Враг мой, глава 1

Глава первая

                В минуту жизни трудную                Теснится ль в сердце грусть:                Одну молитву чудную                Твержу я наизусть…
                М.Ю. Лермонтов, «Молитва»


Наступило долгожданное утро первого дня рабочей недели, который к удовольствию Таи оказался праздничным. Погода выдалась по-летнему прекрасной, что не удивительно для последней декады июня. Ярко светило солнце, купаясь в безоблачной голубизне высокого неба, легкий ветерок игриво теребил густые кроны деревьев, птицы наперебой распевали свои радостные песни. Только молодую женщину не очень радовало это утреннее ликование природы.

Зачем-то у людей принято считать понедельник тяжелым днем. Этим утром Тая неосознанно опасалась, чтобы он не выдался именно таким для нее. Неясное беспокойство время от времени овладевало ею.

Проведя утренние часы в обычных домашних хлопотах и заботах, отчасти связанных с болезнью ее младшего сына, мальчика двенадцати лет, отчасти с предстоящей поездкой на дачу, где обычно в течение теплого времени года жила ее мать, женщина преклонных лет и пошатнувшегося здоровья, Тая покинула дом около 9 часов. У сына температура держалась по-прежнему, но была уже не такой высокой, как днем раньше. Это успокоило немного его мать и обнадежило: значит, с поездкой на дачу можно не временить.

Перед уходом она успела покормить детей завтраком – их у нее было двое, кроме Дениса: в семье росла старшая дочь, девочка с ограниченными возможностями по имени Лёля, всеобщая любимица, несмотря на ее немощи, – и дала сыну лекарства.
 
Обед был оставлен на плите, а Денису велено оставаться в доме за старшего. Подростку давалась возможность направить свою неугомонную энергию в мирное русло и позаботиться не только о себе, но и о старшей сестре.
Тае предстояло добираться до дачного поселка с пересадкой, как обычно, на окраине города. В целом дорога занимала добрых полтора часа.

Когда микроавтобус, в котором она ехала, оказался за городом, переехал мост через широко разлившийся Донец с грязной и мутной водой, и пересек границы небольшого поселения районного значения, женщина заметила происшедшую в ней перемену, неожиданную и странную. Какая-то необъяснимая тоска тяжелым камнем легла ей на грудь и стала давить всей своей тяжестью. Сердце вдруг сжалось до боли. Тая тяжело вздохнула несколько раз, внимательно прислушиваясь к себе, и все пыталась понять, что могло послужить этому причиной. Ее явно что-то беспокоило, но что именно она не могла понять.

Тревожные мысли, далеко обгоняя машину, понеслись неугомонной стайкой в сторону дачного поселка, где она надеялась встретиться с матерью. Тая гнала от себя дурные предчувствия и сопутствующую им тревогу, непрестанно твердила про себя: «Бог милостив. Он не оставит мою маму, чтобы не случилось!» Затем принималась думать о чем-нибудь другом.

Нечаянно отвлекшись от своих размышлений, молодая женщина услышала, как объявили остановку «Больница» и удивилась тому, что где-то здесь оказывается есть лечебное заведение. Странное дело, но раньше она об этом не знала, хотя ездила по этой дороге лет двадцать с юности. Впрочем, вероятно, раньше и слышала о чем-то подобном, но не обращала внимание на такие мелочи, ведь она горожанка до корней волос, и вся ее жизнь в основном протекала там, в большом городе областного значения, который она знала и любила с детства. Пригороды ее не интересовали ни сколько. На дачу, пока дети были маленькими, Тая выезжала редко. Когда дочь и сын подросли, и их на лето стали отвозить к бабушке, если и видела Станицу - так звался районный центр, по соседству с которым был расположен их дачный поселок - то только из окон маршрутных такси и рейсовых автобусов.

И вот, наконец, она вышла из маршрутки и направилась по усеянной мелкой галькой узкой улице, выходившей прямо к остановке. Женщине предстояло совершить 15-минутную прогулку быстрым шагом, после чего она надеялась оказаться на месте.
Дорога на самом деле была дальняя. Без остановок на одном дыхании Тая дошла до улицы Пожарной, которая проходила поперёк, повернула направо, прошла ещё немного и оказалась на своей улице - Центральной, где почти в конце неё находился их дачный участок с домом.

Женщина непрестанно вглядывалась вдаль в надежде увидеть знакомую маленькую фигурку матери в красной кофточке, синей прямой юбке и белой косынке рядом с ажурными металлическими воротами. Так старушка обычно выглядывала долгожданных гостей из города, свою дочь и внуков. Но на этот раз Тае не посчастливилось увидеть ее тонкий силуэт, и молодая женщина начала тревожиться. Но потому подумала и решила, что мать, возможно, была очень занята какой-нибудь работой на участке или в доме (у пожилой женщины никогда не было привычки сидеть сложа руки), и Таина тревога немного улеглась.

