Одинокий самурай. X. Шелк из заброшенного дома

В горное селение Ивасаки Исикава Сэйдзо пришёл незадолго до полудня, когда над окрестными холмами ещё лежал лёгкий туман, а женщины, возвращавшиеся с полей, несли на плечах корзины с овощами и связки сухого хвороста. Дорога проходила между низкими домами ткачей, возле которых сушились окрашенные ткани, и повсюду слышался знакомый ровный перестук деревянных станков, составлявший вместе с журчанием воды в придорожных канавах тот спокойный деревенский шум, который редко замечаешь, пока он внезапно не прекращается.

Именно это и случилось, когда из крайнего дома, стоявшего возле старой шелковицы, донёсся пронзительный женский крик.

Сэйдзо обернулся и увидел молодую девушку, которая выбежала на улицу, отчаянно пытаясь сорвать что-то с собственной шеи. Она успела добежать почти до колодца, но вдруг откинулась назад, словно невидимая рука схватила её за волосы, и упала на землю, царапая пальцами пыльную дорогу.

Самурай бросился к ней и только теперь различил тончайшую серебристую нить, протянувшуюся от волос девушки к тёмному окну дома. Нить была так тонка, что её почти невозможно было увидеть при дневном свете, однако натянулась с необыкновенной силой и медленно тащила несчастную обратно, оставляя за ней глубокие борозды в рыхлой земле.
Сэйдзо выхватил короткий меч и рассёк нить возле самой шеи девушки.

Та сдавленно вскрикнула и сразу обмякла, а отрезанный конец, извиваясь подобно живому существу, стремительно пополз по земле к дому и исчез под закрытой дверью.

Несколько женщин, наблюдавших за происходящим из соседних дворов, поспешно скрылись в жилищах, и только старик с большой корзиной шёлковых коконов на спине приблизился к самураю, помог поднять девушку и, не произнося ни слова, повёл обоих к маленькому дому у подножия холма.

Там он усадил пострадавшую возле очага, принёс воды и осторожно осмотрел её шею, на которой проступала тонкая красная полоса.
– Ещё немного, и она бы задушила её, – произнёс старик.
– Кто?
Старик не ответил сразу, а лишь тревожно взглянул куда-то за спину самурая. Сэйдзо обернулся и увидел вдалеке старый дом, почти скрытый раскидистыми ветвями огромной шелковицы, за которыми темнела покосившаяся крыша. Когда он снова повернулся к собеседнику, тот уже сидел, опустив голову и нервно потирая узловатые пальцы своих натруженных рук, словно боялся даже произнести имя человека, о котором шла речь.

– Та женщина, что поселилась в старом доме возле шелковицы, – наконец тихо проговорил он.

Девушку звали О-Фуми. Её отец, ткач по имени Дзюхэй, некогда считался одним из лучших мастеров в Ивасаки и славился тем, что умел окрашивать шёлк в особенно глубокие оттенки синего и зелёного, какие трудно было получить даже в больших мастерских Киото. Но после смерти жены он начал часто болеть, работа стала даваться ему с трудом, и к началу нынешней осени семья оказалась почти без средств к существованию.

Именно тогда в пустовавшем прежде доме возле старой шелковицы поселилась незнакомая женщина, назвавшаяся О-Сидзу.
Никто не знал, откуда она пришла. Женщина была высокой и стройной, носила простые, но необыкновенно красивые кимоно и редко показывалась на улице, однако скоро обнаружилось, что она владеет удивительным ткацким искусством, поскольку ткани, которые О-Сидзу приносила на продажу, отличались такой лёгкостью, мягкостью и прочностью, каких не приходилось видеть ни одному здешнему мастеру.

Особенно поражал всех белый шёлк, изготовляемый незнакомкой. На вид он казался почти прозрачным, но стоило сложить его в несколько слоёв, как ткань приобретала мягкий жемчужный блеск, а на солнце по ней начинали пробегать едва заметные узоры, напоминавшие облака, речную пену и тонкие ветви деревьев, покрытые инеем.

Вскоре за необыкновенным шёлком стали приезжать торговцы из соседних провинций.
О-Сидзу покупала у деревенских жителей коконы, иногда заказывала окрашивание готовых нитей и охотно платила за работу, однако никому не позволяла входить в свою мастерскую после захода солнца. Готовые ткани она выставляла возле дверей ранним утром, а деньги оставляла в маленькой лакированной шкатулке, откуда каждый забирал причитавшуюся ему плату.

