Враг мой, главы 1-19

Глава первая

                В минуту жизни трудную                Теснится ль в сердце грусть:                Одну молитву чудную                Твержу я наизусть…
                М.Ю. Лермонтов, «Молитва»


Наступило долгожданное утро первого дня рабочей недели, который к удовольствию Таи оказался праздничным. Погода выдалась по-летнему прекрасной, что не удивительно для последней декады июня. Ярко светило солнце, купаясь в безоблачной голубизне высокого неба, легкий ветерок игриво теребил густые кроны деревьев, птицы наперебой распевали свои радостные песни. Только молодую женщину не очень радовало это утреннее ликование природы.

Зачем-то у людей принято считать понедельник тяжелым днем. Этим утром Тая неосознанно опасалась, чтобы он не выдался именно таким для нее. Неясное беспокойство время от времени овладевало ею.

Проведя утренние часы в обычных домашних хлопотах и заботах, отчасти связанных с болезнью ее младшего сына, мальчика двенадцати лет, отчасти с предстоящей поездкой на дачу, где обычно в течение теплого времени года жила ее мать, женщина преклонных лет и пошатнувшегося здоровья, Тая покинула дом около 9 часов. У сына температура держалась по-прежнему, но была уже не такой высокой, как днем раньше. Это успокоило немного его мать и обнадежило: значит, с поездкой на дачу можно не временить.

Перед уходом она успела покормить детей завтраком – их у нее было двое, кроме Дениса: в семье росла старшая дочь, девочка с ограниченными возможностями по имени Лёля, всеобщая любимица, несмотря на ее немощи, – и дала сыну лекарства.
 
Обед был оставлен на плите, а Денису велено оставаться в доме за старшего. Подростку давалась возможность направить свою неугомонную энергию в мирное русло и позаботиться не только о себе, но и о старшей сестре.
Тае предстояло добираться до дачного поселка с пересадкой, как обычно, на окраине города. В целом дорога занимала добрых полтора часа.

Когда микроавтобус, в котором она ехала, оказался за городом, переехал мост через широко разлившийся Донец с грязной и мутной водой, и пересек границы небольшого поселения районного значения, женщина заметила происшедшую в ней перемену, неожиданную и странную. Какая-то необъяснимая тоска тяжелым камнем легла ей на грудь и стала давить всей своей тяжестью. Сердце вдруг сжалось до боли. Тая тяжело вздохнула несколько раз, внимательно прислушиваясь к себе, и все пыталась понять, что могло послужить этому причиной. Ее явно что-то беспокоило, но что именно она не могла понять.

Тревожные мысли, далеко обгоняя машину, понеслись неугомонной стайкой в сторону дачного поселка, где она надеялась встретиться с матерью. Тая гнала от себя дурные предчувствия и сопутствующую им тревогу, непрестанно твердила про себя: «Бог милостив. Он не оставит мою маму, чтобы не случилось!» Затем принималась думать о чем-нибудь другом.

Нечаянно отвлекшись от своих размышлений, молодая женщина услышала, как объявили остановку «Больница» и удивилась тому, что где-то здесь оказывается есть лечебное заведение. Странное дело, но раньше она об этом не знала, хотя ездила по этой дороге лет двадцать с юности. Впрочем, вероятно, раньше и слышала о чем-то подобном, но не обращала внимание на такие мелочи, ведь она горожанка до корней волос, и вся ее жизнь в основном протекала там, в большом городе областного значения, который она знала и любила с детства. Пригороды ее не интересовали ни сколько. На дачу, пока дети были маленькими, Тая выезжала редко. Когда дочь и сын подросли, и их на лето стали отвозить к бабушке, если и видела Станицу - так звался районный центр, по соседству с которым был расположен их дачный поселок - то только из окон маршрутных такси и рейсовых автобусов.

И вот, наконец, она вышла из маршрутки и направилась по усеянной мелкой галькой узкой улице, выходившей прямо к остановке. Женщине предстояло совершить 15-минутную прогулку быстрым шагом, после чего она надеялась оказаться на месте.
Дорога на самом деле была дальняя. Без остановок на одном дыхании Тая дошла до улицы Пожарной, которая проходила поперёк, повернула направо, прошла ещё немного и оказалась на своей улице - Центральной, где почти в конце неё находился их дачный участок с домом.

Женщина непрестанно вглядывалась вдаль в надежде увидеть знакомую маленькую фигурку матери в красной кофточке, синей прямой юбке и белой косынке рядом с ажурными металлическими воротами. Так старушка обычно выглядывала долгожданных гостей из города, свою дочь и внуков. Но на этот раз Тае не посчастливилось увидеть ее тонкий силуэт, и молодая женщина начала тревожиться. Но потому подумала и решила, что мать, возможно, была очень занята какой-нибудь работой на участке или в доме (у пожилой женщины никогда не было привычки сидеть сложа руки), и Таина тревога немного улеглась.

До их дачного дома было уже рукой подать. Его высокая крыша с мансардой и ржавыми коньками наверху привычно обозначились среди крыш соседних домов. Осталось пройти еще немного, чтобы добраться до своих ворот, но неожиданно Тае перешла дорогу одна из соседок, Лидия Степановна. Пожилая женщина в дачном прикиде с широкой панамой на голове возникла как-то вдруг перед ней и после взаимных приветствий произнесла негромко вкрадчивым голосом:

- Подойди к Матвеевне.

Матвеевной звали другую соседку, ладную женщину пенсионного возраста с добродушным лицом, лет на десять моложе Таиной матери. Ее участок граничил с участком семьи Таи, а дом стоял впритык к их забору.
Слова Лидии Степановны   показались путнице странными и какими-то подозрительными.

- Зачем мне к ней подходить? – не понимая спросила Тая.

- Подойди, - повторила настойчиво соседка.

- Зачем? – не унималась Тая.

- А ты возьми и подойди к Матвеевне, - снова повторила Лидия Степановна все так же негромко и вкрадчиво.

Молодую женщину не на шутку встревожили и ее слова, и настойчивость. В голове молнией пронеслась догадка: «Что-то случилось?!»
Чтобы как-то разговорить немногословную соседку и заодно опровергнуть или наоборот подтвердить собственные догадки, Тая как заводная, повторила в третий раз все еще остававшийся безответным свой прежний вопрос:

- Зачем?  - И настороженно добавила тихим, упавшим голосом - Что-то случилось с мамой?

Лидия Степановна утвердительно кивнула в ответ панамой и, не проронив ни слова, пошла своей дорогой.

Тае ничего не оставалось, как бежать стремглав к Матвеевне, а проще к тете Маше, чтобы узнать, что же случилось с ее матерью. По дороге к ней, спотыкаясь от волнения, молодая женщина мысленно говорила себе: «С мамой точно что-то случилось. И случилось нехорошее. Возможно, она даже умерла и ее тело лежит в доме. Но меня так просто не хотят пускать туда, желая как-то подготовить. Господи! Как я это все вынесу?»

Тая вспомнила, что у матери был удрученный вид в ее прошлый визит на дачу, и та жаловалась на тяжесть в верхней части живота и плохое самочувствие из-за этого…
У соседских ворот ей повстречался муж Матвеевны, дядя Витя, в рабочей одежде с какими-то инструментами в раках. Они поздоровались друг с другом. Круглое мясистое лицо пожилого мужчины было определенно чем-то омрачено и выражало нескрываемую озабоченность. Он кликнул немедля ни минуты свою жену, и та, бросив подвязывать роскошную рослую рассаду на помидорных грядках, поспешила к ним.
Увидев Таю у своих ворот, бедная женщина, всплеснув руками, расплакалась, подошла ближе и немного переведя дух, принялась рассказывать ей о событиях вчерашнего дня. Ее матери, по словам соседки, было плохо с утра, а к вечеру стало еще хуже, началась рвота и открылось желудочное кровотечение.

Соседи, узнав о беде, случившейся с Таиной матерью, вызвали по мобильному телефону скорую, которая, приехав быстро, в самом бедственном состоянии увезла несчастную в районную больницу. Рассказчица увлеклась своим повествованием о впечатлившем ее драматическом событии настолько, что поведала своей невольной слушательнице еще какие-то, на взгляд последней, совершенно не нужные подробности и детали происшедшего. Только из уважения к ней Тая все еще стояла рядом и слушала ее, казалось, бесконечную историю, а внутри поднималась и росла волна недовольства и отчаяния.

«Боже мой! Да зачем мне все это знать?! Не удерживайте меня больше!» - взмолилась она про себя.

Едва совладав с собой, молодая женщина все-таки дослушала до конца рассказ тети Маши. Слезы душили ее. Она едва их сдерживала, не желая из своих страданий делать для сбежавшихся соседей зрелище.

Именно в тот момент к ней и Матвеевне подошла еще одна пожилая соседка, которую все звали Ивановна, с дочерью, женщиной лет пятидесяти, нагруженной сумками и пакетом. Еще издали, подходя к своему участку, даже до встречи с Лидией Степановной и несуразного с ней диалога, Тая заприметила их обеих. Ее удивило показавшимся странным поведение этих женщин. Они как-то дружно, словно по одной команде, перестали возиться в огороде и столбиками замаячили у своей калитки. За ними такого не водилось. Праздности ради они никогда не прекращали работать на участке, с соседями всегда общались урывками, изредка и мимоходом.
Ивановна, подходя к Тае, бросила недовольным тоном:

- Ваша собака выла всю ночь.

Тая была наслышана от своей матери о том, что их рыжий кудлатый  пес с хвостом в виде метелки, собака среднего формата южно-русской дворовой породы, как шутя называла Тая беспородную породистость  их дворняжки, когда у нее любопытствующие спрашивали «А собачка у вас какой породы?», для Ивановны и ее дочери  был как кость в горле.

Том, так звали их дворового пса, добросовестно и честно все ночи напролет сторожил дом и участок хозяев, а также в придачу улицу за воротами и дома в округе. При этом он, как водится у этого хвостатого племени, не давал покоя людям, жившим по соседству. В то время, как его старая хозяйка, просыпаясь от звонкого лая собаки посреди ночи, понимала, что ее сторож начеку и бодрствует, а значит все будет в порядке и можно спать спокойно дальше. На следующее утро не выспавшиеся соседи выговаривали старушке за бессонную ночь, которую им устроил Том, и даже ругались, требуя запирать собаку на ночь в доме. Особенно в этом проявляла постоянство Ивановна.

Однако, когда последняя с дочерью уезжала после выходных, проведенных на даче, в город, прощаясь до следующей субботы, всегда просила Таину мать:

- Лиза, ты уж Тома выпускай, не держи в доме. Пусть он бегает по ночам по улице и сторожит наши участки…

- Ой, она едва ли дожила до утра. Поехали, поехали с нами, - небрежно добавила Ивановна, обращаясь к поникшей от услышанного про воющую всю ночь собаку Тае.
Собака воет всегда не к добру. Да еще всю ночь…

Молодая женщина даже не посмотрела на говорившую, отвернулась в сторону. Ей неприятно было слышать подобные речи в такую нелегкую для себя минуту, сказанные таким небрежным тоном, да еще от этого человека.

Тая давно знала, что Ивановна недолюбливала ее, но за что, никогда не выясняла. Между ними никогда не происходило каких-либо открытых столкновений, и порой пренебрежительное отношение Ивановны к ней молодая женщина переносила спокойно, по-философски. В конце концов, есть люди, которые не нравились Тае по каким-то причинам. Следовательно, и она могла быть кому-то неприятна. Право так относится к ней Тая всегда оставляла за своими недоброжелателями, держась от них подальше. Она не последовала призыву соседки еще и потому, что никогда не терпела людей, которые вмешиваются бесцеремонно в чужие дела, пытаются управлять другими, навязывая им свою волю. Особенно, когда это касалось ее личных дел, которые она должна и могла устроить самостоятельно, без помощи и навязчивого участия посторонних.

С собой, как обычно, Тая привезла корзинку, полную снеди для матери и домашних питомцев, которая была довольно тяжелой, и её следовало разгрузить. Поэтому молодая женщина, оставив позади себя соседок с недовольными физиономиями, стремительным шагом направилась к своему участку, открыла ключом замок, висевший на воротах, и вошла во двор, утопавший в зелени сиреневых кустов и абрикосовых деревьев, посаженных в палисаднике перед домом с мансардой.

