, что ей так захотелось. В этот вздох поместились и дождь из бумажных самолётиков, и мосты, начавшие смеяться, и забытьё всех планов на завтра. Люди смотрели и понимали: можно было начать войну, выстроить небоскрёбы и даже повернуть реки вспять, но никто не мог приказать себе радоваться, плакать или танцевать под дождём в три часа ночи. Это не подчинялось никакому классификатору. Потому что абсурд, которым они теперь торговали, оказался не ресурсом, который можно добывать, учитывать и облагать пошлиной, а самой настоящей свободой — которую невозможно ни измерить, ни продать, ни запретить.

Волд стоял у окна. Смотрел на сферу.

— Начинается наша вторая кампания, — сказал он.

— За право на абсурд, — сказала Эстер.

— За право оставаться собой, — поправил Волд.
Эпилог. Мир, который закрыл счёт
1.

Чёрная сфера на орбите не изменилась. Она всё так же висела на месте, не отражая свет, не излучая тепла, не реагируя на зонды. Но в Министерстве Абсурда давно перестали ждать от неё внешних изменений. Изменения происходили внутри — в архивах ГНС, в отчётах Нурга, в головах инспекторов, которые уже не могли заполнить форму без улыбки.

Неожиданно, спустя три дня после экстренного заседания Группы Войнича, пришёл ответ.

Не сигнал. Не послание. Не голос.

Ответ пришёл как пакет данных, выгрузившийся прямо в приёмный терминал МААР. Никакого предупреждения. Никакого запроса. Просто — файлы. Тысячи. Десятки тысяч. Структурированные, как библиотека, но собранные не по галактическому, а по земному принципу: с картинками, схемами, анимациями и даже музыкой, переведённой на язык, который земные компьютеры распознали без труда.

Нург вышел на связь через час после получения пакета.

— Вы получили посылку, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Получили, — ответил Волд. — Что это?

— Это… — Нург замялся. — Это ответ на мой запрос. На ваши криптоартефакты. Но не просто ответ.

— А что?

— Это всё, — сказал Нург. — Всё, что мы знаем о том, как устроена реальность. Всё, что мы накопили за миллионы лет.

— Но как такое возможно?

— Я уточнил у Арбитражного суда некоторые процедурные моменты, — сказал он. — По поводу классификации абсурда и его отличия от неабсурдных культурных объектов.

— И что? — спросил Волд.

— Они прислали ответ, — сказал Нург. — Длинный. С приложениями. С обоснованиями. С примерами.

— С примерами? — переспросил Лю Вэй, который сидел рядом.

— С примерами, — подтвердил Нург. — Им пришлось объяснить, что такое «абсурд» в их понимании. И чем он отличается от «неабсурда». А для этого — описать, как они измеряют абсурдность. А для этого — предоставить технологические спецификации.

— Технологические? — переспросил Волд.

— Ну да, — сказал Нург. — Чтобы измерить абсурд, нужны приборы. Чтобы объяснить, как работают приборы, нужны чертежи. Чтобы объяснить чертежи, нужны формулы. Всё логично.

— Они прислали чертежи? — спросил Лю Вэй.

— Да. Они прислали полный пакет технической документации, — сказал Нург. — В ответ на мой запрос об уточнении понятийного аппарата.

В комнате повисла тишина.

— Они что, не понимают, что сделали? — спросил Волд.

— Не знаю, — сказал Нург. — Но они не могут признать, что понимают. Потому что если признают — значит, они добровольно передали вам технологии. А это вне их компетенции.

— А если не признают?

— Тогда они вынуждены считать, что передали вам юридическое разъяснение, — сказал Нург. — К которому приложены технические материалы. Как иллюстративный материал. Кто ж виноват, что иллюстративный материал оказался настолько подробным?

— Но как вам удалось провернуть такое? — спросил Волд.