До их дачного дома было уже рукой подать. Его высокая крыша с мансардой и ржавыми коньками наверху привычно обозначились среди крыш соседних домов. Осталось пройти еще немного, чтобы добраться до своих ворот, но неожиданно Тае перешла дорогу одна из соседок, Лидия Степановна. Пожилая женщина в дачном прикиде с широкой панамой на голове возникла как-то вдруг перед ней и после взаимных приветствий произнесла негромко вкрадчивым голосом:

- Подойди к Матвеевне.

Матвеевной звали другую соседку, ладную женщину пенсионного возраста с добродушным лицом, лет на десять моложе Таиной матери. Ее участок граничил с участком семьи Таи, а дом стоял впритык к их забору.
Слова Лидии Степановны   показались путнице странными и какими-то подозрительными.

- Зачем мне к ней подходить? – не понимая спросила Тая.

- Подойди, - повторила настойчиво соседка.

- Зачем? – не унималась Тая.

- А ты возьми и подойди к Матвеевне, - снова повторила Лидия Степановна все так же негромко и вкрадчиво.

Молодую женщину не на шутку встревожили и ее слова, и настойчивость. В голове молнией пронеслась догадка: «Что-то случилось?!»
Чтобы как-то разговорить немногословную соседку и заодно опровергнуть или наоборот подтвердить собственные догадки, Тая как заводная, повторила в третий раз все еще остававшийся безответным свой прежний вопрос:

- Зачем?  - И настороженно добавила тихим, упавшим голосом - Что-то случилось с мамой?

Лидия Степановна утвердительно кивнула в ответ панамой и, не проронив ни слова, пошла своей дорогой.

Тае ничего не оставалось, как бежать стремглав к Матвеевне, а проще к тете Маше, чтобы узнать, что же случилось с ее матерью. По дороге к ней, спотыкаясь от волнения, молодая женщина мысленно говорила себе: «С мамой точно что-то случилось. И случилось нехорошее. Возможно, она даже умерла и ее тело лежит в доме. Но меня так просто не хотят пускать туда, желая как-то подготовить. Господи! Как я это все вынесу?»

Тая вспомнила, что у матери был удрученный вид в ее прошлый визит на дачу, и та жаловалась на тяжесть в верхней части живота и плохое самочувствие из-за этого…
У соседских ворот ей повстречался муж Матвеевны, дядя Витя, в рабочей одежде с какими-то инструментами в раках. Они поздоровались друг с другом. Круглое мясистое лицо пожилого мужчины было определенно чем-то омрачено и выражало нескрываемую озабоченность. Он кликнул немедля ни минуты свою жену, и та, бросив подвязывать роскошную рослую рассаду на помидорных грядках, поспешила к ним.
Увидев Таю у своих ворот, бедная женщина, всплеснув руками, расплакалась, подошла ближе и немного переведя дух, принялась рассказывать ей о событиях вчерашнего дня. Ее матери, по словам соседки, было плохо с утра, а к вечеру стало еще хуже, началась рвота и открылось желудочное кровотечение.

Соседи, узнав о беде, случившейся с Таиной матерью, вызвали по мобильному телефону скорую, которая, приехав быстро, в самом бедственном состоянии увезла несчастную в районную больницу. Рассказчица увлеклась своим повествованием о впечатлившем ее драматическом событии настолько, что поведала своей невольной слушательнице еще какие-то, на взгляд последней, совершенно не нужные подробности и детали происшедшего. Только из уважения к ней Тая все еще стояла рядом и слушала ее, казалось, бесконечную историю, а внутри поднималась и росла волна недовольства и отчаяния.

«Боже мой! Да зачем мне все это знать?! Не удерживайте меня больше!» - взмолилась она про себя.

Едва совладав с собой, молодая женщина все-таки дослушала до конца рассказ тети Маши. Слезы душили ее. Она едва их сдерживала, не желая из своих страданий делать для сбежавшихся соседей зрелище.

Именно в тот момент к ней и Матвеевне подошла еще одна пожилая соседка, которую все звали Ивановна, с дочерью, женщиной лет пятидесяти, нагруженной сумками и пакетом. Еще издали, подходя к своему участку, даже до встречи с Лидией Степановной и несуразного с ней диалога, Тая заприметила их обеих. Ее удивило показавшимся странным поведение этих женщин. Они как-то дружно, словно по одной команде, перестали возиться в огороде и столбиками замаячили у своей калитки. За ними такого не водилось. Праздности ради они никогда не прекращали работать на участке, с соседями всегда общались урывками, изредка и мимоходом.
Ивановна, подходя к Тае, бросила недовольным тоном:

- Ваша собака выла всю ночь.

