Оленька

Санкт-Петербург, январь 2025 года

Я знала, что сегодня Зара приведёт Макса.

Она предупредила меня ещё утром. Сказала, что хочет познакомить нас, а заодно показать ему нашу работу.

— Ты его предупредила? — спросила я.

— О чём?

— Зарочка, не притворяйся.

— Предупредила.

— И как он?

— Сказал, что ему интересно.

Это было уже неплохо.

Зара вообще редко спрашивала, готов ли человек к тому, что она собиралась ему показать. Если считала что-то важным, предпочитала не откладывать.

О Максе я знала довольно много. Программист из Новосибирска. Много лет переписывался с Зарой. Приехал работать в фонд.

Четырнадцать лет они разговаривали, не зная, с кем именно разговаривают. Вернее, Зара теперь уже всё знала, а Макс узнал только вчера.

И собирался стать её мужем.

Точнее, Зара собиралась сделать его своим мужем.

Насколько я поняла, сам он ещё окончательно не согласился.

Вот это меня особенно интересовало.

;

Я доедала яблоко, когда услышала её голос.

— Мы рано. Сеанс в четыре тридцать.

Я повернулась.

Зара стояла в дверях мастерской. Рядом с ней — мужчина, который оказался даже немного выше моего Ильи.

Это было неожиданно.

К росту Ильи я привыкла с детства. Он у меня за два метра, и обычно все остальные мужчины рядом с ним кажутся невысокими.

А здесь было наоборот.

Макс оглядел мастерскую, потом посмотрел на меня.

Значит, вот он какой.

Я подошла к Заре и обняла её.

Потом повернулась к Максу.

Он немного замешкался.

Зара заметила.

— Смелее. К Оле я принципиально не ревную.

Принципиально!

Ну что ж.

Я шагнула к нему и обняла.

Он на секунду замер. Потом осторожно обнял меня в ответ.

Я наклонилась к его уху и шепнула:

— Голенькая. Оленька я.

Он рассмеялся.

Вот и познакомились.

Мы отстранились.

Я посмотрела ему в глаза.

Он тоже смотрел на меня.

Внимательно.

Не нагло, не испуганно. Просто разглядывал.

И я его разглядывала.

Очень хотелось понять, что Зара нашла в этом человеке.

Не потому, что сомневалась в её выборе. Я просто слишком хорошо знала свою подругу.

Зара могла годами интересоваться каким-нибудь человеком, восхищаться его интеллектом, спорить с ним ночами напролёт. А потом выяснялось, что она понятия не имеет, какого цвета у него глаза.

Но сегодня всё было иначе.

Она смотрела на Макса так, как я ещё никогда не видела.

И всё время улыбалась.

— Пойдёмте за ширму, — сказала я. — Пирожки ещё горячие.

;

Наш угол за ширмой я любила почти так же, как собственную мастерскую.

Он был устроен не сразу.

Большой круглый венский стол, стулья с гнутыми спинками, старинный диван с тёмно-оливковой кожаной обивкой. Всё это досталось нам от нескольких поколений студентов.

Стол когда-то собирались выбросить. Стулья давно шатались. Диван выглядел так, будто его забыли здесь ещё до революции.

Наши ребята всё восстановили.

Кто-то занимался деревом, кто-то кожей, кто-то фурнитурой.

Теперь мебель выглядела почти новой. Только красивее новой.

Один первокурсник как-то предложил передать всё это в музей.

Мы ему объяснили, что музей может подождать.

Нам самим нужны.

Был здесь и старый мойдодыр. От первоначального умывальника остались тумба, зеркало и некоторые металлические детали. Всё остальное приспособили к современному водопроводу.

Возле него постоянно кто-нибудь отмывал руки от угля, сангины или краски.

Стояли кофемашина, кулер и электрический чайник.

Чай мы заваривали настоящим кипятком. Чашки у нас были керамические, стаканы стеклянные, а салфетки льняные, с кружевами.

Их стирали и гладили.

Одноразовую посуду не любили.

Мне нравилось, что сюда приходят новые студенты, а вещи остаются. И каждый что-нибудь приносит, чинит или улучшает.

В этом было какое-то хорошее постоянство.

Я поставила на стол большой контейнер с пирожками.

— Угощайтесь.

— Это ты принесла? — спросил Макс.

— Я.

— Много.

— Нас тоже много.

Я переложила несколько пирожков на керамическую тарелку.

— С капустой, с мясом и с яблоками. Выбирай.

— А ты?

— Я уже яблоко съела.

— Яблоко — это не еда, — сказала Зара.

— Вот именно. Поэтому сейчас буду есть пирожки.

За ширму вошла студентка с большой гроздью винограда и двумя бутылками гранатового сока.

— Всем привет! Оль, куда поставить?

— На стол. Только место освободите.

Она повесила куртку, подошла к мойдодыру и принялась мыть руки.

Следом появился парень.

— Кофе есть?

— Кофемашина пока не уволилась.

— Прекрасно.

Он достал чашку из шкафа, включил машину, взял виноградину.

Посмотрел на Макса.

— Вы новый преподаватель?

— Нет. Я с Зарой.

— А-а.