Дзюхэй одним из первых начал работать на незнакомку.
Вскоре он поправил свои дела, купил новые инструменты и снова принялся много трудиться, но дочь заметила, что отец делается всё более молчаливым и уставшим, хотя по вечерам уверял её, будто никогда прежде не чувствовал себя лучше.
Как то раз он не вернулся домой.

О-Сидзу объяснила, что ткач отправился за дорогими красителями в дальнее селение, и даже показала О-Фуми записку, якобы написанную его рукой, однако девушка сразу заметила, что отец никогда не выводил некоторые иероглифы подобным образом.

Она попыталась расспросить соседей, но те отвечали неохотно, поскольку в последнее время возле дома О-Сидзу исчезли ещё два человека, и теперь жители Ивасаки боялисьговорить об этом после наступления темноты.

– Сегодня утром я увидела отцовскую накидку, – рассказывала девушка Сэйдзо, когда немного успокоилась. – Она висела возле окна мастерской, хотя О-Сидзу говорила, что отец далеко отсюда. Я подошла к дому и постучала, но никто не ответил, а потом услышала за дверью знакомые шаги.

О-Фуми на мгновение замолчала.
– Я позвала отца, и он ответил.
– Что же сказал?
– Попросил подойти ближе.

Девушка провела пальцами по красной полосе на шее.
– Когда я приложила ухо к двери, кто-то коснулся моих волос, и вдруг мне стало трудно дышать. Я бросилась бежать, но меня потянуло назад.
Сэйдзо выслушал её, затем спросил старика, каким человеком был Дзюхэй.
– Хорошим мастером, господин, – ответил тот. – И добрым отцом. Он не ушёл бы, не предупредив дочь.
– Тогда покажи мне дом О-Сидзу.

Старик тревожно посмотрел на девушку, после чего поднялся, взял длинный посох и повёл самурая обратно к старой шелковице.

Дом незнакомой ткачихи стоял немного в стороне от остальных жилищ, возле небольшого ручья, где вода с шумом переливалась через каменный порог старой мельницы. Некогда здесь работала красильная мастерская, но после большого пожара прежние владельцы покинули селение, и строение много лет оставалось пустым.

Теперь стены его были выкрашены свежей известью, крыша покрыта новой соломой, а под широким навесом висели длинные полосы великолепного белого шёлка, который тихо колыхался под лёгким ветром.
Сэйдзо остановился возле ворот.

Изнутри доносился перестук ткацкого станка.
Челнок двигался быстро и ровно, без малейших остановок, словно мастер, работавший за станком, не нуждался ни в отдыхе, ни в свете, ни даже в том, чтобы время от времени поправлять нити основы.
Самурай постучал и перестук сразу же прекратился.

Прошло некоторое время, затем дверь медленно открылась и на пороге появилась высокая женщина в светлом кимоно с тонким рисунком осенних трав.

Лицо её было удивительно красивым, но бледным, глаза имели необычный золотистый оттенок, а густые чёрные волосы, собранные на затылке, казались слишком тяжёлыми для такой тонкой шеи.
– Чем могу служить почтенному господину? – спросила она, низко поклонившись.
Сэйдзо назвал своё имя и объяснил, что ищет ткача Дзюхэя, исчезнувшего несколько дней назад.

Женщина внимательно посмотрела на старика, стоявшего позади самурая, и едва заметно улыбнулась.
– Ах, бедный Дзюхэй. Он отправился на север за красителями, но обещал скоро вернуться. Я сама тревожусь о нём.

– Его дочь слышала сегодня утром его голос в твоём доме.
О-Сидзу не изменилась в лице.
– Молодым девушкам иногда чудится то, чего они больше всего желают.
– А кто пытался задушить её у твоих ворот?
Теперь женщина перестала улыбаться.

Некоторое время она смотрела на Сэйдзо, словно пытаясь определить, насколько опасен этот незнакомый человек, после чего медленно отступила в глубину дома.
– Если вы не верите моим словам, господин, войдите и убедитесь сами.
Самурай последовал за ней.

За дверью находилось просторное помещение, где стояли несколько ткацких станков, большие корзины с коконами и деревянные стойки, на которых сушились окрашенные нити. В углу горела маленькая жаровня, наполнявшая воздух слабым запахом сандала, а возле дальней стены висела широкая белая занавесь, отделявшая мастерскую от внутренних комнат.