Тая была наслышана от своей матери о том, что их рыжий кудлатый  пес с хвостом в виде метелки, собака среднего формата южно-русской дворовой породы, как шутя называла Тая беспородную породистость  их дворняжки, когда у нее любопытствующие спрашивали «А собачка у вас какой породы?», для Ивановны и ее дочери  был как кость в горле.

Том, так звали их дворового пса, добросовестно и честно все ночи напролет сторожил дом и участок хозяев, а также в придачу улицу за воротами и дома в округе. При этом он, как водится у этого хвостатого племени, не давал покоя людям, жившим по соседству. В то время, как его старая хозяйка, просыпаясь от звонкого лая собаки посреди ночи, понимала, что ее сторож начеку и бодрствует, а значит все будет в порядке и можно спать спокойно дальше. На следующее утро не выспавшиеся соседи выговаривали старушке за бессонную ночь, которую им устроил Том, и даже ругались, требуя запирать собаку на ночь в доме. Особенно в этом проявляла постоянство Ивановна.

Однако, когда последняя с дочерью уезжала после выходных, проведенных на даче, в город, прощаясь до следующей субботы, всегда просила Таину мать:

- Лиза, ты уж Тома выпускай, не держи в доме. Пусть он бегает по ночам по улице и сторожит наши участки…

- Ой, она едва ли дожила до утра. Поехали, поехали с нами, - небрежно добавила Ивановна, обращаясь к поникшей от услышанного про воющую всю ночь собаку Тае.
Собака воет всегда не к добру. Да еще всю ночь…

Молодая женщина даже не посмотрела на говорившую, отвернулась в сторону. Ей неприятно было слышать подобные речи в такую нелегкую для себя минуту, сказанные таким небрежным тоном, да еще от этого человека.

Тая давно знала, что Ивановна недолюбливала ее, но за что, никогда не выясняла. Между ними никогда не происходило каких-либо открытых столкновений, и порой пренебрежительное отношение Ивановны к ней молодая женщина переносила спокойно, по-философски. В конце концов, есть люди, которые не нравились Тае по каким-то причинам. Следовательно, и она могла быть кому-то неприятна. Право так относится к ней Тая всегда оставляла за своими недоброжелателями, держась от них подальше. Она не последовала призыву соседки еще и потому, что никогда не терпела людей, которые вмешиваются бесцеремонно в чужие дела, пытаются управлять другими, навязывая им свою волю. Особенно, когда это касалось ее личных дел, которые она должна и могла устроить самостоятельно, без помощи и навязчивого участия посторонних.

С собой, как обычно, Тая привезла корзинку, полную снеди для матери и домашних питомцев, которая была довольно тяжелой, и её следовало разгрузить. Поэтому молодая женщина, оставив позади себя соседок с недовольными физиономиями, стремительным шагом направилась к своему участку, открыла ключом замок, висевший на воротах, и вошла во двор, утопавший в зелени сиреневых кустов и абрикосовых деревьев, посаженных в палисаднике перед домом с мансардой.

Вокруг нее с щенячьей радостью прыгал рыжий пьес Томка. Пара кошек, мяукая, бегала поодаль, опасаясь его оглушительного лая и острых когтей. Но Тая не могла разделить с питомцами радость долгожданной встречи. Она равнодушно наблюдала за оживлением, царившем среди животных, сквозь пелену нахлынувших слез, которых сдерживать больше не могла, и они лились сами собой в три ручья.
Женщина отворила дверь и вошла в опустевший дом, первый этаж которого состоял из узкой длинной кухни и двух просторных смежных комнат с большими светлыми окнами. На кухне и в комнатах она увидела жуткий беспорядок, кто-то явно что-то искал и, кажется, только недавно покинул жилые помещения. Некоторые вещи Тая находила совершенно в не подходящих местах, что свидетельствовало либо о какой-то спешке, либо о том, что в доме хозяйничали чужие люди. И то и другое, как уже знала Тая, имело место прошлым вечером. Но ее это нисколько не расстроило. Ей было все равно.