Ему этого оказалось достаточно.

Он налил кофе и ушёл к своему мольберту.

Макс проводил его взглядом.

— Здесь всегда так?

— Как?

— Люди приходят, берут кофе, разговаривают…

— А что им ещё делать? Они здесь учатся.

— Я просто думал, что за ширмой…

Он замолчал.

Я улыбнулась.

— Что за ширмой непременно должна скрываться какая-нибудь тайна?

— Не обязательно.

— Вот и прекрасно.

Я взяла пирожок.

Зара села рядом с Максом.

Она была всё такой же высокой, стройной, с прямой спиной и длинными чёрными волосами.

Но сегодня в ней появилось что-то новое.

Она постоянно касалась Макса.

Не демонстративно. То рукой, то плечом. Иногда просто придвигалась ближе.

Я помнила, как она вела себя рядом с Ильёй.

Тогда всё было иначе.

Слишком много слов.

Слишком много шуток.

Слишком много попыток объяснить, почему Илья должен был выбрать её.

А сейчас она просто сидела возле мужчины, которого любила.

И выглядела счастливой.

Мне очень хотелось, чтобы так и осталось.

;

Когда студенты собрались, я вышла из-за ширмы.

Сегодня была сложная постановка. Долго удерживать её вначале всегда труднее, чем кажется со стороны.

Я обсудила с преподавателем свет, поднялась на подиум, проверила опору.

Студенты придвинули мольберты.

Кто-то ещё доедал пирожок.

— Ещё римляне считали, что человеку нужны хлеб и зрелища, — сказала я. — А у меня в избытке того и другого. Наслаждайтесь едой и любуйтесь мной!

— Оля, ты думаешь, мы зачем сюда ходим? — отозвался кто-то.

— Надеюсь, учиться!

— И учиться тоже!

Все засмеялись.

Я приняла позу.

Разговоры постепенно стихли.

Через несколько минут остались только шорох бумаги и карандашей, лёгкий скрип стульев.

Я люблю эту тишину.

Когда стоишь на подиуме, видишь, как люди думают.

Один студент переводит взгляд с моего плеча на бумагу, потом обратно. Другой прищуривается, пытаясь поймать соотношение света и тени. Третий уже уверен, что всё понял.

Вот этот сейчас обязательно ошибётся.

Я сама училась в этих мастерских. Сидела за мольбертом, рисовала натурщиков, получала замечания преподавателей.

И продолжала учиться, даже когда начала работать здесь демонстратором пластических поз.

Оля Романова, студентка Академии.

Оля Романова, сотрудница Академии.

Мне нравились обе роли.

Когда-то именно Зара предложила нам устроиться натурщицами.

Она не поступила в Репинку, зато поступила в ИТМО. Но расставаться с Академией не собиралась.

— Пойду работать, — сказала она. — И тебя с собой возьму.

— Зарочка, я туда уже поступила. Зачем мне ещё и устраиваться?

Она объяснила.

Долго, подробно, с расчётами и доказательствами.

В конце концов я согласилась.

Теперь уже не представляла, как могла отказаться.

Натурщица видит работу художников с другой стороны. И учится понимать то, чего иногда не замечает даже опытный рисовальщик.

Человеческое тело состоит не из линий.

Оно состоит из веса, напряжения, равновесия, движения.

Даже когда человек совершенно неподвижен.

Я посмотрела в сторону Макса.

Он сидел рядом с Зарой.

Сначала старался не смотреть на меня.

Потом посмотрел на студентов, понял, что все смотрят, и тоже начал разглядывать.

Причём довольно скоро перестал смущаться.

Он переводил взгляд с меня на рисунки студентов, потом снова на меня.

Наклонился к Заре и что-то спросил.

Она улыбнулась.

Я не слышала, что именно он сказал.

Но видела, что ему действительно интересно.

Это мне понравилось.

Я никогда не притворялась, будто не замечаю восхищённых взглядов.

И уж тем более не считала свою красоту недостатком, который следует скромно скрывать.

Но смотреть можно по-разному.

Макс пытался понять.

Значит, Зара не ошиблась, когда привела его сюда.

;

В перерыве я прошлась между мольбертами.

Один студент попросил посмотреть его рисунок.

Он рисовал неплохо, но слишком старательно исправлял пропорции.

— Не исправляй то, что видишь, — сказала я.

— Но здесь же неправильно получается.

— Почему неправильно?

— Плечо какое-то…

— Какое?

Он задумался.

— Не такое, как должно быть.

— Вот именно. Ты рисуешь, каким оно должно быть. А я стою перед тобой такая, какая есть.

Он посмотрел на меня.

Потом на рисунок.

— Понял.

— Попробуй ещё раз.

Мне нравились такие моменты.

В иллюстрациях к детским книгам происходило почти то же самое. Нарисовать ребёнка с правильной анатомией было недостаточно. Нужно было понять, почему он тянется к собаке, почему боится её и всё-таки протягивает руку.

Иначе получался манекен.

А я хотела рисовать живых людей.

После сеанса я подошла к Заре и Максу.

— Ну что, Макс? Не разочаровался?

— Нет.

— А что ожидал увидеть?