Вокруг нее с щенячьей радостью прыгал рыжий пьес Томка. Пара кошек, мяукая, бегала поодаль, опасаясь его оглушительного лая и острых когтей. Но Тая не могла разделить с питомцами радость долгожданной встречи. Она равнодушно наблюдала за оживлением, царившем среди животных, сквозь пелену нахлынувших слез, которых сдерживать больше не могла, и они лились сами собой в три ручья.
Женщина отворила дверь и вошла в опустевший дом, первый этаж которого состоял из узкой длинной кухни и двух просторных смежных комнат с большими светлыми окнами. На кухне и в комнатах она увидела жуткий беспорядок, кто-то явно что-то искал и, кажется, только недавно покинул жилые помещения. Некоторые вещи Тая находила совершенно в не подходящих местах, что свидетельствовало либо о какой-то спешке, либо о том, что в доме хозяйничали чужие люди. И то и другое, как уже знала Тая, имело место прошлым вечером. Но ее это нисколько не расстроило. Ей было все равно.

Внутреннее напряжение – она чувствовало – нарастало с каждой минутой, неуклонно стремясь к высшей точке накала. Женщина понимала, что далее последует нервный срыв или банальная истерика. Ни того ни другого она не могла себе позволить. Ведь нужны были силы на поиски матери: необходимо было узнать, где она, что с нею случилось за это время, и в каком она состоянии находилась теперь. А для этого следовало оставаться сильной духом, собранной, решительной и деятельной.
Ее безмерно страшила мысль о смерти матери. Она не была готова к этому, не была готова к расставанию с родным человеком, который был единственным, кто заботился о ней с детства (отец ушел из семьи еще до рождения дочери), кто разделял многие ее радости и печали, достижения и промахи, кому не была безразлична ее судьба. Все тяготы безрадостного земного существования последних лет Таи, которая оказалась брошенкой после двух неудачных замужеств с двумя детьми на руках, один из которых был болен от рождения, ее мать готова была взвалить и взваливала на свои хрупкие женские плечи, чтобы нести вместе с ней изо дня в день, из года в год словно они находились в одной упряжке. Елизавета Дмитриевна, мать Таи, старалась из последних сил облегчить эту тяжелую ношу неустроенной изломанной жизни ее единственного позднего ребенка, ее дочери, смягчить горечь разочарования последней в жизни и в людях.

Прежде Тая редко молилась. Ей все было некогда из-за занятости и напряженного ритма жизни. Она прибегала к молитве лишь от случая к случаю, или когда уже по-настоящему припечет, хотя из Священного Писания знала, что молитва, как воздух, необходима человеку верующему. В сущности, молитва – это обычный разговор человека со своим Создателем, в котором тот может изливать свои земные горести и просить о помощи или, напротив, благодарить за какие-то удовлетворенные нужды, полученные милости. Молитва может быть какой угодно и не обязательно переписывать чужие молитвы, а потом их машинально прочитывать, стоя на коленях, делая чужие мысли, слова и просьбы своими. Довольно вникнуть в себя, понять свои желания и открыть Отцу Небесному свое сердце, чтобы свет его благодати излился в израненное сердце грешника и исцелил его раны.

Так ее учили в собрании верующих, куда она несколько лет тому назад начала ходить по настоятельной просьбе матери, чтобы как-то пережить последний развод и крушение надежд на счастливую семейную жизнь, чтобы иметь возможность хоть иногда отрешиться от житейских проблем и трудностей, найти в жизни верный ориентир и следовать ему безропотно так долго, как будет угодно Господу.
Тая вспомнила один стих из Нового Завета: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который в тайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Этот стих ей пришлось выучить наизусть по совету проповедника, который руководил занятиями, на которые все желающие изучать Слово Божье могли оставаться после воскресных собраний и постигать его премудрость.

Так Тая и поступила. Она опустилась на колени посреди комнаты в молитвенной позе и начала горячо молиться Господу о помощи. Всего несколько искренних слов мольбы сквозь потоки слез не оставлять ее, не покидать, как оставила ее родная мать, ибо ей одиноко и страшно, как брошенному по среди пустынной дороги беззащитному ребенку, растерянному и несчастному.

Молитва принесла женщине некоторое облегчение и помогла кое-как собраться с мыслями, хотя до этого она была в ужасном состоянии, полном отчаяния, испуга и растерянности. Вытерев влажное от слез раскрасневшееся лицо полотенцем, Тая сделала все, что считала нужным по дому, быстро навела порядок, разложив вещи по своим местам, оставила соседке, тете Маше, продукты для кормежки животных, живших этим летом у них на даче, и отправилась на поиски пристанища пострадавшей.
К ее досаде Том, их верный хвостатый сторож, увязался за ней. У него всегда было в обычае провожать кого-нибудь из семьи, уезжавших в город, до остановки и иногда там проделывать довольно опасные трюки. Так случилось и на этот раз. Как только Тая ни ругала его, как ни гнала прочь, как ни старалась отделаться от навязчивой компании рыжей дворняжки, ей не удалось предотвратить очередную собачью выходку, которая изрядно потрепала и без того напряженные до предела нервы несчастной женщины.

Казалось, пес был в еще большем отчаянии, чем его молодая хозяйка. Протестуя всеми силами собачьей души против отъезда Таи (ведь его снова бросали одного, какое невыразимое собачье горе!), он, едва небольшой рейсовый автобус подъехал к остановке, кинулся под его колеса. Том улегся под машиной и не желал выбираться оттуда, как Тая ни старалась его выманить из этого опасного укрытия. Женщине пришлось упрашивать водителя повременить с отправкой и дать ей возможность вытащить собаку из-под автобуса. Наконец, ей удалось, став на колени, резким рывком схватить пса за густой загривок и притянуть обеими руками к себе. Ничего больше для нее не оставалось, как отшвырнуть что есть силы верное до глупости животное подальше от себя и от трассы, схватить пустую корзинку, стоявшую на скамейке рядом, и вбежать быстро во все еще открытые двери автобуса.

Машина наконец тронулась с места, а бедный хвостатый сторож, прибитый и униженный, жестоко наказанный за свою преданность, остался у остановки с непонимающим видом глотать придорожную пыль и свои собачьи слезы.
Тае было безмерно жаль пса. Он столько лет жил в ее семье и служил своим хозяевам верой и правдой, охраняя дачу. Но она не осуждала себя за столь жестокий поступок. Женщина понимала, что упрямое животное просто не оставило ей выбора: пусть уж лучше Том, живой и невредимый, помается немного от ушибов и ссадин, и все равно вернется назад к их дачному дому, чем она и дети, случись колесам тяжеловесного автобуса переехать его, сокрушались и плакали бы над его тельцем, изуродованным и мертвым без всякой надежды приласкать любимого питомца, заглянув в его влажные живые темно-карие глаза, услышать звонкий собачий лай…



Глава вторая
                Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.
                Книга Псалтырь, псалом 22


Тая как могла, старалась сдерживаться и не плакать. Но ее горе оказалось сильнее. Чувства, искавшие выход, больше не подчинялись контролю разума, и слезы накатывались волнами, в горле стоял ком, и это затрудняло дыхание. Глядя из окна автобуса, женщина никак не могла разобрать дорогу не только из-за слез, стоявших в глазах - она не могла понять, где находиться. Она ничего не узнавала вокруг, настолько сильным потрясением для нее оказалась весть о возможной смерти матери.

Ей помог водитель, который остановил автобус на нужной остановке.
Тая вышла и замерла на месте. Вокруг нее все было чужое и незнакомое. Она никогда не была здесь прежде. Куда идти дальше, она не знала. Женщина стояла на одном месте, беспомощная и потерянная, и автобус тоже стоял подле, хотя на остановке никого не было, кроме нее. Тае показалось, что водитель ждал, когда она, наконец, сообразит и обратится к нему за помощью. Однако женщина не осмелилась потревожить расспросами чужого человека, так и не подойдя к его кабине.

Автобус начал медленно отъезжать, а Тая все стояла и стояла, не шелохнувшись. Она молча проводила машину, которая направлялась в город, тоскливым взглядом до поворота. Но надо было что-то делать. Наконец, она, словно придя в себя, осмотрелась и заметила двух женщин разного возраста – должно быть, мать и дочь -, идущих с ребенком по другую сторону дороги, в метрах ста от нее. Они шли, направляясь к четырехэтажным домам, которые стояли поодаль, выкрашенные только с фасада в ужасный желтый цвет, и беззаботно о чем-то разговаривали друг с другом.
Тая по опыту знала – лечебные заведения могли находиться по соседству с жилыми домами. И то, что ей теперь нужно было найти, возможно, тоже скрывалось где-то за жилыми зданиями. Она перебежала дорогу, догнала женщин и стала расспрашивать их о местонахождении больницы. Но ответ незнакомок озадачил Таю. Обе женщины в один голос заявили, что больницы рядом нет и никогда не было и указали ей совершенно противоположное направление.  Тая оглянулась и увидела: от большака по правую и по левую стороны расходились две неширокие дороги. Одна из них вела к желтым четырехэтажкам, а другая уходила в лес. Именно на эту дорогу было указано Тае.
Последней пришлось вернуться к трассе и держаться ее правого ответвления, с двух сторон окруженного сплошной стеной высоких деревьев. Тая начала свой путь по безлюдной асфальтированной дороге, извивавшейся узкой лентой между лесным массивом. Казалось, этой дороге не будет конца, такой неестественно длинной показалась она путнице.

«А где же больница? Господи, кто так строит?» - восклицала в сердцах расстроенная женщина и все шла и шла.

Но вот за очередным изгибом дороги наконец начали попадаться на пути редкие прохожие, вдалеке нарисовались какие-то легковушки у высокого бетонного забора. За ним выросло добротное в пять этажей кирпичное здание районной больницы.
Тая вздохнула с облегчением и торопливо прошла во двор лечебного заведения. Без особого труда она нашла на первом этаже приемное отделение и там узнала, куда поместили их бабушку. После рождения внуков Елизавету Дмитриевну все в семье и даже ее дочь стали называть «бабушкой», как это обычно бывает. К счастью, Таю не отправили в морг, чего она ужасно боялась, но ей все еще не верилось, что мать могла остаться в живых после такого сильного желудочного кровотечения, которое приключилось с ней на даче. Его кровавый результат, оставленный в маленьком ведерке близ веранды, Тае пришлось закапывать   за дачным домом между абрикосовыми деревьями. Крови было потеряно заболевшей около литра, и это было очень много для пожилой худощавой женщины преклонного возраста, какой была Таина мать в свои 78 лет.

Легкокрылой птицей взлетала обнадеженная последним известием женщина на четвертый этаж, не замечая лестничных пролетов и не чуя ног под собой. Волнение было настолько велико, а потрясение, постигшее ее недавно, настолько сильным, что в памяти Таи не сохранился момент, когда она, достигнув хирургического отделения, каким-то образом разыскала там свою мать. Наверное, помогли расспросы дежурного медперсонала. В памяти остался только момент, когда она замерла в нерешительности перед порогом названной палаты, где следовало искать ее больную.
Дверь палаты была открыта настежь, несмело Тая заглянула внутрь, переступила порог и… Оказалась в довольно большой залитой солнечным светом комнате в три окна с рядами железных кроватей по одну и по другую стороны. По середине палаты красовался широкий проход.

Тая нашла мать на второй кровати от окна в левом ряду. Пожилая женщина лежала на ужасно грязной постели, в поношенной дачной одежде, без нижнего белья, такая маленькая и сухонькая, бледная и изможденная, что, казалось, от нее прежней осталось лишь слабая тень. Дочь и мать встретились взглядами, едва Тая появилась на пороге. По всему видать, Елизавета Дмитриевна ждала ее появления.
В первые минуты их встречи женщины не могли проговорить ни слова. Они пожимали судорожно друг другу руки и эти дружеские рукопожатия обильно поливали горючими слезами безмолвной скорби и отравленной радости уже нечаянной встречи.
Минут 10 спустя, когда они обе смогли успокоиться и осушить слезы, им удалось обменяться немногими словами. Елизавета Дмитриевна была настолько слаба, что ее дочери приходилось низко наклоняться к ее лицу, чтобы расслышать то, что она пыталась сказать. Кое как пожилая женщина с частыми остановками и попытками отдышаться вкратце повторила рассказ соседки Матвеевны, после чего показала Тае маленький листик белой бумаги, на котором черными чернилами была выведена энная сумма. Имевшиеся у старушки деньги ушли еще вчера в качестве аванса на уплату предоставленных ей хирургическим отделением медикаментов. Тая взглянула на листик и вздохнула – у нее не было с собой такой суммы.