Внутреннее напряжение – она чувствовало – нарастало с каждой минутой, неуклонно стремясь к высшей точке накала. Женщина понимала, что далее последует нервный срыв или банальная истерика. Ни того ни другого она не могла себе позволить. Ведь нужны были силы на поиски матери: необходимо было узнать, где она, что с нею случилось за это время, и в каком она состоянии находилась теперь. А для этого следовало оставаться сильной духом, собранной, решительной и деятельной.
Ее безмерно страшила мысль о смерти матери. Она не была готова к этому, не была готова к расставанию с родным человеком, который был единственным, кто заботился о ней с детства (отец ушел из семьи еще до рождения дочери), кто разделял многие ее радости и печали, достижения и промахи, кому не была безразлична ее судьба. Все тяготы безрадостного земного существования последних лет Таи, которая оказалась брошенкой после двух неудачных замужеств с двумя детьми на руках, один из которых был болен от рождения, ее мать готова была взвалить и взваливала на свои хрупкие женские плечи, чтобы нести вместе с ней изо дня в день, из года в год словно они находились в одной упряжке. Елизавета Дмитриевна, мать Таи, старалась из последних сил облегчить эту тяжелую ношу неустроенной изломанной жизни ее единственного позднего ребенка, ее дочери, смягчить горечь разочарования последней в жизни и в людях.

Прежде Тая редко молилась. Ей все было некогда из-за занятости и напряженного ритма жизни. Она прибегала к молитве лишь от случая к случаю, или когда уже по-настоящему припечет, хотя из Священного Писания знала, что молитва, как воздух, необходима человеку верующему. В сущности, молитва – это обычный разговор человека со своим Создателем, в котором тот может изливать свои земные горести и просить о помощи или, напротив, благодарить за какие-то удовлетворенные нужды, полученные милости. Молитва может быть какой угодно и не обязательно переписывать чужие молитвы, а потом их машинально прочитывать, стоя на коленях, делая чужие мысли, слова и просьбы своими. Довольно вникнуть в себя, понять свои желания и открыть Отцу Небесному свое сердце, чтобы свет его благодати излился в израненное сердце грешника и исцелил его раны.

Так ее учили в собрании верующих, куда она несколько лет тому назад начала ходить по настоятельной просьбе матери, чтобы как-то пережить последний развод и крушение надежд на счастливую семейную жизнь, чтобы иметь возможность хоть иногда отрешиться от житейских проблем и трудностей, найти в жизни верный ориентир и следовать ему безропотно так долго, как будет угодно Господу.
Тая вспомнила один стих из Нового Завета: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который в тайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Этот стих ей пришлось выучить наизусть по совету проповедника, который руководил занятиями, на которые все желающие изучать Слово Божье могли оставаться после воскресных собраний и постигать его премудрость.

Так Тая и поступила. Она опустилась на колени посреди комнаты в молитвенной позе и начала горячо молиться Господу о помощи. Всего несколько искренних слов мольбы сквозь потоки слез не оставлять ее, не покидать, как оставила ее родная мать, ибо ей одиноко и страшно, как брошенному по среди пустынной дороги беззащитному ребенку, растерянному и несчастному.

Молитва принесла женщине некоторое облегчение и помогла кое-как собраться с мыслями, хотя до этого она была в ужасном состоянии, полном отчаяния, испуга и растерянности. Вытерев влажное от слез раскрасневшееся лицо полотенцем, Тая сделала все, что считала нужным по дому, быстро навела порядок, разложив вещи по своим местам, оставила соседке, тете Маше, продукты для кормежки животных, живших этим летом у них на даче, и отправилась на поиски пристанища пострадавшей.
К ее досаде Том, их верный хвостатый сторож, увязался за ней. У него всегда было в обычае провожать кого-нибудь из семьи, уезжавших в город, до остановки и иногда там проделывать довольно опасные трюки. Так случилось и на этот раз. Как только Тая ни ругала его, как ни гнала прочь, как ни старалась отделаться от навязчивой компании рыжей дворняжки, ей не удалось предотвратить очередную собачью выходку, которая изрядно потрепала и без того напряженные до предела нервы несчастной женщины.

Казалось, пес был в еще большем отчаянии, чем его молодая хозяйка. Протестуя всеми силами собачьей души против отъезда Таи (ведь его снова бросали одного, какое невыразимое собачье горе!), он, едва небольшой рейсовый автобус подъехал к остановке, кинулся под его колеса. Том улегся под машиной и не желал выбираться оттуда, как Тая ни старалась его выманить из этого опасного укрытия. Женщине пришлось упрашивать водителя повременить с отправкой и дать ей возможность вытащить собаку из-под автобуса. Наконец, ей удалось, став на колени, резким рывком схватить пса за густой загривок и притянуть обеими руками к себе. Ничего больше для нее не оставалось, как отшвырнуть что есть силы верное до глупости животное подальше от себя и от трассы, схватить пустую корзинку, стоявшую на скамейке рядом, и вбежать быстро во все еще открытые двери автобуса.