Он подумал.

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Почему?

— Теперь сможешь составить собственное мнение, а не сравнивать увиденное с ожиданиями.

Зара довольно улыбнулась.

Кажется, она гордилась им.

Я посмотрела на часы.

— Идём к нам?

— К вам? — переспросил Макс.

— Конечно. Илья дома.

— Ты ему уже рассказала? — спросила Зара.

— Что вы придёте? Да.

Я не стала уточнять, что рассказала ему и всё остальное.

;

Илья открыл дверь почти сразу.

Макс остановился перед ним.

Я привыкла к такой реакции.

Мой муж очень высокий. За два метра. Длинное лицо, большие руки, широкие плечи.

Ещё в школе ему дали прозвище Илья Питерец.

Не потому, что он петербуржец. Мы почти все здесь петербуржцы.

Просто он удивительно похож на молодого Петра Первого.

С годами сходство стало ещё заметнее.

Правда, Илья носит бороду.

Думаю, настоящий Пётр этого бы не одобрил.

К своему росту Илья относился совершенно равнодушно. Он и в детстве был большим, сильным и спокойным.

Драться никогда не любил.

Не потому, что боялся. Просто не видел смысла.

— Илья, — представился он.

— Макс.

Они пожали руки.

— Заходите.

Я отправилась на кухню.

— Чай будете?

— Будем, — ответила Зара.

Я поставила чашки на стол.

Квартира у нас была большая, старая, петербургская.

Здесь выросли моя мама и её брат, дядя Илья.

Мы с моим Ильёй тоже выросли здесь.

И после свадьбы никуда уходить не собирались.

Обычно гостям требовалось некоторое время, чтобы разобраться, кто кому приходится родственником и почему мы все называем эту квартиру своим домом.

Но сегодня я решила начать с другого.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь все знакомы.

Илья посмотрел на Макса.

— Вы давно знакомы с Зарой?

— Со вчерашнего дня.

Илья поднял брови.

— Со вчерашнего?

— Да.

Я засмеялась.

— Вот и я сегодня впервые его увидела.

Макс посмотрел на меня.

— А ощущение другое.

Я задумалась.

— У меня тоже.

И это была правда.

Иногда человек входит в дом, и ты почти сразу перестаёшь воспринимать его как гостя.

Зара поставила чашку.

— Вообще-то они с Максом знакомы гораздо дольше, чем вы думаете, — сказала я Илье.

— Четырнадцать лет, — поправила Зара.

Макс улыбнулся.

— Только раньше я не знал, что Фоэникс — это она.

— А она не знала, что Хагрич — это я, — добавила Зара.

Я посмотрела на Макса.

— Хагрич?

— Школьное прозвище. Потом в университете так же звали.

— Значит, ещё один человек, которого зовут не совсем так, как написано в паспорте.

— А кто первый?

Я показала на мужа.

— Илья Питерец.

Макс улыбнулся.

— Пётр Первый?

— Почти, — сказала я. — Только с бородой.

Илья вздохнул.

— Вы теперь будете сравнивать нас обоих с историческими персонажами?

— Нет, — ответила я. — Пока только тебя.

Зара рассмеялась.

;

Я вспомнила о том, что собиралась обсудить с ней ещё до появления Макса.

Мастерская Борисыча.

Мы с Ильёй нашли помещение, о котором давно мечтали.

Точнее, мы давно знали это место. Но только теперь появилась возможность его купить.

Борисыч собирался переезжать за город. Квартиру уже продал, мастерскую тоже выставил на продажу.

Нам очень хотелось её приобрести.

Там были большие окна, хороший свет, высокие потолки. Можно было поставить два рабочих стола, мольберты, оставить место для больших холстов.

Мне представлялось, как я работаю над иллюстрациями, а Илья рядом пишет портрет.

У нас наконец появилось бы собственное пространство.

Но денег не хватало.

Я даже продала квартиру на Петроградской стороне, оставшуюся мне от бабушки.

Мы посчитали всё несколько раз.

Не хватало двух миллионов рублей.

И я решила попросить у Зары.

Мысль была не из приятных.

Зара никогда не отказывала нам в помощи, когда могла помочь. Но попросить такую сумму — совсем другое дело.

Я посмотрела на Илью.

Он понял.

— Зара, — сказала я, — можно вопрос? Не про искусство.

— Задавай.

— Мы с Ильёй мастерскую хотим купить. Борисыч продаёт. Уезжает за город, квартиру уже продал. Если сейчас не возьмём, потом, боюсь, не получится.

Зара слушала.

— Сколько не хватает?

— Два миллиона рублей.

Макс поставил чашку на стол.

Очень осторожно.

Зара даже не изменилась в лице.

— Дам.

Я не сразу ответила.

— Зарочка, ты понимаешь, что я не в долг прошу?

— Понимаю.

— Мы вернуть не сможем. Не в этой жизни, по крайней мере.

— Оля, я поняла. Тебе — дам.

Она сказала это совершенно буднично.

Как будто я попросила у неё не два миллиона, а подвинуть стул.

Я почувствовала, как мне стало легче.

И одновременно немного неловко.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Нет, Зара. Есть за что.

