Синева в глазах

Исповедь будущего доктора

Я до сих пор не могу спокойно смотреть на трамвайные остановки. Особенно ранним утром, когда воздух серый и пустой, а люди стоят молча, каждый в своей тишине. Потому что однажды я стоял в нескольких шагах от двух людей, которые уже знали, что их сын умер. Но не знали, что это я держал их сына в руках, а потом нёс в морг его тело.

Но начну с начала. Иначе будет непонятно.

На первом и втором курсах медицинского института я подрабатывал медбратом в детской инфекционной больнице Воронежа. Днём — лекции, анатомия, запах формалина. Ночью — дежурство с шести вечера до семи утра. Дежурный врач отпускал меня на час раньше, чтобы я успевал на занятия.  Двадцатилетний мальчишка, за спиной медицинское училище, служба в рядах Советской Армии — я думал, что уже стою на пороге взрослой жизни. Что я почти врач.

Работа была знакомой. Выполнять назначения педиатров: раздавать таблетки, делать внутримышечные инъекции, носить по боксам бутылочки с кефиром и манную кашу. Дети лежали без родителей — инфекция, карантин. Разного возраста, от шести до двенадцати. Иногда их было человек десять. И каждый вечер я входил в палату с лотком,где лежали таблетки на листках бумаги с фамилиями .Позже делал     инъекции . Дети обступали меня  и  что-то говорили. Я не помню слов. Помню только, что в эти минуты их глаза становились какими-то странно синими, а окружающее — как будто мир терял цвет, оставляя только эту пронзительную синеву в глазах. Потом они замолкали и просто смотрели на меня. Молча. Долго. Так, что я выходил из палаты с чувством, которого не мог назвать. Я думал — показалось. Я думал — устал. Я тогда ещё не понимал, что дети, которые долго лежат одни, смотрят на тебя не как на медбрата. Они смотрят, как на единственного человека, который приходит.

Всё решил его величество случай. Моё последнее дежурство.

Было далеко за полночь.Дежурный педиатр, женщина лет сорока пяти, позвала меня в бокс:

— Поддержи мальчика , мне нужно ввести в вену антибиотик .

Ему шёл одиннадцатый год. Тяжёлый гнойный менингит,состояние ухудшалось с каждой минутой . Я сел на койку, прижал его к себе — он был лёгкий, горячий, как печка, и очень ослабевший,еле держал голову . Я чувствовал под своими руками, как в нём бьётся что-то маленькое и измученное. Доктор пыталась попасть в вену на голове, в области родничка. Вены уходили, прятались, как живые. Она пыталась снова и снова. Это длилось мучительно долго — так долго, что время перестало быть временем. И тут мальчик обмяк. Сердце остановилось.

Мы делали всё. Всё, чему нас учили, всё, что умели: реанимационные мероприятия. Но он ушёл из жизни.

Затем педиатр заполняла историю болезни , неровным врачебным почерком . А потом мне пришлось нести его тело в морг, который находился недалеко. Вниз по ступеням, в прозекторскую . Он был такой лёгкий, этот мальчик. И такой тяжёлый. Историю болезни я зажал под мышкой. Я нёс ребёнка, который ещё два часа назад смотрел на этот мир. И вот тогда, на этих ступенях, во мне что-то надломилось. Потом я узнал умное слово — психогенный перегруз. Сухое слово для того, что словами не передать. Для того, как пусто становится внутри, когда несёшь вниз по лестнице того, кого не смог удержать наверху.

По окончании дежурства я вышел на улицу ,опустошённый , в хмурое утро. Трамвайная остановка: серая, холодная и неприветливая . И на ней — мужчина и женщина. Я понял по обрывкам фраз: это были его отец и мать. Они тоже ждали трамвай.

И вот что поразило меня тогда — и поражает до сих пор. Они говорили  о бытовых вещах.  О том, как оплатить счета и что приготовить на ужин. Они не говорили о нём. О том, какой он был. Как смеялся. Как боялся уколов и не показывал этого. Как обещал, что скоро поправится и они пойдут в парк. Они не  говорили о своём сыне , будто его не существовало .

А я стоял в паре метров от них , слушал их разговор и молчал .  Я смотрел на них и думал: «Господи, если Ты есть, как Ты  допускаешь смерть детей ?» А потом вспомнил ту синеву в их глазах . И подумал: может, это и был Ты. Может, Ты смотрел на меня их глазами и ждал, что я что-то пойму. Не про уколы и не про кефир. Про то, что врач — это не только тот, кто знает, как лечить. Врач — это тот, кто остаётся, когда вылечить уже нельзя. Кто держит за руку. Кто несёт. Кто молчит рядом.

Я так и не стал тем доктором, который спасает всех. Такого доктора не существует. Но я стал тем, кто помнит. Каждое дежурство. Каждый бокс. Каждую синеву в глазах.

Мальчик, я не знаю твоего имени. Но я помню тебя. И пока я помню — ты есть.

Прости меня. И спасибо тебе.