— Ничего сложного. Я просто уточнил, — сказал Нург. — Чем абсурд отличается от неабсурда. Суд сам решил, что для этого нужно описать всю цепочку измерений. Я не возражал.

Он улыбнулся. Не всеми рядами зубов, а почти по-человечески.

— Иногда лучший способ получить технологию — это спросить у бюрократа определение термина. Бюрократы любят определения. Они готовы расписывать их на сотнях страниц. И прикладывать всё, что сочтут нужным.

Нург отключился. Волд связался с МААР. На экране возникло озадаченное лицо Савелия Котопузова.

Он молчал.

— Сколько? — спросил Волд. — Сколько информации?

— Сорок четыре терабайта, — сказал Котопузов. — Но дело не в объёме. Дело в содержании.

Он помолчал. Потом добавил:

— Они прислали нам недостающие страницы. Всё, что мы искали. Всё, чего у нас не было. Всё, о чём мы только догадывались — и даже то, о чём не догадывались. Нам потребуется хотя бы несколько дней, чтобы бегло прочитать ответы на вопросы, которые мы не умели задать. И понять карты, которые мы никогда не видели.

2.

Пакет разбирали три дня. Штабом по изучению поступивших материалов стал Университет Абсурда.

Профессор Сеппянен почти не спал всё это время. Он сидел, разложив перед собой распечатки — те самые листы с формулами, но теперь густо испещрённые его пометками на полях. Пометки были самыми разными: числа, символы, калибровки, короткие выкрики понимания, зачёркивания и поспешные уточнения. Отдельной стопкой лежали константы — как известные на Земле, так и совершенно новые, — и все они были заданы с пугающей точностью, до миллиардных долей.

— Как ваши дела, Арво? — спросил Котопузов, заглянув к профессору.

Он и сам не терял времени даром. Пока Сеппянен утопал в формулах, Котопузов перерывал сопутствующие материалы, сопоставлял фрагменты, выискивал закономерности там, где на первый взгляд был лишь хаос. В его планшете теперь царила своя, особая система: схемы, пометки, обрывки гипотез и список разрозненных наблюдений, которые постепенно складывались в цельную картину. Он не понимал формул так, как Сеппянен, но зато безошибочно чувствовал, какие из них ведут куда-то дальше, а какие — лишь создают видимость глубины.

— Это не просто ответ, — сказал Сеппянен, не отрываясь от бумаг. — Это учебник. Учебник по устройству Вселенной, написанный на языке, который мы только начали понимать.

— И что там? — тихо спросил Котопузов.

— Всё, — ответил Сеппянен. — Абсолютно всё.

Он начал перечислять, и с каждым словом голос его становился всё более сосредоточенным:

— Теория дискретного пространства-времени. Полная. С выводами, доказательствами и экспериментальными подтверждениями.

— Уравнения состояния Абсолютного Кинетического Поля. Те самые, которые я только предполагал. Здесь — точные значения. Без приближений.

— Таблица всех уровней реальности. Не просто числа — описание того, что находится на каждом уровне: поля, частицы, силы, структуры.

— Формулы перехода между уровнями. Как подняться от атома к человеку. Как спуститься от человека к кварку. Как сделать шаг вверх — к звёздам.

— Квантовая механика на L-решётке. Без бесконечностей. Без расходимостей. Без перенормировок. Только чистая геометрия.

— Теория всего. Не метафора. Полная, самосогласованная теория, объединяющая гравитацию, квантовую механику и космологию. В одной формуле.

Он наконец поднял глаза.

— И всё это — в нашей системе единиц. В нашей системе координат. В наших терминах. Они перевели всё на наш язык. Чтобы мы могли понять.

Котопузов медленно опустился на стул. Ноги его не слушались.

— Это… это же…

— Революция, — спокойно сказал Сеппянен. — Не постепенная. Не эволюционная. Мгновенная. Мы только что перепрыгнули через тысячелетие.

3.

Сначала состоялось расширенное экстренное заседание Группы Войнича и МААР — узкий круг: те, кто разбирался в абсурде, технологиях, формулах и математике.