Сэйдзо сразу заметил, что под потолком натянуты многочисленные тонкие нити, сходившиеся к центральной балке, где находилось большое тёмное пятно, похожее на старое гнездо.
О-Сидзу перехватила его взгляд.
– Я храню там лучшие нити, – произнесла она. – Они не любят сырости.
Самурай подошёл к ближайшему станку и потрогал ткань, оставленную на деревянной раме.
Шёлк был необыкновенно гладким и холодным.

Но когда Сэйдзо провёл ладонью по поверхности, он почувствовал под пальцами слабое движение, словно множество тончайших волосков пытались приподняться навстречу его руке.

Он отдёрнул пальцы.
О-Сидзу наблюдала за ним с явным интересом.
– Вам нравится моя работа, господин?
Сэйдзо не ответил.
За белой занавесью кто-то тихо кашлянул.

Самурай повернулся к звуку, но женщина сразу шагнула вперёд, загородив проход.
– Там мои личные покои. Я не принимаю гостей дальше мастерской.
– Кто там находится?
– Никого.
Сэйдзо уже собирался отодвинуть занавесь, когда с потолка сорвалась тонкая нить и коснулась его руки.
Он тотчас выхватил короткий меч.
О-Сидзу резко подняла голову.

Среди чёрных волос на её затылке что-то шевельнулось, и самурай увидел, как из-под гладких прядей медленно выступают две маленькие блестящие выпуклости, похожие на глаза.
Женщина открыла рот, однако вместо человеческого голоса из него вырвался тонкий скрип, напоминавший звук мокрого дерева, которое слишком сильно согнули.
В следующее мгновение белая занавесь взметнулась вверх.

Из темноты за ней вырвались десятки серебристых нитей, мгновенно опутавших деревянные стойки, корзины и дверные рамы.
Старик, стоявший возле входа, вскрикнул и бросился наружу, едва успев захлопнуть за собой дверь.

Сэйдзо шагнул назад и попытался рассечь ближайшие нити, но те были так прочны, что клинок едва проходил сквозь них. О-Сидзу уже не стояла на полу: тело её медленно поднималось к потолку, рукава кимоно расправлялись, словно крылья огромной бабочки, а из-под одежды появлялись длинные чёрные конечности, покрытые жёсткими волосками.

Её человеческое лицо вытянулось, челюсти разошлись, обнаружив два острых изогнутых жвала, и вместо стройной женщины перед самураем оказалось чудовище с туловищем огромного паука и верхней частью тела, ещё сохранявшей отдалённое сходство с прекрасной ткачихой.
Дзёрогумо.

Существо издало резкий свист, и все нити под потолком одновременно натянулись.
Сэйдзо почувствовал, как что-то крепко обхватило его запястье, а затем с необыкновенной силой дёрнуло вверх. Он успел ударить мечом по нити, освободил руку и прыгнул к белой занавеси, откуда ещё недавно доносился человеческий кашель.
За ней оказалось большое тёмное помещение.
И там, подвешенные под потолочными балками, висели люди.

Сэйдзо насчитал пять человеческих фигур, плотно закутанных в белые коконы, среди которых только лица оставались открытыми. Одни люди висели совершенно неподвижно, другие едва заметно шевелились, а возле дальней стены, почти у самого потолка, находился седой мужчина с бледным лицом, которого самурай сразу узнал по описанию О-Фуми.
Дзюхэй.

Его губы беззвучно двигались, словно он пытался что-то произнести, а из-под плотного шёлка, закрывавшего грудь, доносилось слабое прерывистое дыхание.
Сэйдзо бросился к нему, но дорогу преградила широкая серебристая сеть, натянутая между деревянными столбами.
Он нанёс по ней несколько сильных ударов и наконец рассёк верхние нити, после чего сеть разошлась, открывая проход.
Тотчас сверху послышался страшный визг.

Дзёрогумо обрушилась с потолка, расправив огромные конечности, и вонзила острые когти в доски возле самого лица самурая. Сэйдзо отскочил, ударил её по передней ноге и рассёк один из суставов, однако чудовище оказалось необыкновенно быстрым. Оно взметнулось вверх, зацепилось за балку и с неожиданной стороны метнуло новую сеть, которая накрыла самурая вместе с ближайшей деревянной стойкой.
Сэйдзо упал на колено.

Нити мгновенно стянулись вокруг его плеч и груди.
Паучиха медленно спустилась по стене, приближаясь к пленнику. Её человеческое лицо теперь было искажено страшной улыбкой, а жвала непрестанно двигались, словно существо заранее наслаждалось предстоящей добычей.