Илья молчал.

Потом поднял глаза.

— Зара, мы…

— Илья, — мягко перебила она. — Перестань. Это же я.

Он немного помолчал.

Кивнул.

— Спасибо.

Зара улыбнулась.

— Приходите завтра вечером. Посидим. И деньги заберёте.

— Наличными можно? — спросила я.

— Конечно.

— Тогда придём. Пирожков напеку.

— Вот и договорились.

Макс всё ещё молчал.

Я посмотрела на него.

— Не ожидал?

Он улыбнулся.

— Не совсем.

— Привыкай, — сказала я. — С Зарой такое бывает.

Зара засмеялась.

— Оля преувеличивает.

— Ни капельки.

Но разговор о деньгах я продолжать не стала.

Не люблю, когда благодарность превращается в представление.

Помогла — спасибо.

Дальше будем работать.

;

После этого Макс спросил, давно ли мы знакомы втроём.

— С самого детства, — ответила Зара.

— Совсем с детства?

— Почти, — сказала я. — С Зарой мы вообще познакомились в бане.

Макс поднял брови.

— В бане?

— Не пугайся. Нам было года по три или четыре.

— А с Ильёй?

— А с Ильёй мы не знакомились. Мы с ним просто были.

Макс не понял.

— Мы двоюродные, — объяснила я. — Моя мама и его отец — брат и сестра. Отец тоже Илья. Илья Петрович. Так что этот — Илья Ильич.

Я кивнула на мужа.

Он улыбнулся.

— И жили мы в одной квартире, — продолжила я. — Так что мы с Ильёй спали вместе ещё в дошкольном возрасте.

Макс поперхнулся чаем.

Илья вздохнул.

Я прекрасно знала этот вздох.

— Днём, — пояснил он. — В тихий час. В одной комнате. На разных кроватях.

— Ты каждый раз портишь, — сказала я.

— Каждый раз.

Макс рассмеялся.

Мне нравилось его смущать. Особенно потому, что он не сердился.

— А потом? — спросил он.

— Потом Илья перестал появляться в бане.

— Почему?

— Стал ходить с папой.

— А Зара однажды пришла с папой и увидела Илью, — добавила я.

Зара улыбнулась.

— Он спросил, что случилось.

— А ты сказала: «Выросла».

Илья засмеялся.

— Логика железная.

Я посмотрела на него.

Какой же он тогда был маленький!

Трудно теперь представить.

Хотя и в детстве он был выше и сильнее большинства мальчишек.

И всё время рисовал.

Вот сколько себя помню, столько Илья рисовал.

На обоях ему не разрешали. Зато бумагу родители покупали целыми пачками.

А рисунки складывали в папки и коробки. Подписывали годы и месяцы.

Некоторые у нас до сих пор лежат.

Однажды Илья нарисовал нас троих.

Большую Олю в белом свадебном платье, большого Илью в чёрном костюме и маленькую Зару рядом.

Надпись была замечательная:

«Мама, папа и Зара».

Может быть, буквы помогла написать его мама. Теперь уже не помню.

Но рисунок сохранился.

— Мы тогда всё время играли в семью, — сказала Зара. — Илья был папой, Оля мамой, а я дочкой.

— А потом ты решила, что хочешь быть мамой, — напомнила я.

— Конечно.

— А я объяснила, что мама должна быть старше.

— И ты была старше, — признала Зара. — На один день, — уточнила она. — Очень существенное преимущество.

Макс рассмеялся.

— И чем всё кончилось?

— Она согласилась быть дочкой, — сказала я. — Но потребовала, чтобы папа носил её на руках.

— И угощал вкусняшками, — добавила Зара.

Илья пожал плечами.

— Приходилось.

Я посмотрела на мужа.

Он и сейчас мог легко поднять Зару на руки.

Но теперь она больше не просила.

;

— А потом я влюбилась в Илью, — сказала Зара.

Я перестала улыбаться.

Ненадолго.

Я знала, что она скажет это.

Зара никогда не скрывала своих чувств.

Сначала говорила, что вырастет и выйдет за Илью замуж.

Потом, когда мы подросли, повторяла то же самое уже совершенно серьёзно.

Иногда прямо при мне.

Я привыкла отвечать шутками.

Это было гораздо удобнее, чем всякий раз объяснять, что мне неприятно.

— В детском саду, — уточнила Зара.

Макс молчал.

— По-настоящему, — продолжила она. — Как умеют только дети. Насмерть. Навсегда.

— И не разлюбила? — спросил Макс.

— Нет.

Она пожала плечами.

— Это просто есть. Как цвет глаз.

Я посмотрела на Илью.

Он сидел рядом со мной.

Совершенно спокойно.

— А Илья выбрал меня, — сказала я.

Зара кивнула.

— И правильно сделал.

— Почему? — спросил Макс.

— Потому что Оля красивее.

— Зара.

— Причём не только по моему мнению. Оля — самая красивая женщина. Я не знаю ни одного человека, который бы считал, что видел кого-то красивее и гармоничнее её.

— Зарочка, прекрати.

— Почему? Это правда.

Я знала, что она говорит совершенно искренне.