Волд открыл заседание в непривычной тишине. Обычно здесь спорили, перебивали, доказывали. Сегодня — молчали. Потому что перед ними на столе лежал пакет из 44 терабайтов знаний. Ответы на вопросы, которые человечество задавало себе тысячи лет.

— Докладывайте, — сказал Волд, обращаясь к светилу мировой науки.

Сеппянен встал. Он выглядел уставшим, но глаза горели.

— Господа, — сказал он. — То, что мы получили, не имеет аналогов в истории человечества. Это не просто информация. Это ключ.

Он включил проектор.

— Первое. Шкала 26 уровней. Мы только догадывались о том, что такие уровни существуют и они строго регламентированы. Теперь у нас есть полное подтверждение. Каждый уровень — это не просто размер. Это качественный переход.

Он вывел на экран таблицу.

— Это не просто таблица размеров, — сказал Сеппянен. — Это карта. Карта реальности. Теперь мы знаем, куда идти.

— Второе, — продолжил он. — Формула L(n, d, B) = H;; ; B ; 137;;;.

Он вывел её на экран.

— Эта формула — не приближение. Это закон. Она описывает всё: от размера протона до расстояния до галактик. От энергии кванта до массы звезды.

— И что она значит? — спросил Лю Вэй.

— Она значит, что реальность дискретна, — сказал Сеппянен. — Что нет бесконечно малых. Нет бесконечно больших. Есть только 26 уровней. И шаг между ними — 137.

Он переключил слайд.

— Третье. Теория АКП. Абсолютное Кинетическое Поле. Среда, из которой возникает пространство-время. Галактики — не просто скопления звёзд, а вихри этой среды. Тёмная материя — не частицы, а разреженные зоны в этих вихрях.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс Коэн, — что тёмной материи не существует?

— Она существует, — сказал Сеппянен. — Но не как вещество. Как структура. Как движение. Как вихрь. И теперь мы знаем, как её описывать.

Он открыл следующий файл. Там были уравнения. Десятки уравнений. Но все они сводились к одному — к тому, что уже было на доске.

— Четвёртое, — сказал Сеппянен. — Таблица изотопов. Полная. Все возможные. Стабильные, нестабильные, те, которые мы ещё не открыли, и те, которые никогда не встретятся в природе, но могут быть созданы. Всё — через L-решётку.

— Сколько? — спросила Эстер.

— Десятки тысяч, — сказал Сеппянен. — Но главное не количество. Главное — принцип. Каждый изотоп — это устойчивая конфигурация в N-решётке. Теперь у нас есть точные формулы.

— И что это даёт? — спросил Волд.

— Это даёт новую химию, — сказал Сеппянен. — Новые материалы. Новые источники энергии. Новые способы синтеза. Мы сможем создавать элементы, которых нет в природе. Управлять материей на уровне, о котором раньше только мечтали.

Воодушевление в зале нарастало.

— Пятое, — сказал Сеппянен. — Квантовая механика на L-решётке.

Он вывел на экран знакомое уравнение Шрёдингера — и тут же показал его галактическую версию:

i d;/dt = (B ; 137;;) ; ;;

— Никаких бесконечностей, — сказал он. — Никаких расходимостей. Всё конечно. Всё сходится. Потому что пространство — не континуум, а решётка. А время — не река, а последовательность шагов.

— Это значит, — он повернулся к Коэну, — что квантовую механику можно решать точно. Не приближённо. Не численно. Аналитически. Для любых систем.

— Для любых? — переспросил Коэн.

— Для любых, — сказал Сеппянен. — От атома до чёрной дыры. От молекулы до галактики.

В комнате повисла тишина.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он.

— Понимаем, — сказал Коэн. — Это значит, что физика заканчивается. Начинается инженерия.

— Именно, — кивнул Сеппянен. — Мы больше не ищем законы. Мы их знаем. Теперь мы учимся применять.