– Ты хотел узнать, где мой ткач? – произнесла она хриплым голосом. – Вот он. Хорошо работает даже во сне.
Самурай не ответил.
Он осторожно поворачивал кисть, пытаясь освободить правую руку, но каждое движение лишь сильнее затягивало сеть.

– Люди любят мой шёлк, – продолжала дзёрогумо, медленно обходя его. – Они покупают его, хвалят, прячут в сундуки, дарят своим жёнам и дочерям. Никто не спрашивает, из чего он соткан.

С этими словами она протянула длинную конечность и коснулась лица Дзюхэя.
Ткач едва слышно застонал.
Сэйдзо увидел, как паучиха потянула за серебристую нить, выходившую из кокона старика, и тот внезапно открыл глаза, после чего его руки под белым покровом начали двигаться, повторяя знакомые движения ткача, работающего за станком.

Стало ясно, что чудовище каким-то образом заставляло своих пленников продолжать труд, даже когда они уже не могли ни двигаться самостоятельно, ни понимать происходящего.
Дзёрогумо снова повернулась к самураю.

– А ты, человек с мечом, будешь красивой добычей. Из твоей одежды можно соткать много прекрасных нитей.
Она приблизилась, раскрывая жвала.
Но Сэйдзо уже освободил несколько пальцев правой руки.

Он резко повернул кисть, ухватился за рукоять короткого меча и одним движением рассёк паучихе ближайшую конечность.
Существо издало пронзительный крик и отскочило, а самурай, пользуясь кратким послаблением сети, рванулся вперёд и прорезал остальные нити.
Оказавшись на ногах, он бросился к висящему Дзюхэю.
Но паучиха уже преградила ему дорогу.

Она поднялась на задние конечности, почти касаясь головой потолка, и ударила передними ногами так быстро, что Сэйдзо едва успел отступить. Острые когти рассекли деревянную стойку, та рухнула, увлекая за собой часть натянутых сетей, и несколько человеческих коконов опасно качнулись над полом.
Один из пленников вскрикнул.

Это был молодой мужчина, висевший возле окна.
Сэйдзо бросился к нему, успел подхватить падавший кокон и осторожно опустить на землю, но в этот миг паучиха вновь приблизилась, и самурай вынужден был встретить её ударом длинного меча.
Клинок вошёл глубоко в одну из чёрных конечностей.

Дзёрогумо отпрянула, однако тотчас метнула в него густой комок липких нитей, который ударился о грудь, облепил руки и начал стягиваться, лишая возможности свободно двигаться.
Сэйдзо отступил к большому ткацкому станку.
Чудовище, уверенное в победе, медленно двинулось следом.

И тогда самурай заметил возле стены открытую дверь, ведущую к старой мельнице, где над глубоким водосбросом вращалось тяжёлое деревянное колесо.
Вода шумела за тонкой перегородкой, а на каменном полу возле двери лежали длинные железные крючья, которыми прежде передвигали тяжёлые тюки с тканями.
Сэйдзо схватил один из них, пропустил остриё между двумя досками пола и резко потянул вверх.
Старая перегородка подалась.

Вода, прежде удерживаемая деревянными заслонками, хлынула в мастерскую, подхватывая корзины, обломки станков и многочисленные клубки серебристых нитей.
Дзёрогумо завизжала и бросилась к потолку, но намокшие сети начали тяжело провисать, увлекая за собой деревянные стойки, а один из больших коконов сорвался с балки и упал прямо в поток.

Сэйдзо бросился к нему, перерезал шёлковую оболочку и вытащил наружу молодую женщину, которая ещё дышала, хотя лицо её было совершенно белым.
Тем временем вода продолжала прибывать.

Старое мельничное колесо, много лет простоявшее без движения, внезапно повернулось под напором потока, заскрипело, затем начало вращаться всё быстрее, и тяжёлые деревянные лопасти стали подниматься над водосбросом, разбивая всё, что попадалось им на пути.

Паучиха, пытаясь удержаться под потолком, выпустила длинные нити и закрепила их на верхней балке, однако Сэйдзо уже понял, что теперь чудовище зависит от собственных сетей.
Он подхватил меч и рассёк несколько толстых серебристых пучков, державших огромный деревянный станок возле стены.
Тот накренился.

Дзёрогумо метнулась в сторону, но было поздно.
Тяжёлая рама обрушилась на её длинные конечности, придавив тело к полу, а вода, поднявшаяся уже почти до колен самурая, начала медленно сдвигать станок вместе с чудовищем к открытому водосбросу.