Неожиданно к ним подошла молоденькая медсестра и сообщила Тае о том, что ее желал видеть дежурный врач. Эта новость заставила посетительницу оставить на время свою больную и отправиться на поиски ординаторской. Далеко ей идти не пришлось - ординаторская находилась рядом с палатой матери.

На двери нужной Тае комнаты дугой изогнутая надпись кричаще извещала посетителей: «Без стука не входить!». Женщина постучала и, не дождавшись особого разрешения войти, отворила дверь – вдруг внутри никого не было. Ее предположение, однако, оказалось не верным. В просторной комнате, убранство которой составляли три письменных стола, диван, телевизор на тумбочке и ширма, образованная из сдвинутых буквой «Г» шкафов, находился доктор в белоснежном халате и шапочке. Он сидел в дальнем углу у окна за одним из письменных столов и что-то писал. Тая подошла к нему и представилась. Ей предложили присесть на стул подле стола. Не сразу она догадалась узнать имя дежурного врача, но потом спохватилась и поинтересовалась на всякий случай.

Валерий Борисович, так звали доктора, был мужчиной средних лет, довольно рослый, крепкого телосложения, как русские богатыри былинных сказаний времен Киевской Руси. Его лицо, широкое и добродушное, не смогли обезобразить даже несуразно большие квадратные очки в грубой оправе. Тая внимательно рассматривала внешность нового знакомого, стараясь запомнить его лицо. Почему-то ей хотелось верить, что именно этот человек станет лечащим врачом ее матери, с которым ей придется сотрудничать и получать помощь и советы по уходу за больной.

Одним словом, женщине пришелся по душе с первой минуты знакомства крупный человек в белом халате и общаться с ним было очень приятно, столько терпения и такта проявил он, наблюдая плачевное состояние убитой горем посетительницы и ее порой тщетные усилия совладать с собой. Спокойно и мягко доктор объяснил всю серьезность положения, в котором оказалась Таина мать. Он обмолвился парой осторожных слов о возможном смертельном исходе, как о чем-то страшном и неизбежном в ее случае.
- Самое страшное с нами уже случилось - мы родились в этот мир. Чего же еще бояться? А смерть – это скорее желанное избавление от страданий и горестей этого мира, - потупив взор, словно размышляя вслух проговорила Тая.
Доктор не без удивления посмотрел на свою собеседницу, хотя внешне старался оставаться по-прежнему спокойным. Тая тоже изумилась тому, что только что произнесла собственными устами.

С ней такое бывало. Редко, но случалось. Скажет что-нибудь, и люди вокруг нее немеют от удивления, и она диву дается.
Так в возрасте пяти лет мать как-то взяла ее с собой на Пасху навестить могилку усопшего родственника. Как только они вошли на территорию кладбища, пятилетний ребенок, протянув ручонки к небу, вдруг воскликнул радостно: «Вот наша родина!» Елизавету Дмитриевну слова дочери сильно испугали. Позже она рассказала о случившемся кому-то из родственников, и те ей дали совет: «Лиза, у тебя необыкновенный ребенок. Ты береги его особенно в течение следующего года…»
Уже несколько лет Тая являлась участником собрания евангельских христиан, не один раз прочитала Библию, некоторые ее места знала                наизусть, часто принимала активное участие в проповеди Евангелия и пела в церковном хоре. Но это не помешало ей однажды, когда с детьми гостила у матери на даче, изумить своих домочадцев.

Был прекрасный летний день. После вкусного завтрака, состоявшего в том числе из свежей благоухающей клубники, выращенной на собственных грядках, с деревенской сметаной, все пребывали в благодушном состоянии, и каждый занимался своим делом. Дети Таи, которым было десять и восемь лет, сидели за столом и рисовали цветными карандашами иллюстрации к роману Эмилии Бронте «Грозовой перевал», который по вечерам Тая читала им вслух. Бабушка Лиза вышивала, примостившись на кушетке у окна, а ее дочь делала зарисовки персонажей упомянутого романа шариковой ручкой в альбоме (с детства она неплохо рисовала, хотя нигде этому не училась).

- Здорово мы здесь сидим. И утро замечательное… Интересно, а через тысячи лет, когда мы снова придем в этот мир, мы встретимся вновь? Соберемся ли опять, как когда-то, в одной семье? Узнаем ли мы друг друга? – проговорила молодая женщина, загадочно глядя на своих близких.

- Тая, что ты такое говоришь? – одернула дочь Елизавета Дмитриевна, отложив свою вышивку в сторону. – Человеку, согласно Писанию, жизнь дается только один раз, а потом вечная жизнь, которую еще надо заслужить, придя ко Спасителю и раскаявшись в своих грехах, или Суд Божий. Так говорить не достойно христианки. Какой пример ты подаешь детям?

И после между ними почему-то вспыхнул скандал из-за какой-то мелочи. Тая так и не поняла, что именно расстроило ее мать. Но она почувствовала, что слова, сказанные ею, напугали пожилую женщину, и та разругалась с ней только потому, чтобы защититься от этих слов и не думать больше о сказанном…
К Валерию Борисовичу Тае приходилось подходить не однажды в этот день по разным интересовавшим ее вопросам относительно ухода за больной. Елизавете Дмитриевне велено было доктором голодать. Ее дочери позволили на следующий день привезти остальные деньги, чтобы уплатить недостающую сумму за лекарства.

Одно обстоятельство, однако пришлось не по душе Тае и несколько обескуражило ее. Женщина не могла понять, по какой причине младший медперсонал хирургического отделения не спешил должным образом исполнять свои обязанности и не предоставил   чистое постельное белье и чистую больничную одежду для ее матери. Такое наплевательское отношение к своим обязанностям и больным со стороны медицинских работников младшего звена задело ее не на шутку. Но предъявлять кому бы то ни было претензии по этому поводу у Таи не было никакого желания – ей было довольно того, что медики районной больницы спасли жизнь ее матери.

Она не могла смириться с одним: с мыслью, что теперь ее мать будет проходить лечение в какой-то районной больнице, которая находилась за пару десятков километров от их дома, а не в городской. После увиденного беспорядка она не желала другого, как только забрать ее больную и поместить поближе к дому в одной из городских больниц, где и сервис получше, и персонал имел более высокий уровень подготовки. Так думала Тая. Но ей нужна была подсказка со стороны как это сделать, и она получила ее довольно скоро. Валерий Борисович участливо посоветовал, куда стоит обратиться, и даже сам звонил в местное отделение скорой помощи. Но было одно условие: в городе следовало договориться о месте для Елизаветы Дмитриевны в какой-нибудь больнице, чтобы везти ее, точно зная куда.
Много позже Тая поняла, что за один день решить такую сложную задачу ей будет не под силу: слишком далеко находились городские больницы, которые ей предстояло через несколько часов брать штурмом, и слишком большим было расстояние между Станицей и областным центром. Слишком много времени понадобилось бы ей затратить на все эти поездки туда и обратно. Вернуться вечером в Станицу для нее, даже имея какие-нибудь договоренности, было делом не выполнимым: рабочий день рано или поздно заканчивался у многих.

Настало время прощаться с матерью. Обе женщины расставались друг с другом с влажными от слез глазами, попутно прощая друг другу все обиды, потому что ни в ком из них не было уверенности в будущей встрече. Они надеялись увидеться еще, но надеясь, боялись обмануться в своих желаниях.

По дороге домой Тая мысленно благодарила Господа за подаренную ей милостиво встречу с дорогим ее сердцу человеком. Если суждено случиться неизбежному, они обе — и Тая, и её мать — успели переговорить и проститься друг с другом, приготовиться к вынужденному расставанию. На всякий случай.
Приехав домой и покормив детей обедом, Тая снова отправилась в путь.
В 1 й городской больнице, которая находилась недалеко от их дома и на которую возлагались большие надежды, Тае отказали почти сразу, сославшись на отсутствие заведующего отделением, куда она обратилась. Но дежурный врач, женщина бальзаковского возраста, посоветовала ей отправиться в больницу, которая находилась на другом конце города. Там располагался Центр желудочно-кишечных кровотечений.

Тая поехала туда, хотя путь был не близок, и усталость начала одолевать ее. Первая попытка устроить дела матери оказалась неудачной, и это расстроило женщину. Ей очень хотелось, чтобы подобное не случилось и в другом месте, куда она направлялась.

Наверное, утешения ради Тае была послана одна нежданная встреча. В Центре желудочно-кишечных кровотечений она смогла без всякой спешки пообщаться с дежурным врачом, словоохотливым мужчиной, лет тридцати шести - тридцати восьми, ее ровесником. Доктор великодушно позволил расспросить себя о многом, посвятив случайной гостье около четверти часа. Из беседы с ним Тае стало ясно следующее: в праздничные дни – они случились так не кстати – их бабушку перевезти в город не удастся. Как оказалось, было много сложностей в организации перевозки. К тому же, два момента, упомянутые доктором, запали ей в душу. Первое – это то, что в преклонном возрасте человека уже нет смысла оперировать, так как его выживаемость после операции подвержена высокому риску, а летальность при этом может быть еще выше. Второе: если ее мать не смогла в районной больнице проглотить зонд во время проведения гастроскопии, то ей определенно нечего делать в их Центре. Елизавета Дмитриевна и в самом деле трижды не смогла с ним справиться, когда ее начали обследовать после поступление в хирургическое отделение. Тая была уверена в том, что причина неудач ее больной, связанных с прохождением процедуры гастроскопии, заключалась в ужасно старом медицинском оборудовании районной больницы и в неумелом враче, проводившем её, — в сущем коновале, по словам матери.

Женщина по-прежнему оставалась один на один со своей бедой, со своими нерешенными проблемами. Ее попытки договориться с кем надо, как-то все устроить не увенчались успехом. Почему-то повсюду возникали на пути разные препоны и препятствия в виде отсутствовавших на рабочих местах заведующих отделениями и существовавших инструкций и правил, принятых в среде медработников. Они, как непреложные законы мидян и персов в незапамятные времена седой древности, не могли быть нарушены ими ни коим образом. Легче было преступить законы Божьи – избить, ограбить кого-нибудь, оклеветать или еще как-то обидеть. И никто не помешал бы совершить любое из этих злодеяний, пожелай Тая того.

Домой женщина вернулась к вечеру, совершенно уставшая, разбитая и поверженная духом. Переступив порог их маленькой квартиры, Тая поймала себя на мысли, что почти целый день у нее не было ни маковой росинки во рту. Аппетита тоже особо не было. Ей пришлось заставлять себя съесть хоть что-нибудь во время ужина. Тая ела, машинально пережёвывая и глотая пищу, и не понимала, зачем это делает – еда не доставляла ей никакого удовольствия, вкус приготовленных блюд был совершенно не различим.

После ужина все, на что она была способна в этот вечер, были слезы. Тая сидела на кухне за столом совершенно одна, обхватив голову руками, и беззвучно рыдала, изливая свою печаль и горечь отчаяния, переполнявшие её естество. Ей казалось, что прежний мир рушится безвозвратно у неё на глазах, земля стремительно ускользает, уходит из-под ног. Опоры больше нет, и нет прежних защиты и поддержки со стороны. Перед ней словно открылась непреодолимая бездна - будущее без матери. Это будущее страшило и ужасало до полуобморочного состояния - Тая была совершенно одна, и ей не с кем было разделить постигшее её горе.

Наверное, поэтому она так много молилась в то время: даже проснувшись среди ночи, взывала к Богу. Молитва, обращенная к Создателю, рассеивала сгущавшийся в душе женщины страх перед неизвестностью, разрывала охватившее её сердце стальным кольцом чувство одиночества, придавала сил жить дальше и выдерживать удары судьбы.