Он помолчал. Потом вывел на экран одну строку:

S = ; d;x ;(-g) (R + L_AKP + L_решётка + L_наблюдатель)

— Шестое, — сказал Сеппянен. — Я назвал это Теорией всего. Это действие. Полное. Оно описывает всё. Гравитацию. Квантовые поля. Тёмную материю. Тёмную энергию. И даже наблюдателя.

— Наблюдателя? — переспросил Волд.

— Да, — сказал Сеппянен. — Потому что наблюдатель — не внешний элемент. Он — часть системы. Точка сборки. Точка, относительно которой всё измеряется.

Он повернулся к экрану.

— Теперь мы знаем, почему законы физики такие, какие есть. Потому что реальность построена вокруг человека. Не вокруг произвольной точки. А вокруг этой. 26 уровней. 137 шагов.

— Это… это же антропный принцип, — сказал Коэн.

— Не «принцип», — поправил Сеппянен. — Закон. Выводимый из уравнений. Доказуемый. Проверяемый.

— И что теперь? — спросил президент.

— Теперь, — сказал Сеппянен, — мы можем строить.

Он открыл ещё один файл. Там был план.

Не теория. Не гипотеза. А дорожная карта. Написанная уже им самим, разбитая по этапам, срокам и ресурсам.

— Они не просто дали нам знания, — сказал Сеппянен. — Они дали нам инструкцию. Как подняться на следующие уровни.

— Какие уровни? — спросил Лю Вэй.

— Следующие 12, — сказал Сеппянен. — Мы на 14-м. Осталось 12. До абсолютного предела.

Он начал перечислять:

— Уровень 15: управление ядерными силами. Синтез изотопов, которые не встречаются в природе. Новые материалы. Новые источники энергии.

— Уровень 16: управление кварками. Прямое манипулирование протонами и нейтронами. Сборка атомов «с нуля».

— Уровень 17: управление пространством-временем. Искривление метрики без гигантских масс. Первые шаги к варп-двигателям.

— Уровень 18: межзвёздные перелёты. Не за тысячи лет, а за месяцы. Не на химических двигателях, а на резонансах L-решётки.

— Уровень 19 и выше: полноценный контакт с другими цивилизациями. Выход в галактическую сеть. Вступление в Реестр.

— Сколько времени это займёт? — спросил Волд.

— Не знаю, — честно сказал Сеппянен. — Но теперь у нас есть карта. Раньше мы шли вслепую. Теперь мы знаем, куда идти.

Волд сидел молча. Он смотрел на экран, где горела формула. Потом перевёл взгляд на профессора.

— Значит, мы получили всё? — спросил он.

— Всё, — кивнул Сеппянен. — Осталось только применить.

— И не испугаться, — сказал Котопузов.

Волд встал.

— Тогда работаем, — сказал он. — Университету Абсурда нужно запустить новую программу. Название — «Галактические знания». Задача — перевести, осмыслить, применить. В кратчайшие сроки.

— А бюджет? — спросил Сеппянен.

— Бесконечность, — сказал Волд. — Теперь мы не ограничены. Нам только что подарили Вселенную.

Он посмотрел на Сеппянена.

— Вы справитесь?

— Справимся, — сказал Сеппянен. — У нас есть теория. У нас есть подтверждение. У нас есть карта.

Он взял свой старый потёртый термос, который всё это время стоял на столе. Потряс. Внутри что-то плескалось.

— И у нас есть вода, — добавил он. — Из озера. Которая пахнет хлебом.

— Это важно? — спросил Волд.

— Это самое важное, — сказал Сеппянен. — Потому что хлеб — это жизнь. А жизнь — это не формулы. Это то, ради чего формулы существуют.

Он отпил глоток.

Все молчали.

Потом Волд сказал:

— Ну что, господа, пора за работу.

4.

Через два дня после того, как Группа Войнича и МААР наметили первые шаги и план действий, Волд созвал экстренное заседание Совета Безопасности ООН в Женеве.