Паучиха извивалась, стараясь освободиться, и из её пасти вырывался такой страшный визг, что даже сквозь грохот воды его было слышно далеко за стенами дома.

Сэйдзо тем временем перерезал оставшиеся коконы, один за другим опуская пленников на землю, после чего вместе с подоспевшими деревенскими мужчинами, которые наконец решились ворваться в затопленную мастерскую, начал выводить людей наружу через боковую дверь.

Последним они вынесли Дзюхэя.
Старик был почти без сознания, однако, оказавшись на свежем воздухе, открыл глаза и с трудом произнёс имя дочери.
Сэйдзо передал его ожидавшей возле ворот О-Фуми, которая бросилась к отцу, обняла его и заплакала, не обращая внимания на воду и грязь, покрывавшие его одежду.
В этот миг внутри мастерской раздался оглушительный треск.

Старая деревянная рама окончательно разрушилась, и огромный станок вместе с придавленной к нему дзёрогумо рухнул в водосброс. Чудовище ещё пыталось ухватиться за каменные края длинными конечностями, но течение оказалось слишком сильным, и чёрное тело исчезло под вращавшимся колесом.

Несколько мгновений из глубины доносилось страшное хриплое рычание.
Затем всё стихло.

К утру вода отступила, оставив на полу мастерской толстый слой грязи, обломки деревянных станков и множество белых нитей, которые теперь уже не двигались и не блестели, а лежали мокрыми бесцветными комками, похожими на обычную паутину.

Пятеро спасённых людей ещё долго не могли прийти в себя. Некоторые почти ничего не помнили о времени, проведённом в плену, другие рассказывали о бесконечном перестуке ткацких станков, который слышали даже во сне, а Дзюхэй, старый мастер, признался, что ему всё время чудилось, будто он ткёт необыкновенно красивую ткань, но работа не заканчивается, сколько бы он ни старался.

В деревне тем временем начали собирать все куски белого шёлка, оставшиеся после О-Сидзу. Их находили в сундуках, на чердаках, среди праздничных одежд и даже возле домашних алтарей, где женщины хранили самые дорогие вещи.
Некоторые ткани действительно были прекрасны.
Но теперь, когда люди знали, откуда они появились, никто не желал прикасаться к ним голыми руками.

Староста распорядился развести большой огонь за деревней, и к вечеру все найденные полотна были сожжены. Белый шёлк горел странным голубоватым пламенем, а над костром поднимался густой дым с неприятным сладковатым запахом, напоминавшим старые благовония, которыми пользовалась О-Сидзу.

Сэйдзо задержался в Ивасаки на два дня, пока Дзюхэй немного не оправился и не смог самостоятельно передвигаться по дому. О-Фуми почти не отходила от отца, кормила его маленькими порциями риса и терпеливо выслушивала бессвязные рассказы о длинных серебристых нитях, которые ещё мерещились ему по ночам.

На третий день самурай собрал вещи и приготовился продолжить путь.
Девушка проводила его до старой шелковицы, возле которой уже начали разбирать разрушенную мастерскую.
– Господин Исикава, – сказала она, низко поклонившись, – отец просил передать вам благодарность. Он ещё слаб и не смог выйти.
Сэйдзо кивнул.
– Пусть выздоравливает.

Она ещё раз поклонилась, после чего вернулась в деревню, где возле дома Дзюхэя уже слышался негромкий перестук ткацкого станка: один из соседей принёс старому мастеру небольшой заказ, чтобы тот, когда оправится, снова мог начать работать.

Сэйдзо направился к горной дороге, проходившей между узкими рисовыми полями и рощами старых деревьев. Ночь была холодной, но утро выдалось ясным, и над дальними вершинами постепенно поднималось солнце, освещая покрытые росой листья и тонкие нити обычной паутины, протянутые между ветвями кустарника.

На одном из придорожных деревьев висела особенно причудливая паутина, в центре которой сидел маленький серый паук, неподвижно ожидавший добычу. Солнечные лучи превращали её тончайшие нити в серебристые полосы, и при каждом дуновении ветра вся сеть слегка покачивалась, не теряя своей удивительно правильной формы.

Самурай на мгновение остановился, рассматривая её, затем осторожно обошёл ветку, чтобы не задеть паутину, и продолжил путь по дороге, уходившей между осенними холмами.

К полудню деревня Ивасаки осталась далеко позади, а из её домов по-прежнему доносился ровный перестук деревянных станков, только теперь он уже не прерывался странным ночным скрипом, который прежде слышали возле дома под старой шелковицей.