Глава третья

В пустыне странник я, и ночь темна.                Отдых на камне лишь найдет глава.                Но сердце и во сне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
И, пробудясь от сна, песнь воспою;                Твоей хвалой, Христос, плач заменю.                В скорби отрада мне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
«Песнь возрождения», гимн 22


Утро наступило для Таи со звонка будильника, который мелодично зазвонил около пяти часов, внезапно. Чтобы не разбудить детей, она машинально ударила по кнопке часов, стоявших на журнальном столике рядом с её постелью.

Раньше, бывало, женщина могла себе позволить поваляться немного под мягким летним покрывалом, чтобы понежиться ещё несколько минут перед подъёмом. С годами она научилась не спешить начинать новый день, особенно если это был выходной. Но с понедельника всё изменилось в жизни Таи. Теперь у неё не было ни времени, ни желания, ни возможности нежиться. Ей надо было вставать ни свет ни заря и мчаться в районную больницу, где её приезда ждала больная мать. И много чего ещё надо было сделать перед дорогой: приготовить и взять с собой комплект чистого белья - на получение больничного Тая уже не надеялась, - положить в дорожную сумку домашние тапочки, ночную рубашку и халат для её больной, полотенца и всякую разную мелочь, необходимую в больничном быту.

Тапочки были явно лишними – мать Таи не в состоянии была самостоятельно подниматься с постели. Она даже не могла оторвать своё ослабленное тело из-за значительной потери крови от больничной койки, чтобы посидеть на ней немного для разнообразия. У старушки всё время кружилась голова, и перед глазами темным роем летали мушки. Взгляд её синих, как два озера, глаз потух и немного помутнел. Затаив дыхание Тая наблюдала с тревогой эту перемену в матери вчера, и её опасения никуда не исчезли и этим утром.

В ночной сорочке забежав на кухню, женщина приклонила колени у окна и принялась молиться о матери и её выздоровлении. Слезы крупными каплями стекали по щекам, попадали на губы, и молитвенница различала их легкий соленый вкус. Молитва не столько окрыляла, сколько была необходима Тае — чтобы зарядиться энергией, в которой та так нуждалась после недолгого тревожного сна, и наполниться верой в то, что она справится со всеми задачами предстоящего дня.

Приготовив еду детям в достаточном количестве, Тая написала младшему сыну Денису записку-руководство, чем следовало ему заниматься во время её отсутствия, и отправилась на другой конец города, чтобы поймать маршрутку до Станицы.

Всю дорогу её атаковали страхи, что по приезде в районную больницу кто-нибудь из медперсонала хирургического отделения обязательно выйдет и сообщит неутешительную новость о кончине родного человека прошлой ночью. «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Тая вспомнила слова горемыки Иова из одноименной библейской книги, тяжело вздохнула - чего боюсь, то и случается… Это верно. Но как не страшиться? Как справиться ей с собой и своими страхами? Нет. Она просто не будет больше думать о плохом и бояться, она будет верить в то, что Господь им снова подарит встречу. Ведь она так молила Его об этом ранним утром. Тая всеми силами души принялась гнать прочь от себя одолевавшие её страхи, не позволяя им властвовать над собой.

Бог был милостив к ней и её матери в этот день, даровав им ещё одну встречу, такую желанную и дорогую, как и предыдущая. Женщины были рады видеть друг друга вновь, и в радости своей были единодушны и искренни.

Елизавета Дмитриевна по-прежнему лежала без сил на своей постели. Всё, что ей позволялось это смачивать сохнувшие непрестанно губы влажным бинтиком, опущенным в стакан с водой. Слабым голосом она пожаловалась дочери на невыносимый голод, ведь ей вторые сутки приходилось обходиться без пищи по предписанию докторов. К тому же бедная старушка испытывала ужасные неудобства: через нос в пищевод ей провели контрольную пластиковую трубку, доходившую до желудка, наружный кончик которой был погружен в бутылочку с прозрачной жидкостью, возможно простой водой. Тае это зрелище показалось какой-то средневековой пыткой.
Первым делом молодая женщина отправилась на поиски доктора, чтобы справиться о состоянии матери и перспективах её лечения. К удивлению Таи, это был очередной дежурный врач. Им оказался молодой мужчина, невысокого роста, плотного телосложения, чернявый и круглолицый с короткой стрижкой древнеримского воина. Как позже выяснилось, молодой человек был недавним выпускником медицинского института, позже преобразованного в университет, где на одной из кафедр Тая работала лаборантом.

Приятный в обхождении, весёлый и разговорчивый, молодой медик принял посетительницу в ординаторской запросто, сообщил сразу о том, что её больной уже можно есть и назвал продукты, которые следует привозить ей в больницу.
Тае очень импонировала открытость и доступность врачей районной больницы, в городе, как ей казалось, лишь за редким исключением можно было встретить нечто подобное. Чопорные и важные, вечно занятые городские доктора были всегда не разговорчивыми, предпочитали держаться на расстоянии и неохотно делились своими знаниями.

Внимательно выслушав советы дежурного медработника, женщина набралась смелости и напомнила ему о контрольной трубке, так досаждавшей её матери, и тот пообещал снять её во время обхода палат, который намеревался совершить через несколько минут.

Тая вспомнила о том, что ей необходимо было уплатить за медикаменты, полученные её матерью в долг днём ранее. Для этого ей пришлось разыскивать ответственного за аптеку отделения медбрата Лешу. Им оказался субтильный молодой парень в зеленой униформе, с виду совсем ещё мальчик, с опущенными, как у американского актёра Сильвестра Сталлоне, веками — и от этого его мальчишеское лицо одновременно казалось забавным и задумчивым.

Уплатив положенное, Тая незамедлительно вернулась в палату к своей больной. Почти вслед за ней туда же нагрянули шумной толпой дежурный врач в сопровождении ещё одного юного годами медбрата и медсестры. Молодые люди между собой весело переговаривались и смеялись, входя в помещение.  Молоденькая стройная девушка в белом халате с блокнотом и ручкой в руках держала себя не в пример первым спокойно и очень строго.

С их появлением начался обход палаты № 7.Тая отошла к окну и принялась наблюдать за происходящим со стороны.В последние дни у неё не было других развлечений, как только нехотя наблюдать жизнь, бушевавшую вокруг неё, чужую, такую неинтересную и не нужную. И случалось это лишь тогда, когда она не думала о своём горе, то есть редко и ненадолго. Врачебный обход вписался как раз в эти временные рамки.
Всё в палате происходило как это бывает обычно во время подобных мероприятий: врач называл фамилию очередной больной, потом спрашивал её о самочувствии, справлялся у медсестры о ходе лечения. Обычная рутинная работа медработников в стенах лечебного заведения. Но была одна существенная разница: обращаясь ко всем пожилым пациенткам молодой человек, облаченный в белый халат, говорил короткое «ба» - словно все они приходились ему собственными бабушками или в какой-то мере дальними родственницами. И выходило у него это как-то естественно и мило, что немало развлекло и позабавило Таю, наблюдавшую за происходящим не без интереса со стороны.

Подошёл черед её матери. Елизавету Дмитриевну о чем-то спрашивали, на что порядком обессиленная старушка, делая паузы, с трудом отвечала. Всё ещё стоя у окна, её дочь с жалостью смотрела на мать и с болью в сердце наблюдала жалкие потуги последней отвечать громче на вопросы доктора. Наконец, силы оставили Елизавету Дмитриевну, и она замолчала.

Тая вдруг вспомнила, как мать говорила в первые минуты после её приезда в больницу, что она нуждается в переливании донорской крови. Так сказал врач, который принимал её при поступлении в отделение воскресным вечером.

Женщина не удержалась и поинтересовалась у дежурного врача, нуждается ли её мать в донорской крови, и предложила при надобности сдать свою кровь, не без горечи заметив:

- Одно плохо, если я сдам, то лягу рядом с ней, - и Тая указала на лежавшую на кровати мать. -  Ведь у меня анемия после рождения второго ребенка. Но сколько смогу, я готова сдать.

Молодой медик посмотрел пристально на говорившую своими карими, как спелые вишни, глазами и ответил уверенно, четко произнося каждое слово:

- Покамест мы имеем пограничные показатели. Гемоглобин – 75, а это значит, что при таких показателях больной может обойтись и без переливания крови.
Тая заметила про себя, что слова дежурного врача кардинально расходились с мнением доктора, принимавшего Елизавету Дмитриевну в день её поступления в отделение. Этот ответ показался женщине уклончивым и не вызывающим особого доверия - врач был слишком молод и мог ошибаться. Сама Тая была далека от медицины, поэтому ей пришлось с миром принять то, что было им сказано.
«Что поделать? Они – медики, им виднее», - подумала про себя женщина.
Молодой медбрат, следуя указанию доктора, избавил Елизавету Дмитриевну от пытки терпеть неудобства, связанные с пластиковой трубкой. Он ловко удалил её, прихватив с собой бутылочку с водой.

Незадолго до окончания обхода Тая выразила дежурному врачу своё намерение забрать мать в город, чтобы поместить в одну из городских больниц, предупредив о том, что ею предпринимаются определенные шаги в этом направлении. Медсестра по просьбе доктора сделали какие-то заметки в своем блокноте, и потоптавшись ещё немного на месте, медперсонал во главе с доктором покинул пределы палаты.
После их ухода Тая начала разбирать содержимое дорожной сумки, туго набитой необходимыми вещами, которую привезла с собой в больницу.

Какая-то пожилая санитарка в застиранном белом халате по доброте душевной после обхода, видя желание молодой женщины поухаживать за матерью и обмыть её, повела Таю в буфет. Там она наполнила треть большого синего таза, прихваченного из клизменной, теплой водой и подала его Тае. К обоюдному удовольствию дочь провела лежавшей на грязной простыне старушке влажное обтирание и после водных процедур помогла ей переодеться в более подходящую и удобную одежду, которую привезла из дому, причесала растрепавшиеся седые волосы, перестелила постель.

Все это время пациентки палаты № 7, большей частью пожилые женщины и женщины средних лет из числа местных жителей и окружных селений, наблюдали за каждым Таиным движением. Она постоянно ощущала их пристальные взгляды на себе. Лишенные развлечений, они ловили каждое слово, сказанное ею матери. Молодой женщине было странно и неловко находиться под прицелом такого числа жадных до зрелищ глаз. Слава Богу, выдержки и терпения у неё хватило. Для Таи это был своего рода экзамен на проверку стойкости духа и крепости нервов, который она, как выяснилось позже, сдала на «отлично». После того, как молодая женщина отправилась на местный сельский рынок за некоторыми предметами для ежедневных нужд больной, Елизавете Дмитриевне выдали устное свидетельство о сдаче этого экзамена её дочерью  строгие ценители и судьи палаты №7.

Петровна, одна из пациенток, не по годам шустрая и сообразительная семидесятилетняя худенькая старушка, попросила Таю выполнить её просьбу: купить килограмм бананов в магазине у дороги, и расчёску — на рынке, куда молодая женщина намеревалась отправиться тотчас.

В этот день на местном рынке, куда Тая отправилась пешком по все той же извилистой дороге среди леса, торговых точек работало мало – праздничные дни всё ещё продолжались. Расческу и бананы для Петровной, а также ведро с крышкой для нужд матери ей все-таки удалось приобрести, несмотря ни на что.

Не торопясь, она ходила между немногими длинными торговыми рядами сельского рынка, пока купила всё необходимое. Потом шла по тропинке, густо занесенной серым песком, вдоль большака по направлению к развилке.  Она всё время внутренне содрогалась от омерзения и брезгливости, когда открытые носки её босоножек зачерпывали нечаянно песчаную рыхлую серую массу, и пальцы ног, привыкшие ходить по асфальту и мощенной плитке городских тротуаров и площадей, пачкались ею.
«Боже мой! В какую дыру нас занесло!», - думала Тая, стараясь очистить ноги от дорожной пыли и песка носовым платком.

Раньше, бывало, женщина приезжала сюда с сыном, чтобы купить кое-какие продукты и овощи, когда свои ещё только поспевали на грядках. Это случалось обычно в июле-августе во время её отпуска, и она вместе с детьми целый месяц безвыездно жила на даче у матери. Эти поездки на сельский рынок для их маленькой компании был чем-то вроде приятного приключения, проходившего под негласным девизом «На мир посмотреть и себя показать».   Всё-таки уединенная дачная жизнь вдали от городской суеты и многолюдья позволяет горожанам, вырвавшимся хотя бы на время из крепких объятий города и круговорота его напряженной жизни, отрешиться от всего и отвыкнуть от шумных людских сборищ.