Повестка была сформулирована так, чтобы никого не испугать раньше времени:

«О результатах юридического запроса, направленного в Галактический арбитражный суд, и их возможных последствиях для международной безопасности и технологического развития человечества».

Эстер, готовившая документы, спросила Волда:

— Вы уверены, что не хотите написать «Мы получили инопланетные технологии и нужно решить, что с ними делать»?

— Уверен, — сказал Волд. — Политики должны бояться формулировок, а не правды. Правду они всё равно не поймут. А формулировки — поймут. И испугаются.

— Чего именно?

— Того, что кто-то получит больше, чем они, — сказал Волд. — Это единственное, что их по-настоящему волнует.

Зал Совета Безопасности был заполнен до отказа. Постоянные члены — США, Россия, Китай, Великобритания, Франция. Приглашённые — Германия, Япония, Индия, Бразилия, ЮАР, Нигерия. Плюс представители Группы Войнича и МААР — без права голоса, но с правом слова. Плюс один психиатр — «для мониторинга эмоционального состояния делегатов».

Лю Вэй сидел во втором ряду. Котопузов — рядом с ним, с яблоком, которое он так и не надкусил. Сеппянен — с термосом, который он поставил на пол, потому что на столах не хватало места. Мерсье — без привычного берета, который он снял «в знак траура по здравому смыслу».

Волд открыл заседание. Он стоял за трибуной, под глазами — тени, в голосе — усталость человека, который за последние три года привык сообщать плохие новости. Но на этот раз новости были не плохими. Они были странными.

— Коллеги, — сказал он. — Три дня назад Галактический арбитражный суд прислал ответ на запрос, направленный нашим консультантом Нургом. Мы ожидали юридических разъяснений по поводу классификации абсурда. Мы получили…

Он сделал паузу. Посмотрел на Лю Вэя. Тот кивнул.

— …мы получили пакет технической документации. Объёмом около пятидесяти терабайт. В нём — чертежи, формулы, расчёты, спецификации. Это технологии. Галактические. Те, о которых мы даже не мечтали.

В зале зашептались.

— Навигация без топлива, — продолжал Волд. — Гравитационная модуляция. Регенерация тканей. И многое другое, чего мы пока не смогли идентифицировать.

— Это шутка? — спросил представитель России.

— Это ответ на юридический запрос, — сказал Волд. — Суд хотел объяснить, как они измеряют абсурд. Для этого им пришлось описать технологическую цепочку измерений. А для этого — предоставить чертежи.

— И они случайно прислали всё это? — спросил представитель США.

— Они прислали это намеренно, — сказал Лю Вэй, поднимаясь с места. — Потому что без этих чертежей их собственное определение абсурда не имело бы смысла. Они не ошиблись. Они выполнили свою процедуру.

— И теперь эти технологии — наши? — спросил представитель Китая.

— Теперь они у нас, — сказал Волд. — Являются ли они «нашими» — это вопрос не технический, а юридический. И политический. Поэтому мы здесь.

— Но сначала мы проведём краткую презентацию, с чем имеем дело, — вмешался Котопузов. — Слово — профессору Сеппянену.

Сеппянен поднялся. Он не взял с собой бумаг. Не включил презентацию. Он просто встал перед Советом — уставший, небритый — и начал говорить.

5.

— Вы хотите знать, как устроен мир у них, — сказал он. — Я расскажу.

Он помолчал.

— Представьте себе лестницу. Длинную. У неё 26 ступенек.

— Самая нижняя ступенька — это порог химии. 10;;; метра. Там, где кончаются молекулы. Где привычные нам атомы перестают быть атомами. Где начинается первичная материя — та, из которой потом собирается всё остальное.

— Самая верхняя ступенька — это край нашей Вселенной. 10;; метров. Там, где кончается наблюдаемое пространство. Где начинается то, что мы не можем увидеть, — хаотическое поле, из которого, возможно, родился наш пузырь реальности.