Машина наконец тронулась с места, а бедный хвостатый сторож, прибитый и униженный, жестоко наказанный за свою преданность, остался у остановки с непонимающим видом глотать придорожную пыль и свои собачьи слезы.
Тае было безмерно жаль пса. Он столько лет жил в ее семье и служил своим хозяевам верой и правдой, охраняя дачу. Но она не осуждала себя за столь жестокий поступок. Женщина понимала, что упрямое животное просто не оставило ей выбора: пусть уж лучше Том, живой и невредимый, помается немного от ушибов и ссадин, и все равно вернется назад к их дачному дому, чем она и дети, случись колесам тяжеловесного автобуса переехать его, сокрушались и плакали бы над его тельцем, изуродованным и мертвым без всякой надежды приласкать любимого питомца, заглянув в его влажные живые темно-карие глаза, услышать звонкий собачий лай…



Глава вторая
                Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.
                Книга Псалтырь, псалом 22


Тая как могла, старалась сдерживаться и не плакать. Но ее горе оказалось сильнее. Чувства, искавшие выход, больше не подчинялись контролю разума, и слезы накатывались волнами, в горле стоял ком, и это затрудняло дыхание. Глядя из окна автобуса, женщина никак не могла разобрать дорогу не только из-за слез, стоявших в глазах - она не могла понять, где находиться. Она ничего не узнавала вокруг, настолько сильным потрясением для нее оказалась весть о возможной смерти матери.

Ей помог водитель, который остановил автобус на нужной остановке.
Тая вышла и замерла на месте. Вокруг нее все было чужое и незнакомое. Она никогда не была здесь прежде. Куда идти дальше, она не знала. Женщина стояла на одном месте, беспомощная и потерянная, и автобус тоже стоял подле, хотя на остановке никого не было, кроме нее. Тае показалось, что водитель ждал, когда она, наконец, сообразит и обратится к нему за помощью. Однако женщина не осмелилась потревожить расспросами чужого человека, так и не подойдя к его кабине.

Автобус начал медленно отъезжать, а Тая все стояла и стояла, не шелохнувшись. Она молча проводила машину, которая направлялась в город, тоскливым взглядом до поворота. Но надо было что-то делать. Наконец, она, словно придя в себя, осмотрелась и заметила двух женщин разного возраста – должно быть, мать и дочь -, идущих с ребенком по другую сторону дороги, в метрах ста от нее. Они шли, направляясь к четырехэтажным домам, которые стояли поодаль, выкрашенные только с фасада в ужасный желтый цвет, и беззаботно о чем-то разговаривали друг с другом.
Тая по опыту знала – лечебные заведения могли находиться по соседству с жилыми домами. И то, что ей теперь нужно было найти, возможно, тоже скрывалось где-то за жилыми зданиями. Она перебежала дорогу, догнала женщин и стала расспрашивать их о местонахождении больницы. Но ответ незнакомок озадачил Таю. Обе женщины в один голос заявили, что больницы рядом нет и никогда не было и указали ей совершенно противоположное направление.  Тая оглянулась и увидела: от большака по правую и по левую стороны расходились две неширокие дороги. Одна из них вела к желтым четырехэтажкам, а другая уходила в лес. Именно на эту дорогу было указано Тае.
Последней пришлось вернуться к трассе и держаться ее правого ответвления, с двух сторон окруженного сплошной стеной высоких деревьев. Тая начала свой путь по безлюдной асфальтированной дороге, извивавшейся узкой лентой между лесным массивом. Казалось, этой дороге не будет конца, такой неестественно длинной показалась она путнице.

«А где же больница? Господи, кто так строит?» - восклицала в сердцах расстроенная женщина и все шла и шла.

Но вот за очередным изгибом дороги наконец начали попадаться на пути редкие прохожие, вдалеке нарисовались какие-то легковушки у высокого бетонного забора. За ним выросло добротное в пять этажей кирпичное здание районной больницы.
Тая вздохнула с облегчением и торопливо прошла во двор лечебного заведения. Без особого труда она нашла на первом этаже приемное отделение и там узнала, куда поместили их бабушку. После рождения внуков Елизавету Дмитриевну все в семье и даже ее дочь стали называть «бабушкой», как это обычно бывает. К счастью, Таю не отправили в морг, чего она ужасно боялась, но ей все еще не верилось, что мать могла остаться в живых после такого сильного желудочного кровотечения, которое приключилось с ней на даче. Его кровавый результат, оставленный в маленьком ведерке близ веранды, Тае пришлось закапывать   за дачным домом между абрикосовыми деревьями. Крови было потеряно заболевшей около литра, и это было очень много для пожилой худощавой женщины преклонного возраста, какой была Таина мать в свои 78 лет.