Теперь всё воспринималось иначе: и этот скромных размеров рынок, и это небольшое загородное поселение вокруг него, и постные лица его обитателей, нагонявшие своим унылым видом зелёную тоску на непрошенную гостью. Последней хотелось только одного: бежать отсюда прочь куда-нибудь подальше и как можно быстрее.
Но Тае надо было возвращаться в районную больницу, где её ждал родной человек, оставить которого она никак не могла.  Женщина должна была во что бы то ни стало сделать всё возможное для того, чтобы её мать была переведена в городской стационар и там продолжила лечение.

С этими мыслями Тая переступила порог палаты № 7 и застала в ней необычное оживление. Её обитательницы что-то громко обсуждали, шутили и смеялись, позабыв о своих недугах. Даже Елизавета Дмитриевна довольно оживленно что-то обсуждала с кем-то из женщин через широкий проход между рядами коек, не думая о своем бессилии и немощи. Молодая женщина пришла в изумление от увиденного и принялась увещевать свою больную, чтобы та поберегла свои надорванные силы.
Петровна первой получила свои бананы и расческу, чему была невыразимо рада, потому что сын навещал её изредка и не мог приехать к матери в этот день. А Елизавета Дмитриевна во вторую очередь получила выговор от Таи.
Выслушав укоры дочери, старушка поманила рукой последнюю предлагая наклониться ближе к её маленькому морщинистому лицу, и прошептала так, чтобы никто из посторонних не услышал:

- Знаешь, у Петровны тоже было желудочное кровотечение, и её привезли в очень тяжелом состоянии дня два или три назад. Она так же, как и я не могла подняться с постели сама. Её сын где-то нашел доноров. И ей быстро перелили донорскую кровь, после чего она встала на ноги. Посмотри, какая она бодрая, может ходить и сама себя обслуживает. Вот если бы мне тоже…

Тая посмотрела на щебетавшую через две койки с одной из товарок по палате худощавую пожилую соседку матери и удивилась тому, какие чудеса творит донорская кровь с людьми прежде тяжело больными. Петровне однозначно повезло: медики решили, что переливание было необходимо для неё. В случае Елизаветы Дмитриевны врачи, видимо, не считали острой необходимостью давать ей донорскую кровь. Это обстоятельство удручало и озадачивало её дочь.
Как-то сами собой Тае пришли на память слова матери, которые та сказала ей незадолго до болезни.

- А помните, мам, как вы мне сказали (Тая с малолетства обращалась к матери на «вы», она сама пришла к этому, наверное, потому, что Елизавета Дмитриевна, скорее годилась ей по годам в бабушки, чем в матери): «Вот, насобираю столько-то денег и можно уже умирать…» - присев на краешек постели, напомнила она матери негромко сказанное когда-то.

- И что? – Елизавета Дмитриевна посмотрела на дочь не понимающе.

- Нельзя было так говорить! Не надо было давать себе такие установки и программировать свою судьбу. Написано же: «Не искушай Господа Бога твоего» и «Не ваше дело знать сроки»! - Тая укоряющее посмотрела на свою собеседницу. У Елизаветы Дмитриевны не нашлось слов для ответа, она только вздохнула, словно осознавала ошибочность своих слов и неправоту былых суждений.

После возвращения с местного рынка Тая пробыла у матери не один час. Всё это время обе женщины негромко разговаривали. Елизавета Дмитриевна интересовалась домашними делами и другими новостями, сокрушалась о том, что ещё не в состоянии подняться с койки без посторонней помощи и не может обслуживать саму себя. Тая утешала и ободряла её как могла.

И вот подошло время молодой женщине уезжать домой, в город. Их прощание и на этот раз не обошлось без слёз, без взаимных горячих рукопожатий. Мать и дочь расставались снова, не ведая свидятся ли они опять. Им только оставалось, что безоговорочно предать все свои страхи и трудности в руки Всевышнего и полагаться на Его милость.

Вечером, приехав домой, Тая позвонила по телефону жене одного из пасторов Дома молитвы, которая работала терапевтом в городской поликлинике, чтобы проконсультироваться у неё по поводу перевода матери из районной больницы в городской стационар. Инна, так звали жену пастора, посоветовала Тае записаться на прием к участковому терапевту и с ней решать этот вопрос. Таю обнадежил совет знакомого терапевта. Ей подумалось, что ещё не все потеряно, и окно возможностей может распахнуться для неё завтра во всю ширь, и желанное осуществится непременно.

Поздно вечером перед сном женщина попросила дочь и сына совершить молитву вместе с ней о выздоровлении их бабушки. Они образовали круг, взялись за руки и, склонив головы, начали по очереди молиться во имя Иисуса Христа. «Доныне вы ничего не просили во имя Моё; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна». Эти слова жили в сердце Таи, питали её надеждой и энергией, хотя читать Библию у неё не было физических сил, как и не было свободного времени для этого.

Около полуночи, когда дети уже спали, и глаза женщины смежались от усталости и бессилия, ей удалось пролистать по просьбе матери несколько номеров местной газеты «Бабушка», которая сплошь состояла из рецептов народной медицины, присылаемых читателями в редакцию издания.

Тая отобрала пару номеров с советами, подходившими под предполагаемый диагноз её больной (дежурные врачи, с кем ей пришлось общаться в последние два дня, делали одинаковые предположения: у старушки так могла проявить себя язва двенадцатиперстной кишки, однако установить точный диагноз пока было невозможно — без анализа гастроскопии это сделать безошибочно было нельзя), чтобы захватить их завтра с собой в больницу. Так завершился второй день горестей Таи.




               
Глава четвертая
                Вихрем бедствия гонимый Без кормила и весла, В океан неисходимый Буря челн мой занесла. В тучах звездочка светилась: «Не скрывайся!» - я взывал; Непреклонная сокрылась; Якорь был – и тот пропал. Все оделось черной мглою; Всколыхалися валы; Бездны в мраке предо мною; Вкруг ужасные скалы. «Нет надежды на спасенье!»- Я роптал уныв душой…                В. Жуковский, «Пловец».



Начиная со среды по утрам Тая уже безропотно и мигом вскакивала с постели, едва будильник подавал свой сигнал. После подъёма она устремилась в ванную комнату, чтобы умыться. Новый день настал, но начинать его у Тае не было никакого желания. Женщина стояла перед узким зеркалом с полочкой, на которой громоздился большой пластиковый стакан в виде красного сапожка с зубными щетками и тюбиком пасты, и все не решалась приступить к процедуре умывания.

Она смотрела равнодушно на свое отражение в зеркале, и ничто не шевельнулось в ее душе. На нее из-за зазеркалья смотрело странное существо с потухшим взглядом, взъерошенными волосами и совершенно безжизненным мертвенно-бледным лицом.
В эту минуту Тая не была противна себе, ей было просто безразлично то, что она увидела. К чему прихорашиваться, если в ее жизни случилось такое горе! Кто знает, что ее ждет впереди?! Увлекаемая круговоротом свалившегося на неё несчастья она словно теряла себя, утрачивая интерес к жизни.

«Ты должна следить за собой», - вдруг проговорил внутренний голос твердо и безапелляционно.

Этот призыв подействовал на женщину, словно холодный душ - он быстро взбодрил её и привел в чувства.

Тая живо умылась, причесалась и, схватив один из номеров «Бабушки», которые отобрала еще с вечера, поторопилась заглянуть на кухню, чтобы начать там привычную утреннюю возню. В это утро впервые и до дня выписки ее матери из больницы, она готовила для своей больной отвар из овса. Рецепт его приготовления дошел до наших дней еще со времен Древнего Рима и Раннего Средневековья, как заверял автор газетной статьи.

«Лекарства лекарствами, но немного органики не помешает, - решила Тая. - В нашей медицине почему-то так повелось: одно лечим – другое калечим. Поэтому, народные средства не будут лишними. Они подчас не менее эффективны и, как правило, более щадящие для людей, ослабленных болезнью».

Перед выходом из дома женщина тщательно подбирала одежду, помня недавний внутренний приказ.  Она оделась неброско, даже скромно, но со вкусом. Темные сдержанные тона преобладали в ее наряде, что вполне соответствовало ее внутреннему состоянию.

Наконец, её пепельно-русые волосы были уложены, маленькие аккуратные губы подведены неяркой губной помадой. На щеках появился слабый румянец. Тая взглянула на себя в зеркало в прихожей и осталась довольна собой. Не без удивления, глядя на своё отражение, она отметила про себя, вздыхая: «Неужели я могу так действовать, когда моё бедное сердце разрывается от отчаяния и безысходности, тоскует и томится день и ночь?»

Праздники, которые так навредили женщине, к счастью, закончились и начались обычные будни. До начала работы Тая поехала в поликлинику, чтобы взять номерок к участковому терапевту. У нее была твердая уверенность в том, что участковый врач принимает по средам с утра.Тая уже предвкушала разговор с медиком и безоговорочное решение проблемы, которая не давала ей покоя, который день.
Однако в регистратуре ей сообщили о том, что участковый терапевт будет работать только с 14.00 и выдали номерок на конец рабочего дня. Значит, их встреча переносится на более позднее время. Такой неожиданный поворот событий Таю несколько раздосадовал. Забрезжившая на горизонте надежда бесследно начала исчезать, как утренний туман, но женщина не спешила с ней расставаться. Она верила несмотря ни на что, что все еще может устроится - пусть и позже.
С противоречивыми чувствами и упавшим настроением Тая отправилась на работу. В этот день, к ее великому удовольствию, заведующий кафедрой, седовласый профессор почтенного возраста, где она работала, распустил сотрудников по домам раньше обычного.

Увидев подчиненную в холле, он поинтересовался ее делами. Тая не стала скрытничать и пожаловалась своему начальнику на трудности, с которыми столкнулась, и тот, выслушав, коротко сказал:
- Узнай в какую больницу города можно перевести мать, и я договорюсь с кем надо.
В душе женщина порадовалась такой удаче. В ее беде нашелся вовремя влиятельный покровитель, и ей подумалось, что больше беспокоиться не о чем. К концу дня непременно все может решиться положительно: ведь у нее все еще оставался шанс и, кажется, появился большой плюс к нему.

Дома Тая быстро собралась в дорогу. Оставшись один на один со своей бедой и проблемами, лишенная всякого руководства и поддержки со стороны, она как-то за считанные дни повзрослела, если можно так сказать о женщине ее возраста, и перестала быть «маминой дочкой». Ее больше никто не опекал, не направлял и не понуждал ограничивать собственную волю. Тая могла самостоятельно принимать решения и неплохо ориентироваться в происходящем, несмотря ни на что. Ее чувства, мысли и желания были направлены к одной цели. И на другие дела она себя не расходовала. Источник слез, одолевавших ее в предыдущие дни, иссяк сам собою, едва женщина начала сознавать, что самое лучшее для нее – смириться и не противиться судьбе, впадая в отчаяние.

В одной из книг Библии, «Екклесиаст», сказано: «Во дни благополучия пользуйтесь благом, а во дни несчастия размышляй». Этим Тая занималась непрестанно. Со временем она пришла к пониманию, даже к смиренному и безропотному принятию того, что в этом мире существуют две вещи, совершенно не подвластные воле человека. Их следует принимать такими, какие они есть. Это жизнь и смерть. Первое всех безусловно окрыляет и радует. Второе – неосознанно страшит и ужасает потому, что «человек не властен над духом своим, чтобы удержать его, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе».

Как птица в высоком стремительном полете, расправив крылья, отдается на милость несущему ее воздушному потоку, так Тая вверяла себя в минуты душевного просветления в руки Бога потому, что «милости Господней полна земля».

Женщина наблюдала слабость и немощь бедной матери, и ее сердце разрывалось от жалости к ней и жгучего чувства безысходности. Она ухаживала за своей больной, как когда-то ухаживала за своими малышами и понимала, что во всем этом проявляется своеобразный круговорот человеческой жизни, земного бытия: родители, молодые, здоровые и полные сил, выхаживают своих слабых, беззащитных детей затем, чтобы те, окрепнув и повзрослев, заботились о них, ставших уже немощными и бессильными в их преклонные годы.