— Между ними — 24 ступеньки. И на каждой — свой мир. Свои законы. Свои формы жизни. Свои цивилизации.

— Где находимся мы? — спросил кто-то из зала.

— Мы — ровно посередине, — ответил Сеппянен. — Ступенька номер 14, если считать снизу. Или номер 14, если считать сверху.

— Галактика живёт по принципу уровней, — продолжал он. — У них нет стран. Нет границ. Нет президентов. У них есть понимание того, на какой ступеньке они находятся. Они знают, что ниже их — те, кто ещё не дорос. Выше — те, кто уже прошёл их этап. И они не конкурируют. Не воюют. Не доказывают свой приоритет.

— Почему?

— Потому что для них конкуренция — это движение вбок. А надо двигаться вверх. Вся энергия, всё время, все ресурсы уходят на одно: на то, чтобы освоить следующий уровень и как можно быстрее перейти на него.

— А физика? — спросил представитель Финляндии. — Как они понимают физику?

— У них нет «законов природы», — сказал Сеппянен. — У них есть свойства уровней. Для нас: гравитация отдельно, квантовая механика отдельно, космология отдельно. Для них: всё это — одно и то же. Просто на разных ступеньках лестницы. На нижних — квантовая неопределённость, прыжки, вероятности. На средних — порядок, вещество, жизнь. На верхних — управление галактиками, искривление времени, память о будущем. И они не удивляются этому. Они это чувствуют. Как мы чувствуем холод или тепло. Для них физика — не наука. Это ощущение уровня.

— А что они знают такого, чего не знаем мы? — задал вопрос представитель США.

Сеппянен усмехнулся.

— Всё, — сказал он. — Но не потому, что они умнее. А потому что они старше. Миллионы лет. У них было время понять то, что мы только начинаем замечать.

— Например?

— Например, они знают, что времени нет. Есть последовательность шагов по лестнице. Каждый шаг — это «сейчас». Прошлое — это шаги, которые уже сделаны. Будущее — шаги, которые ещё предстоят.

— И они могут заглядывать в будущее?

— Нет, — сказал Сеппянен. — Но они знают, что будущее — не туман. Оно структурировано. Как лестница. Нужно просто понять, какая ступенька следующая, и сделать шаг.

— А религия? — спросил представитель Индии. — У них есть боги?

Сеппянен покачал головой.

— У них нет богов. Потому что боги появляются там, где есть страх перед неизвестным. А у них нет неизвестного. Есть непознанное. Но непознанное — это просто следующая ступенька. До неё нужно дойти. Они не молятся. Они учатся. Им не нужны утешения. Им нужны формулы. Им не нужны чудеса. Им нужны калибровки.

— Это звучит холодно, — заметил кто-то.

— Это звучит честно, — ответил Сеппянен. — Они не обещают рая после смерти. Они обещают следующую ступеньку при жизни.

— А как они относятся к нам? — спросил представитель Китая.

— Терпеливо, — сказал Сеппянен. — Как старшие братья к младшим. Мы для них — дети. Умные, талантливые, но ещё не знающие, куда идти. Мы открыли 14 уровней, но живём так, будто их нет.

— Почему?

— Потому что мы всё ещё спорим. О деньгах, о власти, о том, кто главный. Мы строим стены там, где нужно строить лестницы. Мы тратим время на войны, а нужно тратить его на понимание. Они не злятся на нас. Они ждут. Они знают, что мы повзрослеем. Потому что все цивилизации проходят через это. Это — ступенька. Наша ступенька.

— И что теперь? — спросил представитель России.

— Теперь, — сказал Сеппянен, — у нас есть карта. Мы знаем, куда идти. Мы знаем, что впереди — 12 ступенек.

— Первая — управление ядерными силами. Синтез изотопов, которых нет в природе.

— Вторая — управление кварками. Прямая сборка атомов.