Легкокрылой птицей взлетала обнадеженная последним известием женщина на четвертый этаж, не замечая лестничных пролетов и не чуя ног под собой. Волнение было настолько велико, а потрясение, постигшее ее недавно, настолько сильным, что в памяти Таи не сохранился момент, когда она, достигнув хирургического отделения, каким-то образом разыскала там свою мать. Наверное, помогли расспросы дежурного медперсонала. В памяти остался только момент, когда она замерла в нерешительности перед порогом названной палаты, где следовало искать ее больную.
Дверь палаты была открыта настежь, несмело Тая заглянула внутрь, переступила порог и… Оказалась в довольно большой залитой солнечным светом комнате в три окна с рядами железных кроватей по одну и по другую стороны. По середине палаты красовался широкий проход.

Тая нашла мать на второй кровати от окна в левом ряду. Пожилая женщина лежала на ужасно грязной постели, в поношенной дачной одежде, без нижнего белья, такая маленькая и сухонькая, бледная и изможденная, что, казалось, от нее прежней осталось лишь слабая тень. Дочь и мать встретились взглядами, едва Тая появилась на пороге. По всему видать, Елизавета Дмитриевна ждала ее появления.
В первые минуты их встречи женщины не могли проговорить ни слова. Они пожимали судорожно друг другу руки и эти дружеские рукопожатия обильно поливали горючими слезами безмолвной скорби и отравленной радости уже нечаянной встречи.
Минут 10 спустя, когда они обе смогли успокоиться и осушить слезы, им удалось обменяться немногими словами. Елизавета Дмитриевна была настолько слаба, что ее дочери приходилось низко наклоняться к ее лицу, чтобы расслышать то, что она пыталась сказать. Кое как пожилая женщина с частыми остановками и попытками отдышаться вкратце повторила рассказ соседки Матвеевны, после чего показала Тае маленький листик белой бумаги, на котором черными чернилами была выведена энная сумма. Имевшиеся у старушки деньги ушли еще вчера в качестве аванса на уплату предоставленных ей хирургическим отделением медикаментов. Тая взглянула на листик и вздохнула – у нее не было с собой такой суммы.

Неожиданно к ним подошла молоденькая медсестра и сообщила Тае о том, что ее желал видеть дежурный врач. Эта новость заставила посетительницу оставить на время свою больную и отправиться на поиски ординаторской. Далеко ей идти не пришлось - ординаторская находилась рядом с палатой матери.

На двери нужной Тае комнаты дугой изогнутая надпись кричаще извещала посетителей: «Без стука не входить!». Женщина постучала и, не дождавшись особого разрешения войти, отворила дверь – вдруг внутри никого не было. Ее предположение, однако, оказалось не верным. В просторной комнате, убранство которой составляли три письменных стола, диван, телевизор на тумбочке и ширма, образованная из сдвинутых буквой «Г» шкафов, находился доктор в белоснежном халате и шапочке. Он сидел в дальнем углу у окна за одним из письменных столов и что-то писал. Тая подошла к нему и представилась. Ей предложили присесть на стул подле стола. Не сразу она догадалась узнать имя дежурного врача, но потом спохватилась и поинтересовалась на всякий случай.

Валерий Борисович, так звали доктора, был мужчиной средних лет, довольно рослый, крепкого телосложения, как русские богатыри былинных сказаний времен Киевской Руси. Его лицо, широкое и добродушное, не смогли обезобразить даже несуразно большие квадратные очки в грубой оправе. Тая внимательно рассматривала внешность нового знакомого, стараясь запомнить его лицо. Почему-то ей хотелось верить, что именно этот человек станет лечащим врачом ее матери, с которым ей придется сотрудничать и получать помощь и советы по уходу за больной.

Одним словом, женщине пришелся по душе с первой минуты знакомства крупный человек в белом халате и общаться с ним было очень приятно, столько терпения и такта проявил он, наблюдая плачевное состояние убитой горем посетительницы и ее порой тщетные усилия совладать с собой. Спокойно и мягко доктор объяснил всю серьезность положения, в котором оказалась Таина мать. Он обмолвился парой осторожных слов о возможном смертельном исходе, как о чем-то страшном и неизбежном в ее случае.
- Самое страшное с нами уже случилось - мы родились в этот мир. Чего же еще бояться? А смерть – это скорее желанное избавление от страданий и горестей этого мира, - потупив взор, словно размышляя вслух проговорила Тая.
Доктор не без удивления посмотрел на свою собеседницу, хотя внешне старался оставаться по-прежнему спокойным. Тая тоже изумилась тому, что только что произнесла собственными устами.