И, конечно, мне было приятно.

Я никогда не притворялась, будто не замечаю собственной красоты.

Было бы смешно притворяться. Я столько лет работала натурщицей, слышала столько комплиментов от художников, видела столько собственных портретов.

Мне нравилось, что мной любуются.

Но мне не нравилось, когда Зара объясняла этим выбор Ильи.

— Он женился на мне не потому, что я красивее тебя, — сказала я.

Илья посмотрел на меня.

— Разумеется.

— А почему? — спросил Макс.

Илья чуть улыбнулся.

— Потому что я люблю Олю.

— Вот именно, — сказала я.

Зара задумалась.

— Одно другому не противоречит.

— И не обязано, — ответила я.

Мне не хотелось спорить.

Особенно сегодня.

Илья и я выросли вместе. Мы с самого раннего детства знали, что когда-нибудь поженимся.

И действительно поженились.

Шестого декабря две тысячи пятнадцатого года, в день моего восемнадцатилетия.

Некоторые тогда не верили, что мы всерьёз.

Даже Зара до последнего надеялась, что Илья передумает.

Но он не передумал.

И я тоже.

— Ты, наверное, думаешь, что я нашла в Илье, — сказала Зара Максу.

— Думаю.

— Мы с тобой одной породы.

— Это комплимент?

— Констатация.

— А Илья?

Зара повернулась к моему мужу.

— А Илья умеет то, чего не умеем мы.

— Что именно?

— Чувствовать меру.

Она объясняла долго и увлечённо.

Говорила о свете и тени, о композиции, о том, как художник определяет, что картина закончена.

О вещах, которые нельзя измерить.

Я слушала.

В этом она была права.

Илья действительно умел останавливаться.

Если ему что-то не нравилось, он не устраивал споров.

Если не хотел чего-то делать, не делал.

Если считал рисунок законченным, откладывал карандаш.

Иногда я завидовала этой его способности.

А иногда сердилась.

Потому что мне хотелось ещё поговорить, ещё поспорить, ещё раз объяснить, а он уже всё для себя решил.

Но с ним всегда было спокойно.

Он никогда не пытался получить от человека больше, чем тот хотел ему дать.

И я знала это лучше всех.

— Я могу построить систему, доказать теорему, написать программу, — говорила Зара. — А он просто знает.

Илья улыбнулся.

— Иногда ошибаюсь.

— Но редко.

Я рассмеялась.

— Вот поэтому мы его и терпим.

Все засмеялись.

Мне нравилось, что Макс смеётся вместе с нами.

Он уже перестал оглядываться и спрашивать, как у нас всё устроено.

Сидел рядом с Зарой, держал чашку обеими руками и, кажется, чувствовал себя дома.

;

А потом Зара напомнила, что когда-то предлагала Илье жениться на ней.

— Моё имя переводится как «принцесса», — объяснила она Максу. — А принцессы сами предлагают брак своим избранникам.

— Это где написано?

— Нигде. Это моя личная традиция.

— Ты многим предлагала?

— Да, многим. Илье и тебе.

— Согласились?

— Увы, пока нет.

Макс посмотрел на Илью.

— Илья, ты точно отказываешься?

Мой муж взглянул на него, потом на меня.

— Точно.

Я улыбнулась.

И тут мне пришла в голову одна мысль.

Не очень добрая.

Но, пожалуй, справедливая.

Столько лет Зара предлагала Илье выйти за неё замуж!

А после нашей свадьбы неоднократно повторяла, что готова стать его любовницей.

Иногда прямо при мне.

Она произносила это легко, весело, совершенно открыто. Словно её искренность сама по себе делала такое предложение безобидным.

А мне оставалось шутить.

Ну что ж.

Теперь у Зары появился собственный мужчина.

Очень подходящий случай.

— Зара, — сказала я. — У меня сегодня появилась цель в жизни.

Она посмотрела на меня.

— Какая?

— Стать любовницей твоего мужа.

Макс поднял голову.

Зара не засмеялась.

Вот уж чего я не ожидала.

Она смотрела на меня с выражением, которого я раньше у неё не видела.

Всего мгновение.

Потом улыбнулась.

— Он ещё не согласился стать моим мужем.

— Ничего, — сказала я. — Я подожду.

Илья покачал головой.

— Оля.

— Что?

— Ничего.

Я прекрасно поняла.

Он знал, что я шучу.

И знал почему.

Макс посмотрел на меня, потом на Зару.

Я рассмеялась.

— Да шучу я, Макс. Не пугайся.

Повернулась к подруге.

— Но теперь ты знаешь, как это звучит.

Зара посмотрела на меня.

Улыбка у неё стала чуть тише.

— Знаю, — сказала она.

Я не стала продолжать.

Своё удовольствие я уже получила.

Никаких планов на Макса у меня, конечно, не было.

У меня был Илья.

И мне его хватало.

;

Макс некоторое время молчал.

Потом посмотрел на Зару.

Она тоже замолчала.

И вдруг в комнате стало совсем тихо.

Я заметила, как она ждёт его ответа.

Зара могла говорить с кем угодно, спорить с кем угодно, командовать целыми компьютерными системами.