Тая не хотела задумываться о своем будущем. Она не гадала о том, что ожидает ее впереди. Она просто знала, что, как бы там ни было, она будет жить потому, что должна – у нее дети. Она верила наперекор судьбе в то, что Господь не позволит утлой лодочке её жизни, так пострадавшей прежде от житейских невзгод и всё ещё круживших над ней ненастий, пойти ко дну или разбиться в щепки о прибрежные камни жестокой реальности. Ей нужно было приспосабливаться к новым жизненным условиям, приучать себя к дисциплине, порядку и терпению, и преуспевать в этой жизненной науке изо дня в день.

Полдороги до Станицы Тая проспала в маршрутке – сказывалась нехватка ночного сна. С этого дня она завела себе обычай переобуваться в маленьком холле хирургического отделения в пляжные шлепанцы, покрытые джинсовой тканью, которые приобрела по дешевке специально для этих целей. Помотавшись по городским больницам, насмотревшись на разного рода строгости и требования, она решила не преступать их в районной больнице. Все-таки отделение хирургии. Его необходимо содержать в чистоте, поэтому должны соблюдаться определенные нормы и правила: ведь здесь борются за жизнь людей. Но, кажется, она была единственной из посетителей, кто придерживался такого порядка. Все остальные без зазрения совести маршировали по темно-серому плиточному полу коридора, а потом в чём пришли прямо с улицы — так и направлялись в палаты. Но такое пренебрежительное отношение посетителей к порядку мало волновало Таю – она просто делала то, что считала нужным, до остальных ей не было никакого дела.

В палате, ухаживая за матерью, наводя порядок в ее тумбочке и выставляя привезенные из дома продукты, женщина узнала, что ее желал видеть лечащий врач ее больной. Наивно полагая, что таковым являлся уже известный ей Валерий Борисович, Тая собралась подойти к нему: зачем-то она опять понадобилась.
Но соседка Елизаветы Дмитриевны по палате Люба, женщина средних лет с приятным миловидным лицом и масляными глазками, заметила ей, что лечащего врача ее матери зовут иначе, а именно Иван Васильевич. Замечание пациентки заинтересовало Таю: значит, ей предстоит познакомиться сегодня с еще одним доктором, третьим по счету. И какое счастье, что это будет, наконец, их лечащий врач. Тот, с кем они будут впредь иметь непосредственное общение, и кто будет вести историю болезни матери и отвечать за ее лечение. Тая поймала себя на мысли, что она как-то  упустила из виду, а может просто не потрудилась задуматься над тем, что в день знакомства с Валерием Борисовичем последний только дежурил, а ее мать положили в больницу днем раньше, и тогда мог работать совсем другой доктор.
Завершив свои дела милосердия, Тая отправилась в ординаторскую. Постучав, она вошла в уже знакомую комнату. Там находилось двое мужчин в белых халатах. Один из них, помоложе, лет тридцати, стоял неподалеку от двери. Почему-то именно на него женщина обратила внимание после того, как войдя и извинившись, она проговорила негромко:

- Мне нужен лечащий врач мамы, Иван Васильевич.

Однако отозвался другой человек, тот, что был постарше. Он сидел за столом напротив входной двери и что-то старательно писал. Тая коротко представилась, и доктор, едва взглянув на неё, пообещал подойти к ней и её больной. С этим женщина покинула ординаторскую.

Через несколько минут, Иван Васильевич появился в палате № 7 в сопровождении молодого медбрата и всё повторял озабоченно, остановившись у койки Елизаветы Дмитриевны:

- Да, бабушку надо в город, надо непременно в город…
Но к моменту его появления в палате ход мыслей старушки изменил своё направление на 180 градусов. Новые попытки и старания дочери забрать её в городскую больницу показались Елизавете Дмитриевне напрасными, даже ненужными. Она рассудила по-своему, что лучше для неё задержаться в этом хирургическом отделении, где медперсонал сумел остановить желудочное кровотечение и начал успешно проводить лечение. К чему прерывать их старания, подвергая возможно её жизнь опасности при транспортировке?

Желание старушки оставаться в районной больнице, высказанное вслух, одобрили слышавшие её разговор с дочерью товарки по палате. Тае оставалось только вздыхать и смиряться с волей матери: больные люди всегда капризничают и лучше им не перечить. В безмолвном согласии она приняла решение Елизаветы Дмитриевны, мнение которой всегда уважала, почитая её годы и природную мудрость.  Тая поняла, что визит к участковому терапевту упразднялся сам собой.
Женщины сообщили лечащему врачу о желании Елизаветы Дмитриевны продолжать лечение на месте, в стенах хирургического отделения. Иван Васильевич, выслушав не без удивления пожелания больной, пообещал расписать для неё весь курс лечения и спустя минут 10 сделал это. Тае опять пришлось раскошелиться на приличную сумму, чтобы приобрести в аптеке по соседству со зданием больницы необходимые лекарства для матери.

В этот день она впервые после знакомства с Иваном Васильевичем подошла к нему по собственной инициативе. Тая решила: раз её больная определилась с местом лечения и у неё появился свой лечащий врач, значит, теперь можно спокойно обращаться к нему с вопросами, ведь другие врачи уже принимали её и давали советы.
 Когда Тая  оказалась перед столом лечащего врача в ординаторской, то увидела, что тот был занят. Немного навалившись мощным торсом на верхнюю панель стола, он сосредоточенно писал в своих бумагах.  Таю это обстоятельство несколько смутило, она извинилась за непрошенное вторжение, готовясь уйти. Но доктор порывистым тоном небрежно бросил ей фразу, не отрываясь от своей писанины:

- Я занят все время, и вам не дождаться, когда я освобожусь. Поэтому подходите безо всякого…

Это разрешение успокоило Таю, и она уверовала в то, что врачи в этом отделении и в самом деле замечательные и приятные люди. Они нравились ей все больше и больше своей простотой и открытостью.

- Хорошо, благодарю, - ответила женщина и присела на краешек стула, на который ей указали.

Позиция, которую Тая отныне была обречена занимать, подходя с чем-нибудь к доктору, оказалась не совсем удобной. Она могла наблюдать своего собеседника только со стороны и видела его лицо лишь в профиль. Для неё это было непривычно. Изредка Иван Васильевич поворачивал к посетительнице свое бледное лицо, давая какие-нибудь ответы на волновавшие её вопросы или свои наставления по уходу за больной. И все время продолжал делать какие-то записи, уткнувшись носом в бумаги.
Всё это совершенно не способствовало тому, чтобы Тая могла хорошенько рассмотреть и запомнить лечащего врача матери в лицо. К тому же, когда она увидела его впервые, внешность этого человека показалась ей не броской, заурядной и ничем особо не примечательной. Такой в толпе пройдет мимо в городе – и не заметишь. И потом перенесенный стресс, связанный с болезнью матери, и переживания, возникшие на этой почве, подточили её способность запоминать. Наверное, поэтому облик доктора особо не запомнился Тае, хотя память на лица у нее всегда была хорошая.
Иван Васильевич был среднего роста ладного телосложения. Его лицо, поблекшее и немного помятое, обладало хорошо ухоженной кожей для мужчины сорока с небольшим лет. Черты лица были невыразительные и лишенные особой привлекательности, заключенные в рамку прямых русых волос.

Таю поразили глаза этого человека, светло-серые с холодным проницательным взглядом. В начале знакомства его глаза казались женщине совершенно бесцветными, словно выцветшие прошлогодние васильки. Их внешние уголки были слегка опущены, от чего они всегда казались немного грустными. В глазах Ивана Васильевича было что-то необыкновенное, совершенно не поддающееся пониманию. По ним Тая узнавала лечащего врача матери среди снующих по коридору отделения людей.

Доктор, как человек и как мужчина, не произвел на Таю никакого впечатления. Было очевидно, что он оказался не в её вкусе, поэтому она обращала на него внимание чуть больше, чем на письменный стол, за которым тот работал с завидным прилежанием, корпя над историями болезни пациентов — и лишь тогда, когда ей нужно было выудить из него нужную информацию.

Имя лечащего врача Тае тоже не понравилось изначально. «Иван – крестьянский сын», - крутилось у нее в голове в первые минуты знакомства, вызывая в ее душе полное чувство неприятия, чему были свои причины, до конца неосознанные. Но потом женщина пришла к убеждению, что это имя совершенно не шло его обладателю. С большей охотой она окрестила бы этого сельского эскулапа в Юрия Андреевича. Так звали знакомого доктора, работавшего в спортивном корпусе университета, и это имя вечно вертелось у нее на языке. Когда ей надо было обратиться к лечащему врачу, напоминала себе всякий раз: «Нашего доктора зовут так же, как зовут коменданта нашего корпуса, — Иваном Васильевичем».

Тая не испытывала никаких угрызений совести за-за того, что в ее душе не возникли особого рода симпатии к человеку, лечившему ее мать, и не хотела копаться в себе, разбираясь почему так вышло. Ей было довольно того, чтобы он оказался толковым специалистом в своей области.

Тогда женщину волновал вопрос о специальной диете для ее больной и о том, какие новые продукты уже можно вводить в ее рацион. Иван Васильевич что-то рассказывал ей, советовал. Между делом он как бы невзначай поинтересовался, почему она с матерью все-таки решили остаться в районной больнице и здесь продолжать лечение старушки, а не в городе. Тая ответила прямо без обиняков: это было решение ее матери, а ей оставалось только спокойно принять волю родительницы и не перечить.  Но про себя женщина подумала не без усмешки: «Неужели этот сельский эскулап полагает, что больница, в которой он работает – самая лучшая на свете, и только по этой причине мы вынуждены здесь задержаться?!»

Иван Васильевич в продолжении беседы заметил, что больная все-таки нуждается в донорской крови.

«Наконец-то я услышала подтверждение собственных мыслей и догадок, так донимавших меня, из уст доктора»! – подумала Тая, воспрянув духом.

Сидя подле лечащего врача, скорее себе, чем ему, женщина проговорила вслух: - Как мне нравится настоящий период моей жизни. Передо мной непрестанно возникают все новые и новые задачи, которые непременно надо решать.

Иван Васильевич даже бровью не повел, оставшись безучастным к монологу посетительницы, и молча продолжал марать бумаги, лежавшие перед ним. Разговор как будто был завершен, и Тая поднялась со стула, чтобы уйти. Но для нее оставался не до конца понятным вопрос, связанный с донорской кровью. Где ее достают и что для этого надо делать, она не знала.

Искренне, не скрывая своего незнания и некоторой растерянности по этому случаю, женщина призналась:

- Донорская кровь… Извините, знаете, я все еще не могу отойти от перенесенного стресса… И потом я понятия не имею, куда мне обращаться за этим и что предпринять.

Иван Васильевич посмотрел на Таю выжидательно, словно подбирая слова для ответа. Стального цвета глаза его не раз окинули посетительницу взглядом с головы до ног.
Доктор всегда говорил, как показалось Тае, каким-то недовольным, резким тоном. Однажды ей случилось стать невольным свидетелем разговора лечащего врача с одним посетителем. Последний справлялся у Ивана Васильевича о том, как тому работается в районной больнице. На что доктор ответил в своей манере порывисто и раздражённо:

- Да если бы не эта писанина, работа здесь была бы что надо!

Еще тогда Тая отметила про себя, что у Ивана Васильевича голос человека, вечно чем-то недовольного. Но с ним, ей, как говорится, детей не крестить, и женщина предпочла не обращать никакого внимания на манеру сельского лекаря разговаривать, пропустив услышанное мимо ушей, тем более что к ней это нисколько не относилось.
 Иван Васильевич принялся объяснять Тае откуда берется донорская кровь все тем же резким с нотками раздражения голосом. Женщина стояла перед доктором и слушала его, опустив голову, как школьница перед распекавшем за плохие знания учителем, и недоумевала: «И зачем так сердиться?  Ведь я пережила такое потрясение, мою растерянность можно понять и потом, откуда мне знать все тонкости добычи донорской крови, если такое случилось в моей жизни впервые».

Напоследок лечащий врач еще раз настоятельно повторил, как важно её больной получить донорскую кровь и чем скорее, это случится, тем лучше. По его словам, кровь имелась у них в наличии, и как только Тая привезет справки из городского Центра донорской крови, Елизавете Дмитриевне сделают переливание немедленно. Тая пообещала в свою очередь решить эту проблему незамедлительно, хотя у неё ни в чем не было уверенности, помня свои неудачные попытки с переводом матери в городскую больницу.