С ней такое бывало. Редко, но случалось. Скажет что-нибудь, и люди вокруг нее немеют от удивления, и она диву дается.
Так в возрасте пяти лет мать как-то взяла ее с собой на Пасху навестить могилку усопшего родственника. Как только они вошли на территорию кладбища, пятилетний ребенок, протянув ручонки к небу, вдруг воскликнул радостно: «Вот наша родина!» Елизавету Дмитриевну слова дочери сильно испугали. Позже она рассказала о случившемся кому-то из родственников, и те ей дали совет: «Лиза, у тебя необыкновенный ребенок. Ты береги его особенно в течение следующего года…»
Уже несколько лет Тая являлась участником собрания евангельских христиан, не один раз прочитала Библию, некоторые ее места знала                наизусть, часто принимала активное участие в проповеди Евангелия и пела в церковном хоре. Но это не помешало ей однажды, когда с детьми гостила у матери на даче, изумить своих домочадцев.

Был прекрасный летний день. После вкусного завтрака, состоявшего в том числе из свежей благоухающей клубники, выращенной на собственных грядках, с деревенской сметаной, все пребывали в благодушном состоянии, и каждый занимался своим делом. Дети Таи, которым было десять и восемь лет, сидели за столом и рисовали цветными карандашами иллюстрации к роману Эмилии Бронте «Грозовой перевал», который по вечерам Тая читала им вслух. Бабушка Лиза вышивала, примостившись на кушетке у окна, а ее дочь делала зарисовки персонажей упомянутого романа шариковой ручкой в альбоме (с детства она неплохо рисовала, хотя нигде этому не училась).

- Здорово мы здесь сидим. И утро замечательное… Интересно, а через тысячи лет, когда мы снова придем в этот мир, мы встретимся вновь? Соберемся ли опять, как когда-то, в одной семье? Узнаем ли мы друг друга? – проговорила молодая женщина, загадочно глядя на своих близких.

- Тая, что ты такое говоришь? – одернула дочь Елизавета Дмитриевна, отложив свою вышивку в сторону. – Человеку, согласно Писанию, жизнь дается только один раз, а потом вечная жизнь, которую еще надо заслужить, придя ко Спасителю и раскаявшись в своих грехах, или Суд Божий. Так говорить не достойно христианки. Какой пример ты подаешь детям?

И после между ними почему-то вспыхнул скандал из-за какой-то мелочи. Тая так и не поняла, что именно расстроило ее мать. Но она почувствовала, что слова, сказанные ею, напугали пожилую женщину, и та разругалась с ней только потому, чтобы защититься от этих слов и не думать больше о сказанном…
К Валерию Борисовичу Тае приходилось подходить не однажды в этот день по разным интересовавшим ее вопросам относительно ухода за больной. Елизавете Дмитриевне велено было доктором голодать. Ее дочери позволили на следующий день привезти остальные деньги, чтобы уплатить недостающую сумму за лекарства.

Одно обстоятельство, однако пришлось не по душе Тае и несколько обескуражило ее. Женщина не могла понять, по какой причине младший медперсонал хирургического отделения не спешил должным образом исполнять свои обязанности и не предоставил   чистое постельное белье и чистую больничную одежду для ее матери. Такое наплевательское отношение к своим обязанностям и больным со стороны медицинских работников младшего звена задело ее не на шутку. Но предъявлять кому бы то ни было претензии по этому поводу у Таи не было никакого желания – ей было довольно того, что медики районной больницы спасли жизнь ее матери.

Она не могла смириться с одним: с мыслью, что теперь ее мать будет проходить лечение в какой-то районной больнице, которая находилась за пару десятков километров от их дома, а не в городской. После увиденного беспорядка она не желала другого, как только забрать ее больную и поместить поближе к дому в одной из городских больниц, где и сервис получше, и персонал имел более высокий уровень подготовки. Так думала Тая. Но ей нужна была подсказка со стороны как это сделать, и она получила ее довольно скоро. Валерий Борисович участливо посоветовал, куда стоит обратиться, и даже сам звонил в местное отделение скорой помощи. Но было одно условие: в городе следовало договориться о месте для Елизаветы Дмитриевны в какой-нибудь больнице, чтобы везти ее, точно зная куда.
Много позже Тая поняла, что за один день решить такую сложную задачу ей будет не под силу: слишком далеко находились городские больницы, которые ей предстояло через несколько часов брать штурмом, и слишком большим было расстояние между Станицей и областным центром. Слишком много времени понадобилось бы ей затратить на все эти поездки туда и обратно. Вернуться вечером в Станицу для нее, даже имея какие-нибудь договоренности, было делом не выполнимым: рабочий день рано или поздно заканчивался у многих.