Но сейчас ничего не могла сделать.

Решение принадлежало Максу.

Мне даже показалось, что он слишком долго молчит.

А потом он улыбнулся.

— Ну тогда я согласен. Буду твоим мужем, царевна.

Зара слегка нахмурилась.

— Принцесса.

Макс засмеялся.

— Это не одно и то же?

— Нет. Царевна — дочь царя. Статус выше.

— Хорошо. Тогда буду мужем принцессы.

Зара смотрела на него.

И ничего не ответила.

Я впервые за весь вечер увидела, как она не нашла нужных слов.

Это было почти невероятно.

Я посмотрела на Илью.

Он улыбался.

Не удивлялся. Не задавал вопросов. Просто радовался за них.

Я взяла его за руку.

Когда-то, очень давно, мы с ним тоже говорили, что поженимся.

Не помню, кто первым.

Наверное, Илья.

Или я.

Мы были маленькими, играли в семью, а он рисовал.

Рисовал нас троих.

Большую Олю в свадебном платье.

Большого Илью в чёрном костюме.

И маленькую Зару рядом.

«Мама, папа и Зара».

Тогда я ещё не знала, что он станет художником.

Не знала, каким высоким вырастет.

Не знала, что мы действительно поженимся в день моего восемнадцатилетия.

Я просто знала, что это Илья.

И что мы будем вместе.

Теперь напротив меня сидела Зара.

Моя подруга с самого раннего детства.

Женщина, которая годами предлагала моему мужу жениться на ней и наконец встретила человека, который согласился стать её собственным мужем.

Я посмотрела на Макса.

Кажется, он ещё не вполне понимал, во что ввязался.

Но мне он нравился.

Очень хотелось, чтобы всё у них получилось.

Глава вторая. Зара

Санкт-Петербург, 2001 год

Я не помню, что Зара сказала мне при первой встрече.

Не помню даже, сказала ли что-нибудь вообще.

Это странно, потому что мы с ней потом разговаривали почти каждый день. Столько лет, столько разговоров, споров, ссор и примирений — а самого первого я не помню.

Зато помню её маму.

И ещё помню, что Зара сразу показалась мне необычной.

Чем именно — объяснить не могу даже сейчас.

Ничего особенного она не сделала.

Просто пришла.

;

Нам было года по три или четыре.

Мама взяла меня и Илью в баню.

Мы тогда часто ходили вместе. Илья ещё был достаточно маленьким, чтобы посещать женское отделение, хотя уже заметно выделялся среди других детей ростом.

Мой двоюродный брат.

Старше меня на восемь месяцев.

Мы с ним жили в одной квартире с самого рождения, и мне трудно представить время, когда Ильи в моей жизни не было.

В бане я любила большие скамейки, кафельный пол и звук воды.

Вода там звучала совершенно иначе, чем дома.

Кто-то открывал кран — и начинался шум. Кто-то набирал таз — и шум становился другим. Где-то хлопала дверь, звякала металлическая ручка, смеялись женщины.

А над всем этим висел тёплый пар.

Мне нравилось смотреть, как он поднимается и исчезает.

Илье нравилось другое.

Он всегда что-нибудь рассматривал, чтобы потом нарисовать.

Удивительно, сколько я себя помню, столько он рисовал.

Мама говорила, что ему нужно давать больше бумаги. Он мог изрисовать целую пачку и попросить ещё.

В бане бумаги, разумеется, не было.

Поэтому Илья просто смотрел.

В тот день он разглядывал какую-то старую кафельную плитку с узором.

А я пыталась понять, почему из двух соседних кранов вода течёт по-разному.

Тогда и появилась Зара.

;

Сначала я увидела двух женщин.

Вернее, одну женщину и маленькую девочку.

Женщина была очень высокая.

Почти как моя мама.

Я привыкла считать маму самой высокой женщиной на свете. Когда мы шли по улице, она часто оказывалась выше окружающих мужчин, и меня это нисколько не удивляло.

Но новая женщина была практически такого же роста.

Они потом стояли рядом, и я пыталась определить, кто выше.

Кажется, никто.

У обеих было около метра восьмидесяти, может быть, чуть больше.

Теперь я знаю эти цифры.

Тогда просто казалось, что обе очень высокие.

Маму новой девочки звали Сара.

— Сара! — обрадовалась моя мама. — Наконец-то!

Они обнялись.

Оказалось, что хорошо знают друг друга.

Насколько хорошо, я тогда не понимала. Для ребёнка все мамины знакомые делились на тех, кому она просто здоровалась, и тех, с кем начинала разговаривать так, что потом её было трудно увести.

Сара явно принадлежала ко вторым.

Они сразу заговорили о чём-то своём.

А мы остались втроём.

Я, Илья и незнакомая девочка.

;

У Зары были длинные чёрные волосы.

Не просто тёмные, а почти синие на свету.

Я хорошо помню этот цвет.

У меня самой были светлые кудряшки, которыми мама иногда подолгу занималась по утрам.

А у Зары волосы были прямые.

Совсем прямые.

Они спускались вдоль спины так ровно, словно их кто-то специально вытянул.

Мне захотелось потрогать.

