Сашка

Между миром и войной

Он вернулся. Все выглядело иначе. Дом и парк, всё было из прошлого, а настоящим оставалась война и все, кого там оставил.

Братья. Там все братья.

Боль за всех ушедших не покидала.

Мирная жизнь удивляла. Кругом всё удивляло — люди, которым было не до него, мир здесь остался тем же, прежним. Кругом веселились, как будто и не было СВО. Вот кафе, когда-то заходил сюда. А сейчас странно, непривычно. Там всё другое — к этому надо привыкать заново. Отвык.

Сашка я.

Та жизнь — университет, любимая девушка, планы — всё в прошлом. Сейчас нет планов. Я ещё там. А где нет жизни, там смерть — она в каждом дне, она рядом, гибнут товарищи. Я был ранен, вернулся по ранению. Нет руки у меня.

Иду по скверу и боюсь встретить знакомых.

Ещё немного — и мой дом. Там мама и папа. Они ждут меня. Что я им скажу? Я ничего не чувствую, и нет радости возвращения, нет ничего. Пусто. Все мысли там…

Вот и дом.

Родители знают, что я ранен, но подробностей я не говорил. Как им показаться?

Мама, папа, это я. Сашка.

Он стоял перед дверью. Деревянная, крашеная в тёмно-зелёный, с потёртой ручкой, которую он помнил на ощупь. За ней — тёплый свет, запах пирогов, голоса. Тот мир, который остался у него в памяти, но который он перестал узнавать.

Рука сама потянулась к звонку. И замерла.

Он стоял так долго. Смотрел на свою руку — единственную, что у него была. Пальцы дрожали, а может, это не дрожь. Это немота. Тишина внутри. Пустота, которую он привёз с собой и которая теперь жила в нём, как второй человек.

«Что скажу? — думал он. — Здравствуй, мама. Я вернулся. Я не тот, кого ты провожала. Я даже не знаю, кто я теперь».

Он вспомнил последний разговор с ней, по телефону. Тогда ещё были связи, ещё были слова. Он сказал: «Всё нормально, мам. Работаем». Она заплакала. Он слышал, как она сдерживается, как дышит коротко, чтобы не выдать. И тогда он сам соврал — сказал, что надо идти, что командир зовёт. А в трубке была тишина. Долгая, как приговор.

Дверь открылась сама.

Мама. В том же халате, с теми же руками — только меньше стала, тоньше. Она увидела его и застыла. Не закричала, не бросилась. Просто встала и смотрела. Смотрела туда, где пустой рукав его куртки был прижат к боку. И по её лицу медленно, беззвучно потекли слёзы.

— Мам, — выдохнул он. — Это я.

И тут её прорвало. Она обняла его, обняла одной рукой, второй — нащупывая то, чего не было, и он почувствовал, как она вся дрожит, как она сгибается под грузом, который несла все эти месяцы. Она повторяла его имя, как молитву, как будто вытаскивала его из воды на берег. А он стоял неподвижно. Не потому, что не хотел обнять. Потому что не умел. Разучился.

За спиной — отец. Он вышел и остановился в дверях. Молчал. У отца лицо — как камень, как у тех, кто не плачет при людях. Но глаза были красные, и он судорожно сглотнул, сжал губы. Потом подошёл, положил руку ему на плечо и сказал одно слово. Хрипло, коротко:

— Живой.

И всё. И этого хватило. Больше он ничего не мог сказать. И Сашка понял — и не нужно.

Он вошёл в дом.

Пахло тем самым — картошкой, чаем, родным домом.На стенах — его фотографии. Студент, улыбается, с рюкзаком; выпускной; он с отцом на рыбалке, ещё мальчишка. Эти лица были  чужими. Это был другой человек. Он смотрел на себя и не узнавал.

Мама хлопотала — ставила чайник, резала хлеб, а руки её всё ещё тряслись, и она то и дело оборачивалась на него, будто боялась, что он исчезнет, будто проверяла: это правда? это правда, что он здесь?

Отец сел напротив и долго молчал. Потом спросил — тихо, не глядя:

— Как ты, сынок?

И Сашка не знал, что ответить. Сказать «нормально»? Это было бы ложью, а ложь он оставил там.
 Сказать правду — а какая она? Он и сам не мог назвать это словом.

— Не знаю, батя, — сказал он наконец. — Тело здесь. А сам я… не здесь.

Отец кивнул. Не удивился, не стал утешать. Просто кивнул, как будто понимал. И это было самое честное, что Сашка слышал за все эти месяцы.

Мама принесла чай. Он взял кружку той рукой, что осталась. Поставил. Смотрел, как поднимается пар. И вдруг, неожиданно для себя, заговорил. Тихо, глухо, глядя в стол:

— Там пацаны остались. Братья. Не по крови — по окопу. Я с ними в одном окопе был, под одним небом. Восемь человек. Теперь… их нет. Двое на моих  руках умирали. Я их держал, а они… говорили мне всякое. Просили передать. Один — матери, что он жил не зря. Другой молчал. Просто смотрел на меня. И всё. И потух.

Он замолчал. В комнате стало тихо так, что слышно было, как тикают часы.

— Я их слышу, мам. Каждую ночь. И днём слышу, когда вокруг тихо.  Когда на улице музыка — я слышу их. И не могу… не могу понять, почему я здесь, а они нет. Почему я вернулся, а они — нет.

Мама закрыла лицо руками. Отец сидел каменный, но слёзы уже не прятал.

— И ещё… — продолжил он, и голос его сорвался. — Там всё по-другому. Совсем по-другому. Здесь жизнь идёт, люди гуляют, в кафе смеются, влюбляются, строят планы. А я смотрю на них и не понимаю. Я как из другого мира. Я стою в этом сквере, и мне страшно. Не смерти страшно — я её видел, я с ней рядом жил. Мне страшно, что я здесь чужой. Что я не смогу… вернуться. По-настоящему.

Он впервые за долгое время поднял глаза на родителей.

— Вы простите меня. За то, что я такой. За то, что не тот, кого вы ждали. Я не знаю, как это лечится. Не знаю, будет ли когда-нибудь как раньше. Наверное, не будет. Той жизни больше нет. Она там осталась. Как и я.

Отец встал. Подошёл. И обнял его — крепко, по-мужски, неумело, но так, что Сашка почувствовал: он не один. Впервые за всё это время.

— Ты дома, сынок, — сказал отец. — Ты просто дома. И мы никуда тебя не отпустим. Иди потихоньку. Как можешь. Мы рядом.

Мама подошла с другой стороны и положила голову ему на плечо. И они стояли так втроём — мама, папа и он, обломанный, оглушённый, чуть живой. И молчали.

А за окном был мир. Прежний, вечный, безразличный. Там гуляли, смеялись, спешили по своим делам люди. И никому не было дела до того, что там, где-то далеко, ещё умирают его братья. И до того, что здесь, в тихой комнате, стоял человек, у которого не было руки и не было покоя, и который боялся одного — так и не научиться снова жить.

Он вернулся домой. Но дом оказался там, где его уже нет. А он сам — где-то посредине. Между миром и войной. Между жизнью и тем, что осталось от неё.

И это было самое страшное. Не рана. Не рука. А тишина, в которой он жил, и голоса, которые не умолкали.