Настало время прощаться с матерью. Обе женщины расставались друг с другом с влажными от слез глазами, попутно прощая друг другу все обиды, потому что ни в ком из них не было уверенности в будущей встрече. Они надеялись увидеться еще, но надеясь, боялись обмануться в своих желаниях.

По дороге домой Тая мысленно благодарила Господа за подаренную ей милостиво встречу с дорогим ее сердцу человеком. Если суждено случиться неизбежному, они обе — и Тая, и её мать — успели переговорить и проститься друг с другом, приготовиться к вынужденному расставанию. На всякий случай.
Приехав домой и покормив детей обедом, Тая снова отправилась в путь.
В 1 й городской больнице, которая находилась недалеко от их дома и на которую возлагались большие надежды, Тае отказали почти сразу, сославшись на отсутствие заведующего отделением, куда она обратилась. Но дежурный врач, женщина бальзаковского возраста, посоветовала ей отправиться в больницу, которая находилась на другом конце города. Там располагался Центр желудочно-кишечных кровотечений.

Тая поехала туда, хотя путь был не близок, и усталость начала одолевать ее. Первая попытка устроить дела матери оказалась неудачной, и это расстроило женщину. Ей очень хотелось, чтобы подобное не случилось и в другом месте, куда она направлялась.

Наверное, утешения ради Тае была послана одна нежданная встреча. В Центре желудочно-кишечных кровотечений она смогла без всякой спешки пообщаться с дежурным врачом, словоохотливым мужчиной, лет тридцати шести - тридцати восьми, ее ровесником. Доктор великодушно позволил расспросить себя о многом, посвятив случайной гостье около четверти часа. Из беседы с ним Тае стало ясно следующее: в праздничные дни – они случились так не кстати – их бабушку перевезти в город не удастся. Как оказалось, было много сложностей в организации перевозки. К тому же, два момента, упомянутые доктором, запали ей в душу. Первое – это то, что в преклонном возрасте человека уже нет смысла оперировать, так как его выживаемость после операции подвержена высокому риску, а летальность при этом может быть еще выше. Второе: если ее мать не смогла в районной больнице проглотить зонд во время проведения гастроскопии, то ей определенно нечего делать в их Центре. Елизавета Дмитриевна и в самом деле трижды не смогла с ним справиться, когда ее начали обследовать после поступление в хирургическое отделение. Тая была уверена в том, что причина неудач ее больной, связанных с прохождением процедуры гастроскопии, заключалась в ужасно старом медицинском оборудовании районной больницы и в неумелом враче, проводившем её, — в сущем коновале, по словам матери.

Женщина по-прежнему оставалась один на один со своей бедой, со своими нерешенными проблемами. Ее попытки договориться с кем надо, как-то все устроить не увенчались успехом. Почему-то повсюду возникали на пути разные препоны и препятствия в виде отсутствовавших на рабочих местах заведующих отделениями и существовавших инструкций и правил, принятых в среде медработников. Они, как непреложные законы мидян и персов в незапамятные времена седой древности, не могли быть нарушены ими ни коим образом. Легче было преступить законы Божьи – избить, ограбить кого-нибудь, оклеветать или еще как-то обидеть. И никто не помешал бы совершить любое из этих злодеяний, пожелай Тая того.

Домой женщина вернулась к вечеру, совершенно уставшая, разбитая и поверженная духом. Переступив порог их маленькой квартиры, Тая поймала себя на мысли, что почти целый день у нее не было ни маковой росинки во рту. Аппетита тоже особо не было. Ей пришлось заставлять себя съесть хоть что-нибудь во время ужина. Тая ела, машинально пережёвывая и глотая пищу, и не понимала, зачем это делает – еда не доставляла ей никакого удовольствия, вкус приготовленных блюд был совершенно не различим.

После ужина все, на что она была способна в этот вечер, были слезы. Тая сидела на кухне за столом совершенно одна, обхватив голову руками, и беззвучно рыдала, изливая свою печаль и горечь отчаяния, переполнявшие её естество. Ей казалось, что прежний мир рушится безвозвратно у неё на глазах, земля стремительно ускользает, уходит из-под ног. Опоры больше нет, и нет прежних защиты и поддержки со стороны. Перед ней словно открылась непреодолимая бездна - будущее без матери. Это будущее страшило и ужасало до полуобморочного состояния - Тая была совершенно одна, и ей не с кем было разделить постигшее её горе.

Наверное, поэтому она так много молилась в то время: даже проснувшись среди ночи, взывала к Богу. Молитва, обращенная к Создателю, рассеивала сгущавшийся в душе женщины страх перед неизвестностью, разрывала охватившее её сердце стальным кольцом чувство одиночества, придавала сил жить дальше и выдерживать удары судьбы.