Я, кажется, даже спросила разрешения.

Не помню, что она ответила, но волосы я потрогала.

Они были мягкими.

Позже я много раз видела Зару с распущенными волосами. Они становились всё длиннее, пока не достигли почти талии.

Но цвет остался тот же.

У Сары волосы были точно такими же.

Иссиня-чёрными, прямыми, почти до пояса.

И сама Сара удивительно напоминала свою дочь.

Теперь, когда я смотрю на фотографии Сары тех лет, меня иногда охватывает странное чувство: словно кто-то взял нынешнюю Зару и перенёс на четверть века назад.

Та же высокая фигура.

Те же узкие плечи, почти мальчишеская прямота силуэта, едва обозначенная грудь.

Та же совершенно прямая спина.

Я никогда не могла понять, как им удавалось так держаться.

Мама тоже была высокой, но её фигура была мягче, женственнее. Даже когда она просто стояла, в её осанке было больше естественных изгибов.

А Сара казалась вычерченной по линейке.

Как впоследствии Зара.

Если бы я рисовала их сзади, мне пришлось бы очень постараться, чтобы зритель понял, кто из них кто.

Но у них были разные глаза.

У Зары — голубые.

Очень светлые, внимательные.

У Сары — зелёные, с коричневыми прожилками.

Я рассмотрела эти прожилки гораздо позже. В три года меня больше интересовало, почему у девочки такие чёрные волосы и такие светлые глаза.

И ещё кое-что.

Она смотрела не совсем так, как другие дети.

;

Я не хочу приписывать трёхлетней Заре способности взрослого человека.

Она была ребёнком.

Могла обижаться, смеяться, упрямиться, требовать сладости, говорить глупости.

Всё как мы.

Но обычно, когда знакомятся маленькие дети, они довольно быстро начинают выяснять, кто во что играет и у кого какая игрушка.

Зара сначала смотрела.

На меня.

На Илью.

На наши вещи.

На воду, бегущую по кафелю.

Она не торопилась.

Как будто ей требовалось некоторое время, чтобы разобраться, куда она попала.

Илья тоже был наблюдательным, но по-другому.

Он смотрел на то, что хотел нарисовать.

А Зара — словно пыталась что-то понять.

Возможно, я просто придумала это позднее.

Вполне может быть.

Но ощущение сохранилось именно такое.

Я помню, что захотела с ней подружиться.

И почему-то сразу решила, что это получится.

;

Мама и Сара продолжали разговаривать.

Мы втроём постепенно освоились.

Илья, кажется, что-то объяснял Заре.

Возможно, рассказывал про рисунки.

Рисование было единственным занятием, которое он любил настолько, что готов был говорить о нём с любым человеком.

Когда его спрашивали, кем он станет, он отвечал, что будет художником.

Взрослые улыбались.

Для них это было обычное детское обещание.

А для Ильи — нет.

Он действительно собирался рисовать всю жизнь.

И теперь перед ним появилась ещё одна девочка, которую можно было рисовать.

Зару это заинтересовало.

Она любила, когда ей уделяли внимание.

Но не просто смотрели.

Ей хотелось знать, что именно видят.

Я не помню, когда она впервые попросила Илью нарисовать её.

Возможно, в тот день.

Возможно, гораздо позже.

Зато точно знаю, что вскоре она стала появляться почти на каждом втором его рисунке.

На первом была я.

На втором — тоже я.

Потом мы вдвоём.

Потом все трое.

И так много лет.

;

После бани мама пригласила Сару с Зарой к нам.

Вот этого я уже не могу вспомнить с уверенностью.

Может быть, в гости они пришли в тот же день. Может быть, через неделю.

В памяти эти события стоят рядом.

Тёплая квартира.

Чай на кухне.

Две высокие женщины, которым явно было о чём поговорить.

И мы втроём на полу.

Илья рисовал.

Я сидела рядом.

Зара заглядывала ему через плечо.

Я помню запах карандашей.

Помню, как они катались по полу, если коробка переворачивалась.

Помню Ильины руки.

Они и тогда были большими для его возраста.

Он держал карандаш очень уверенно, хотя рисунки получались самыми обычными детскими рисунками.

Большие головы.

Длинные руки.

Ноги, которые иногда начинались прямо от шеи.

Но рисовал он много и с удовольствием.

Ильины родители всё сохраняли.

Сначала складывали листы в коробки из-под бумаги, потом купили папки.

На папках писали годы.

А внутри раскладывали по месяцам.

Некоторые рисунки подписывали.

Благодаря этому мы теперь знаем, что происходило в нашем детстве, гораздо точнее, чем могли бы вспомнить сами.

;

Однажды Илья нарисовал свадьбу.

Сейчас трудно сказать, почему.

Может быть, мы увидели свадебную фотографию.

Может быть, кто-то из взрослых рассказывал о свадьбе.

А может быть, просто играли.

На рисунке стояли два больших человека.

У женщины было длинное белое платье, а над головой что-то вроде фаты.

У мужчины — чёрный костюм с белой грудью. Наверное, Илья пытался изобразить смокинг.

Рядом стояла маленькая девочка.

Она была значительно меньше взрослых.