В ординаторской они были не одни. Уже знакомый Тае Валерий Борисович, как она заметила, молча наблюдал за разговором коллеги с посетительницей сидя за своим столом у окна, и Тае было очень жаль, что она имела дело с другим доктором, а не с ним.

В раздумьях женщина покидала ординаторскую. Пытливый взгляд холодных светло-серых глаз Ивана Васильевича проводил её до самой двери. Тае трудно было понять, что он выражал. Она предположила, что у доктора о ней сложилось не очень лестное мнение. Но разве это могло обеспокоить её сколько-нибудь? Женщина меньше всего думала об отношении к себе окружавших в те дни людей по той причине, что все они были ей глубоко безразличны, неинтересны и даже чужды.

Тая вернулась в палату и, присев на краешек больничной койки, стала советоваться с матерью:

- Что же теперь мне делать? Где искать вам доноров?

Старушка, услышав рассказ дочери о рекомендованном ей лечащим врачом переливании донорской крови, сперва обрадовалась, но потом на смену её радостному настрою пришла озабоченность и уныние. Елизавета Дмитриевна начала делать какие-то предположения, называть имена возможных доноров из числа их знакомых и соседей по дому. Потом расстроилась до слёз, предвидя, что упомянутые ею люди едва ли согласятся пойти на это.

Тая, сидя рядом на больничной койке матери, словно не слышала слов последней. Молодой женщине пришла в голову одна спасительная мысль. Была среда. Как раз в этот день по вечерам в молитвенном доме проводились собрания, на которые Тая обычно не ходила из-за занятости на работе, ограничиваясь воскресными посещениями Дома молитвы. Ей нужна была реальная помощь, и она знала, что сможет получить её только там. Она чувствовала, что так и будет, и её уверенность крепла с каждой минутой.

Тая высказала свои соображения матери, и Елизавета Дмитриевна, ободренная услышанным, благословив, отпустила дочь без лишних разговоров.
Покидая больницу впервые с легким сердцем, окрылённая надеждой и верой, Тая взглянула на циферблат наручных часов. По времени она успевала на собрание, но поторопиться ей всё-таки не мешало.





Глава пятая

                Нет надежды на спасенье!» - Я роптал уныв душой… О безумец: Проведенье Было тайный кормщик твой. Невидимою рукою, Сквозь ревущие валы, Сквозь одеты бездны мглою И грозящие скалы, Мощный вел меня хранитель. Вдруг – все тихо! Мрак исчез; Вижу райскую обитель… В ней трех ангелов небес…
                В. Жуковский, «Пловец»




Приехав заранее в город, женщина обнаружила, что Дом молитвы был уже открыт, радушно принимая своих завсегдатаев и гостей. Прямо с порога она увидела одного из диаконов, седовласого мужчину в строгом костюме, и попросила служителя уделить ей несколько минут для беседы. Они уединились в небольшой комнате, где проводились обычно воскресные занятия с детьми. Незаметно к ним присоединились ещё два брата по вере. В их числе Тая, к своей радости, увидела брата Мишу, которого любила особенной любовью, и ей всегда было приятно общаться с ним. Тая находила этого высокого, худощавого сорокапятилетнего мужчину со смуглым, загорелым лицом, густой копной чёрных волос и жгучим взглядом тёмно-карих глаз очень одарённым проповедником и неординарным человеком, хорошо образованным и имевшим большой кругозор и познания в разных областях человеческих знаний, хотя он и работал в каком-то ЖЭКе простым слесарем.

Как-то в один из воскресных дней Тая услышала проповедь, которую с кафедры читал собравшимся людям брат Миша, о последних днях человечества, обреченного праведным судом Божьим за свои грехи на страдания и гибель. Таю не столько впечатлило содержание проповеди, сколько способ подачи её проповедником, возвещавшего с кафедры о конце света. Загорелое лицо жилистого мужчины, привычного к тяжелому физическому труду, было одухотворено, глаза излучали какой-то манящий неземной свет, голос был призывным и властным. Он словно преобразился и предстал перед своими слушателями в образе воина света, призывая братьев и сестер во Христе приготовить себя к последней битве во имя Господа.

Всю дорогу домой, находясь в городском транспорте, Тая размышляла об услышанном в стенах Дома молитвы. Ближе к вечеру она записала сходу пришедшее ей в голову стихотворение на клочке бумаги (почему-то самые удачные стихи ею записывались именно на том, что следовало бы выбросить и не смотреть, где упадет):
«Величествен, прекрасен и грозен, как Судья,                Стоит на грани мира и грани бытия Небесных сил Воитель и Господин огня,                Дух нечисти губитель, предвестник Гнева дня.                Его пылают очи немеркнущим огнем,                Он облачен в доспехи, вооружен мечом.                К последней битве с миром готовит он себя,                У ног его секира, чтоб биться жизнь губя,                Чтоб в месиве кровавом иной мир был рожден,                И враг извечный Бога навеки поражен,                И предан поруганью, забвенью навсегда!                Гряди же время брани, и твердой будь рука!»
 
Конечно, это стихотворение она посвятила ему, необыкновенному и единственному в своем роде, возлюбленному брату во Христе.

Тая хранила в памяти время, когда она сблизилась с Мишей на столько, что смогла доверить ему сокровенную тайну ее души: она занимается сочинительством, которым увлеклась еще в детские годы. Не без интереса, став быстро другом и доверенным лицом, Миша попросил Таю показать ее работы. После ознакомления с их содержанием между ними сама собой завязалась переписка, в которой обсуждались робкие попытки молодой женщины сочинять и рассматривались результаты её неуверенных стараний быть хорошей рассказчицей разных историй.
 
С тех пор Тая прятала в ящике своего письменного стола письма брата Миши, одно из которых было посвящено анализу очередной главы романа, над которым Тая корпела в те дни, исписывая небрежным отрывистым почерком черновую тетрадь.

«Можно быть и «в русской шляпе большой, но с индийскою душой» - писал ей брат Миша в этом письме, - «Чья у тебя душа, Тая? Ты живешь на своей родной земле. Она тебя кормит, духовно оплодотворяет. И вот ты рождаешь своих возлюбленных духовных чад. Но почему они у тебя иностранцы? Один был красивый немец, другой малый англичанин. Может духовное оплодотворение твое не естественное, а искусственное?

У Достоевского – естественное. Он пишет о том, что лучше всех в мире знает: о своей земле, о своем народе, о том, что видел, прочувствовал и пережил. По-настоящему вдохновленный писатель, пропускает все это через свое сердце, душу и разум.

«И слово стало плотью». Для меня убогая могилка с деревянным крестиком на деревенском погосте в какой-нибудь российской глубинке воспринимается как естественное, живое отражение былых событий. А холодный и серый могильный камень милой Бетси – это только твое искусство.

Достоевского я предложил тебе именно для того, чтобы ты в своих творческих изысканиях не слишком отрывалась от своей грешной земли. Какой нелепостью было бы для Достоевского или Пушкина писать о холодных лондонских туманах. А для Д.О. Смита или А.К. Дойля – о холодных домах и голодной жизни бедных обездоленных жителей Петербурга.

Патриотизм — это не только чисто человеческое понятие. Верность своей земле – это верность Богу, так как Он дает ее каждому народу – «Господня земля и все, что на ней обитает». В твоих небесных устремлениях затерянная, ободранная и обобранная до нитки несчастная твоя Родина стала для тебя незначительной. Иосиф в Египте стал вторым после фараона. Египет тогда был центром мировой цивилизации. Его культура, наука, технологии, медицина, архитектура остаются загадкой до сегодняшнего дня.

Но Иосиф, будучи вторым лицом в государстве, по происхождению являлся сыном пастуха. И он хорошо знал, что значит открыть фараону и остальным египтянам свое происхождение. «Ибо мерзость для египтян всякий пастух овец». Но он не пренебрёг своей землей, своей семьей в своих небесных устремлениях. Не постеснялся привести грязных, голодных пастухов в дырявых халатах в царский дворец и сказать правителю: «Вот семья моя из земли Ханаанской». Из этой семьи произошел народ избранный, любящий Бога и землю обетованную.

Мы в своих небесных устремлениях можем отталкиваться только от нашей несчастной Родины. Когда все народы предстанут перед Богом, где бы человек не жил, он предстанет вместе со своим народом, каким бы он незначительным нам не казался. Если мы – не соль нашей земли, то кто мы тогда на ней? Не будучи светом и солью своей земли нужны ли, мы Богу со своими небесными устремлениями? Великая награда на Небесах дается за конкретные дела на земле.
Дух, живущий во мне, не делает меня безучастным к народу.
С уважением твой брат во Христе Миша.
P.S. Писать тебе хотелось о другом. Прости.»

Тая всегда снисходительно относилась к критике друга. Он бесспорно был сильным проповедником, сам составлял свои проповеди, которые выходили у него логически стройными и удачно скомпонованными, был убедительным оратором и скрупулёзным исследователем Божьего Слова.  Его проповеди были возвышенными, исполненными силы и мудрости, наполнены живой атмосферой. Он произносил их самозабвенно, словно дышал ими.

Одного не знал брат Миша: за всю свою жизнь Тая прочитала немало произведений европейских и британских классиков, пару из которых даже пыталась читать в оригинале на английском. Она была пленена их манерой изложения, богатством и образностью языка, галереей удивительных героев и прекрасных героинь, и ей казалось, что та эпоха и те люди были ей ближе и понятнее, чем окружавший её современный мир с его обитателями. Более того, она не раз неосознанно тосковала о том времени, стране и людях, словно именно тогда и там она прожила счастливую жизнь, утраченную теперь навсегда. Английский ей давался легко, у неё было развито чувство языка, и она любила его так, словно в другой жизни он был её родным языком, но поначалу почему-то очень боялась говорить на нём, не узнавая собственного голоса.

Сколько Тая помнила и осознавала себя в этой жизни, она всегда что-то сочиняла. Это были и фантастическая повесть о космических путешествиях, и готический роман с его тайнами и привидениями, и стихотворные пьесы в духе Лопе де Веги, и разные поэмы, стихи, рассказы и зарисовки на исторические темы. Её первые попытки проявить себя в области изящной словесности относились ко времени учёбы в пятом классе обычной средней школы, когда ей было не больше двенадцати лет. Но о своих потугах и пробах пера девочка  никому не смела признаться, даже матери, вечно таясь от неё и скрывая увлечение литературным творчеством.

Почти всем её начинаниям, увы, не суждено было дожить до логического конца. В детские и отроческие годы Тая не отличалась постоянством вкусов, была легко увлекающейся и импульсивной натурой. Стоило ей только понять систему увлекшего её занятия, достичь в нём первых и, по большей части, незначительных успехов, как вскоре она теряла к нему всякий интерес.

Её собственные герои приходили к ней во сне, что-то рассказывали о себе, или вдруг средь бела дня она начинала думать о них, словно они были её старыми друзьями, всегда интересные и желанные. Тая мечтала написать о них новеллу или повесть, всё равно что получится. Но без конца то начинала, то бросала своё сочинительство, не уверенная ни в себе, ни в своих силах, ни в своих способностях и желаниях. В итоге нескольких лет неумелых попыток что-то написать у молодой женщины в книжном шкафу скопилось несколько папок с набросками к разным романам. Они регулярно добавлялись и со временем образовали внушительную стопку. Своё нерассказанное творческое наследие Тая держала в недоступном для домашних месте — подальше от чужих глаз.

К тому же, её настоящее окружение – братья и сестры по вере – относились к литературе и литературному творчеству, как к чему-то мирскому, грешному и непотребному, что ещё больше усугубляло неверие Таи в свои способности и рубило под корень её взращённое еще с детских лет желание заниматься сочинительством. Став последовательницей Христа, женщина пришла к непоколебимому убеждению, что ей никогда не написать ни одной достойной внимания вещи, поскольку она совершенно не знает, как это делается по-настоящему, потому что соответствующего образования у неё нет и уже не будет.