— Третья — управление пространством. Искривление метрики без гигантских масс.

— Четвёртая — межзвёздные перелёты. Не за тысячи лет, а за месяцы.

— Дальше — больше. Вплоть до выхода в галактическую сеть. Вплоть до того, чтобы стать такими, как они.

Он помолчал.

— Мы не обязаны это делать. Но если не сделаем — мы останемся на 14-й ступеньке. Навсегда. А если сделаем шаг, то возврата назад уже не будет.

В зале было тихо.

— Вы верите в это? — спросил представитель России.

Сеппянен посмотрел на него. Потом на Волда. Потом на чёрную сферу за окном.

— Верю, — сказал он. — Не потому, что это красиво. А потому, что это работает. Формулы сходятся. Предсказания подтверждаются. Пакет, который мы получили, — не фантазия. Это знания. Проверенные. Подтверждённые. Ожидавшие нас тысячи лет.

— И главное, — он повысил голос, — главное не в том, что они знают больше. Главное в том, что это не требует платы. Они говорят: «Вот лестница. Идите. Мы ждём вас наверху».

Он сел.

В зале какое-то время стояла тишина.

6.

Представитель США поднял руку.

— Я хочу понять главное, — сказал он. — Мы получили доступ к технологиям, которые могут изменить всё. Но мы пока не знаем, как они точно работают. Мы не знаем, законно ли их использовать. И мы не знаем, что их суд предпримет, когда узнает, что мы их используем.

— Суд уже знает, — сказал Волд, поднимаясь. — В их сообщении говорится, что «технические материалы являются неотъемлемой частью разъяснения и не подлежат изъятию».

— То есть они разрешили нам их оставить?

— Они констатировали факт, — сказал Волд. — Разрешения они не давали. Но и запрета тоже. Юридически — это серая зона.

— Любимая зона нашей цивилизации, — заметил представитель Франции.

— Именно, — сказал Волд. — Поэтому я предлагаю не спрашивать какого-то дополнительного разрешения. А использовать. Но с умом.

— И с абсурдом, — добавил Мерсье.

В зале Совета Безопасности вспыхнули споры.

Представитель США требовал немедленно запатентовать все технологии — «чтобы не утекли к конкурентам и не могли использоваться без санкций Совета Безопасности».

Представитель Китая настаивал на совместном использовании, но с чёткими квотами и долями — «в соответствии с принципами равной, но дифференцированной ответственности».

Представитель России предложил сначала «всё как следует проверить, а то мало ли что эти галактические нам подсунули — может, они нас так и развели».

Представитель Великобритании выразил надежду, что технологии не повлияют на традиционные ценности и, в частности, на право пить чай в пять часов вечера.

Представитель Франции заявил, что технологии — это прекрасно, но главное — сохранить стиль. «Если мы будем летать на антигравитационных тарелках, но забудем, как правильно сворачивать круассан, — какой в этом смысл?»

Представитель Германии попросил слово для уточнения процедурных вопросов и не получил его, потому что все перебивали друг друга.

Представитель Японии молча листал Кодекс Войнича. Иногда поднимал глаза, но ничего не говорил. Его лицо выражало глубокую внутреннюю работу.

Представитель Бразилии предложил объявить технологии мировым достоянием человечества и раздать каждому бесплатно. Никто не поддержал.

Представитель ЮАР напомнил, что в прошлый раз, когда кто-то получал технологии, Африке достались только долги. «На этот раз, — сказал он, — мы хотим не технологии, а доступ к тем, кто их придумал. И к тем, кто их объяснит».

Представитель Индии призвал не торопиться. «У нас есть свой опыт работы с необъяснимыми вещами, — сказал он. — Сначала надо осознать, потом принять, потом уже использовать. Иначе получится, как всегда».

7.

Волд поднял руку, призывая к тишине.

— Коллеги, — сказал он. — Я предлагаю следующий простой план.