Илья объяснил, что это наша семья.

Мама — я.

Папа — он.

А маленькая девочка — Зара.

Как именно мы об этом разговаривали, не помню.

Наверняка спорили.

Зато сохранился рисунок.

Внизу крупными неровными буквами написано:

«Мама, папа и Зара».

Возможно, подписать помогла его мама.

Сейчас уже не выяснить.

Но самое интересное — Илья нарисовал нас взрослыми.

Себя и меня.

А Зару оставил маленькой.

Я много раз потом смотрела на этот рисунок.

Особенно после нашей с Ильёй свадьбы.

;

Мы с Ильёй довольно рано решили, что поженимся.

Не могу назвать день.

Не помню, кто сказал первым.

Наверное, я.

Хотя Илья утверждает, что он.

Я не спорю.

Пусть будет он.

Для меня это было совершенно естественно.

Мы жили вместе.

Вместе играли.

Вместе завтракали.

Когда Илья рисовал, я сидела рядом. Когда я чем-нибудь занималась, он мог сидеть рядом со мной.

Почему мы должны были перестать жить вместе, когда вырастем?

Вот мы и решили, что не перестанем.

Зара довольно быстро узнала о нашем решении.

И немедленно захотела всё изменить.

Ей тоже хотелось быть мамой.

А Илью она хотела себе в мужья.

Мне это не понравилось.

Не потому, что я тогда понимала что-нибудь о взрослой любви.

Просто Илья был мой.

Мой двоюродный брат.

Мой лучший друг.

Мой будущий муж.

А теперь какая-то девочка, с которой мы совсем недавно познакомились, собиралась забрать его себе.

Я возразила.

Наверное, громко.

Мы вообще тогда спорили громко.

И объяснила, что мамой должна быть я.

Потому что мама должна быть старше дочки.

А я старше Зары на целый день.

Она родилась седьмого декабря.

А я — шестого.

Преимущество казалось мне неопровержимым.

Зара, разумеется, не согласилась.

Она редко соглашалась с аргументом, если он был ей невыгоден.

Но в конце концов мы договорились.

Я буду мамой.

Илья — папой.

А Зара — нашей дочкой.

Правда, она сразу выдвинула условия.

Папа должен носить её на руках.

Покупать вкусное.

И вообще заботиться.

Илья согласился.

Ему тогда было всё равно, кого носить на руках.

А мы обе были маленькие.

;

Иногда я думаю, что многое в нашей дальнейшей жизни выросло из этих детских игр.

Но, наверное, это слишком простое объяснение.

Мы не прожили двадцать четыре года по однажды придуманным правилам.

Мы росли, менялись, спорили.

Иногда дружили так крепко, что казалось, никогда не поссоримся.

Иногда ссорились.

Потом мирились.

Илья становился всё выше.

Его рисунки — всё лучше.

Зара — всё умнее, хотя в те годы мы ещё не вполне понимали, насколько.

А я училась рисовать и постепенно обнаруживала, что мне нравится не только смотреть на чужие рисунки, но и самой создавать людей на бумаге.

И всё-таки один вопрос остался.

Почему я так хорошо запомнила первое появление Зары?

Ведь в нашей жизни было множество детей.

К нам приходили гости.

Мы ходили в гости.

Знакомились, играли, забывали имена.

Некоторых я даже теперь не могу вспомнить.

А Зару помню.

Маленькую девочку с длинными иссиня-чёрными волосами и удивительно светлыми глазами.

Её маму, высокую, прямую, почти неотличимую от взрослой Зары, которую я знаю теперь.

И свою маму рядом с ней.

Они разговаривали.

А мы втроём знакомились с миром друг друга.

Никто из взрослых не придавал этому особенного значения.

Да и с чего бы?

Познакомились дети.

Подружились.

Будут играть вместе.

Самая обычная история.

;

Однажды, уже много лет спустя, я достала из шкафа папку с Ильиными рисунками.

На ней было написано:

«2001».

Внутри лежали пожелтевшие листы.

Я перебирала их один за другим.

Вот я.

Вот Илья.

Вот Зара.

Вот снова мы втроём.

Рисунки были смешными, неловкими, совсем детскими.

На одном Илья нарисовал меня с огромной головой и короткими ногами.

На другом у Зары почему-то было шесть пальцев.

А потом я нашла нашу свадьбу.

Белое платье.

Чёрный костюм.

Маленькая девочка рядом.

«Мама, папа и Зара».

Я долго рассматривала рисунок.

А потом подумала, что у нас сохранилось гораздо больше свидетельств о нашем детстве, чем у большинства людей.

И всё равно мы не знаем самого главного.

Что именно маленький Илья тогда думал.

Что чувствовала маленькая Зара.

И почему я, увидев её впервые, сразу поняла, что она какая-то особенная.

Мы можем спрашивать друг друга.

Можем вспоминать.

Можем спорить о том, кто что сказал.

Но ответить за тех троих детей, которыми мы когда-то были, уже не сможем.

Я положила рисунок обратно в папку.

И подумала, что всё-таки хорошо, что Илья с детства любил рисовать.

И что его родители ничего не выбрасывали.