— Первое. Создать международную комиссию по изучению полученных технологий. Включить в неё учёных из всех стран-членов ООН. Без исключений.

— Второе. Продолжать поставки абсурда по Нулевому протоколу. Чтобы не дать суду повода усомниться в нашем добросовестном сотрудничестве.

— Третье. Объявить перерыв. Чтобы вы смогли ознакомиться с представленными документами. Мы получили технологии. Теперь нам предстоит научиться ими пользоваться. Не разрушив себя. Не поссорившись друг с другом. Не испугавшись суда.

— И не забыв, кто мы, — добавил Котопузов.

— И не забыв, кто мы, — повторил Волд. — Это самое сложное. Технологии меняют всё. А мы должны остаться собой.

Он помолчал.

— И последнее. Я покидаю пост генерального секретаря ООН и пост представителя человечества перед Галактической налоговой инспекцией.

В зале замерли.

— Это не эмоции, — сказал Волд. — Это мера предосторожности.

Тишина стала плотной, почти материальной.

— Все решения, которые мы сегодня принимаем, кем-то интерпретируются. Каждое слово, каждый жест, каждое колебание. Пока есть лидер — есть точка давления. Есть фигура, через которую можно управлять процессом. Или сломать его.

Он обвёл взглядом зал.

— Я больше не хочу быть этой фигурой.

Кто-то попытался возразить:

— Вы не можете просто…

— Могу, — спокойно перебил Волд. — Потому что это единственное абсурдное решение, которое не укладывается в их модели.

Он сделал паузу.

— Мы слишком предсказуемы. Мы спорим, делим, боимся, договариваемся. Всё это уже учтено. Всё это уже заложено в расчёты. Но есть одна вещь, которую мы почти никогда не делаем вовремя.

Он слегка усмехнулся.

— Мы редко отказываемся от власти добровольно.

В дальнем ряду кто-то тихо выдохнул.

— Если мы получили все галактические технологии, — продолжил Волд, — значит, оценивается не только результат. Оценивается выбор. И я хочу, чтобы у человечества был хотя бы один выбор, который не продиктован страхом, выгодой или привычкой.

Он снял значок с лацкана.

Металл тихо звякнул о стол.

— Теперь у них нет единой точки входа.

Он сделал шаг назад.

— Теперь вы — все вместе — и есть представитель.

В зале не было аплодисментов. Только растерянность. И, впервые за всё время, — неуверенность, которую невозможно было быстро оформить в протокол.

Волд направился к выходу. Двери открылись раньше, чем он подошёл.

Волд вышел и пошёл по коридору.

Где-то за его спиной, в зале Совета Безопасности, спорили. Кто-то требовал копии чертежей. Кто-то — гарантий. Кто-то — обещаний. Кто-то просто молчал и смотрел на пустой экран, на котором ещё минуту назад горели формулы, способные изменить всё.

Мир изменился. МААР по сути стал международным научным центром. Университет Абсурда — самым престижным вузом планеты. Чай «Сеппянен» продавался в каждом магазине. Термосы с гравировкой «НГТ-0.1» носили с собой даже те, кто никогда не читал теории кинетической конденсации.

Волд знал: они справятся. Потому что абсурда стало слишком много. Он был повсюду. В мемах. В фильмах. В научных статьях. В политических дебатах. В детских рисунках на асфальте.

Контролировать абсурд оказалось невозможно. Как невозможно контролировать ветер. Или дождь. Или улыбку.

Он, Андерс Волд ушёл с поста генерального секретаря ООН не потому, что проиграл. А потому, что понял: его миссия закончена. Долг списан. Технологии получены. Дальше — другой этап. Другие люди. Другие задачи.

Он вышел из здания. Снял очки. Спрятал их в карман.

Он шёл и улыбался.

И ему показалось, что где-то далеко, за океаном, перед Белым домом, собака открыла один глаз, посмотрела в его сторону и тоже улыбнулась.

Или просто зевнула.

Какая разница?