Однако Тая не унывала, не падала духом. Она занимала себя, чем могла под кровом молитвенного дома, давая выход своим природным способностям и внутренней потребности сочинять, слагала стихи на духовные темы, пела в хоре (у нее оказался не сильный, но изящный сопрано), разучивала самостоятельно духовные гимны из сборников, иногда сочиняла к своим стихотворениям  незатейливые, но очень благозвучные мелодии, вдохновенно исполняла их а капелла перед собранием верующих на воскресных богослужениях, благо ей это позволялось, как хористке.

Со временем женщина пришла к убеждению, что она, если перефразировать одну известную песню 90-х годов, зря за роман себя считала – она всего лишь маленький сонет.  Стихосложение ей как-то давалось легко, наверное, из-за краткости формы. У нее на этом поприще даже было одно, маленькое, но очень значимое достижение.
Как-то в одной из городских газет редакция пригласила всех желающих поучаствовать в выпуске летних номеров газетного издания, прислав свои стихи по указанному адресу. Тая отправила три собственных стихотворения, самые на ее взгляд удачные, которые были написаны еще в годы юности. Прошла неделя, другая. Ее стихи в газете не напечатали, и женщина потеряла всякий интерес к этой затее. Она думать забыла о ней, как вдруг одна сестра по вере, с которой Тая была дружна, после воскресного собрания протянула ей сложенную вчетверо газету с напечатанным на последней странице небольшим стихотворением Таи. Последняя просто отказывалась верить своим глазам, вглядываясь не без удивления и восторга в газетные строчки, когда прочитала заголовок и ниже свой небольшой поэтический опус:
«Амазонка»
 
Я – дочь степей. Отец мне – Небо, а мать – Земля. Степной покров – мой род, полынь – сестра моя. Мой друг – мой конь. Взнуздаю, вскачь пущу И ветра буйства пьяные смирю и укрощу. Мой меч – любимый мне и муж. Он не боится ливней, бурь и стуж. В годину тяжкую на выручку придет, От смерти лютой он меня всегда спасет. Мне косы стягивает венчик рос. Я – женщина, но я не знаю слез. Привыкла равно я держать в своих руках И зеркало, и меч, и власть в степях.

Домой Тая в тот день явилась окрыленная нежданным успехом. Её разрумянившееся лицо сияло едва сдерживаемой улыбкой, глаза блестели от радости. Но никто из домашних не выказал готовности разделить с ней её восторг: дети были слишком малы, чтобы что-то понимать, а Елизавете Дмитриевне, человеку очень практичному и прагматику по натуре, ни стихи, ни какое-либо другое литературное творчество не были ни близки, ни понятны. Она считала это пустым занятием, особенно если его плоды не были направлены на прославление Господа Иисуса Христа и Вседержителя. Пожилая женщина только безразлично пожала плечами в ответ на радостное сообщение дочери: мол, ничего особенного и интересного в этом нет - в молодости многие маются дурью и пишут стихи. Демонстрация газетной страницы, на которой было напечатано стихотворение Таи, нисколько не тронуло и не заинтересовало Елизавету Дмитриевну…

Тесное общение с братом Мишей закончилось так же неожиданно, как и началось. Воскресным утром, когда мир вокруг утопал в сиреневом цвету, в воздухе пахло весенней свежестью и молодой липкой листвой тополей и берез, в Дом молитвы, где праздновался большой религиозный праздник пришла жена брата Миши, женщина, миловидная, стройная с тревожным ищущим взглядом, но далекая от учения Христа и особо не желавшая разделять убеждения мужа. Позже Тая поняла, что эта женщина приходила посмотреть на неё, чтобы убедиться: не составляла ли некая сестра по вере ей конкуренцию, не угрожала ли благополучию и целостности семьи.
Какое-то время после этого друзья не виделись. То Тая тяжело болела, то Миша уезжал надолго куда-то на заработки. А когда они снова увиделись в конце лета, молодая женщина начала сторониться брата по вере или ограничивалась короткими приветствиями при встрече. Они словно избегали друг друга. Но однажды Миша не удержался и, подойдя к Тае, которая поливала цветы на клумбе во дворе молитвенного дома в сторонке от остальных, признался искренне:

- Знаешь, о чем я мечтаю?

- Нет, - ответила Тая, потупив взор. - И, о чем ты мечтаешь?

Брат Миша помедлил немного, но потом оживился и заговорил совершенно серьезным тоном с нескрываемыми нотками грусти в голосе:

- Я мечтаю нарядить тебя мальчиком, спрятать твои длинные волосы под соломенной шляпой так, чтобы никто не узнал, и отправиться вместе с тобой в далекое путешествие проповедовать Христа.

Это неожиданное признание тронуло Таю своей искренностью. Оно не застало ее врасплох, хотя удивило немало. Молодая женщина склонила голову, вздохнув, потом посмотрела собеседнику в глаза и проговорила решительно:

- Миша, считай, что я переоделась в мальчика, и мы вместе с тобой отправились в дальний путь… Только ты и я.

Их любящие взгляды встретились… Они улыбнулись друг другу безрадостной улыбкой… И разошлись, казалось, навсегда в разные стороны…

С тех пор прошло несколько лет и теперь, умудренные опытом и годами, проведенными в стенах Дома молитвы, каждый из них, занимаясь чем-то своим на избранном поприще, смог научиться относиться к другому ровно и с уважением, поддерживать друг друга по-товарищески словом и делом.

Устроившиеся за круглым столом в детской комнате братья по вере во главе с диаконом внимательно смотрели на Таю в ожидании её рассказа. Женщина не стала медлить, описала коротко собравшимся свою ситуацию.

Потом добавила:

- Если человек, не важно какого он возраста, находясь в болезни, каким-то образом цепляется за жизнь и всё ещё жив, пусть и из последних сил, ему непременно надо помочь. Только потому, что он – человек, высшее создание Божье на земле. Врачи спасают от смерти годовалых младенцев ради их жизни и их будущего. Но кто поручится в том, что из этих спасенных ими детей не вырастут убийцы и негодяи? Никто! Не стоит ли также дорожить жизнями пожилых людей? Ведь они заслужили право на уважение и сострадание со стороны тем, что на своих плечах выносили все тяготы и превратности судьбы?!

На это диакон сказал в ответ женщине:

- Это хорошо, Тая, что Бог открыл тебе так много… Деньгами мы поможем, а вот с донорской кровью будут проблемы, так как не многим нашим братьям здоровье позволяет быть донорами.

Брат Миша, внимательно выслушав сестру по вере, как-то сразу нашелся и подсказал ей одну идею. Год назад в его жизни возникла такая же трудность: одной из его родственниц после операции нужна была донорская кровь. Кто-то научил его, и он пошел в городской Центр крови и нашел там для своей родственницы доноров, людей, сдававших кровь за вознаграждение. Уплатив им по договоренности определенную сумму, получив справки о сдаче донорами крови, Миша обеспечил тем самым переливание крови нуждавшейся в этом женщине, которая находилась в каком-то городском стационаре.

Подсказка возлюбленного брата во Христе Тае показалась достойной внимания. По крайней мере, она увидела в ней выход из своего затруднительного положения и поблагодарила Мишу за совет.

Последний не хотел оставлять Таю одну в беде и сам вызвался помочь ей. Они условились встретиться на следующий день в городском Центре донорской крови в 8 часов утра.

Так и случилось, хотя по своему обыкновению женщина опоздала на встречу, задержавшись на несколько минут.

Брат Миша, зная о её дурной привычке вечно опаздывать, самостоятельно нашел желающих сдать за денежное вознаграждение кровь в офисе Центра. Сперва он договорился с двумя мужчинами, позже нашелся третий.

Так с помощью верного друга Тае удалось заполучить три донорские справки, которые в общей сложности стоили ей месячной зарплаты. На своё счастье, она не была стеснена в средствах (община верующих помогла ей материально) и рада была заплатить любые деньги, лишь бы её матери поскорее сделали переливание крови, которое во многом обещало облегчить неутешительное физическое состояние больной и дать возможность встать на ноги.

Получив на руки заветные формуляры с печатью и не веря выпавшей удаче, женщина поспешила в университет, где работала, чтобы отпроситься у шефа и отправиться в Станицу как можно раньше. Ее без лишних разговоров милостиво отпустили. Многие сослуживцы сочувствовали ей, но находились и такие, кто утверждал, что 78 лет жизни – это прилично по нынешним временам. Довольно и этого – не многие доживают до такого преклонного возраста. Тая безропотно соглашалась с последними, но только отчасти: родителей всегда тяжело терять. С этим тягостным чувством женщина выросла. Оно сопровождало её зловещей тенью всю её сознательную жизнь потому, что в семье она была единственным и поздним ребенком, а у её матери – слабое здоровье и частые сердечные приступы. Тая так и выросла: в одной руке - флакончик с корвалолом, в другой - стакан с водой и ложкой.

Для неё Елизавета Дмитриевна была и матерью, и отцом и всем, кем угодно. Тая помнила её ещё полной сил и энергии, знала, насколько та была волевым, целеустремленным и трудолюбивым человеком. Сейчас от неё прежней осталось лишь былое воспоминание да кипа снимков многолетней давности - Елизавета Дмитриевна никогда не щадила себя, не заботилась должным образом о своём здоровье. В память и в благодарность за прошедшие годы жизни, которые были безраздельно посвящены матерью ей одной и в выполнение дочернего долга, Тая готова была биться, как рыба об лед, только бы старушке это помогло.

Напрасно брат Миша, устремив на молодую женщину пылкий взгляд своих темно-карих глаз, вычитывал ее за излишнюю расточительность во время их следующей встречи: он находил, что Тая довольно переплатила донорам. Последняя в ответ на укоры брата по вере только виновато улыбалась и пожимала беспомощно плечами, стараясь погасить в своем друге волну недовольства выражением искренней благодарности и уговорами не сердиться. Под таким натиском Миша вынужден был уступить, сжав её руку с тонкими пальцами в своей натруженной ладони так, чтобы другие не заметили, в знак согласия и примирения.

Как только Тая переступила порог районной больницы, она обменялась набегу с матерью парой слов, после чего устремилась в ординаторскую, сжимая в правой руке свою добычу – справки о сдаче донорской крови. Женщина спешила передать свои в полном смысле драгоценные бумаги лечащему врачу, довольная исходом дела.
 Постучав в дверь, Тая вошла. Иван Васильевич, как обычно в трудах был тяжких: не покладая рук трудился над кипой бумаг, что громоздились на его столе. Женщине подумалось, что львиную долю его рабочего времени в самом деле «съедали» именно они – уж слишком часто она находила доктора за этим занятием. В таком случае его недовольство можно было понять.

Тая негромко поздоровалась и приготовилась передать доктору свои бумаги. Все её существо напряглось от нетерпения, а лицо озаряла радостная улыбка в первые секунды их встречи. Ей хотелось поделиться с лечащим врачом своей радостью: ей всё-таки удалось быстро и без проблем получить справки, дающие её больной право на переливание донорской крови.
 
Но Иван Васильевич даже не поднял головы, когда женщина с ним поздоровалась, только буркнул что-то себе под нос. Тая поняла, что надо стоять смирно и ждать.
Доктор, наконец, оторвавшись от своих записей, соизволил обратить внимание на посетительницу, которая в нерешительности всё ещё стояла перед его столом. Приняв справки, он поинтересовался у Таи, знает ли она группу крови своей больной. На что женщина уверенно ответила:

- Конечно. Вторая положительная.

Иван Васильевич не спешил отпускать посетительницу, задав ей еще один вопрос, который вызвал у последний некоторое удивление:

- Откуда такие сведения?

Тая, не задумываясь, ответила:

- Я прожила с этим человеком бок о бок почти сорок лет. Могла я за это время узнать группу крови собственной матери или нет?

Доктор молча смерил свою собеседницу пристальным взглядом и не нашелся, что сказать. Тае временами казалось, что её ответы и высказывания иногда приводили в замешательство сельского эскулапа. Так, он однажды ещё в первые часы их знакомства спросил её зачем-то:
- Вы ведь приедете завтра утром?

Этого Тая на следующий день сделать никак не могла из-за занятости на работе в первой половине дня. Более того, ей показалось, что доктор то ли контролировать вздумал её посещения больницы, то ли полагал, что все остальные могут не работать.

- У меня складывается впечатление, что врачи считают: работают только они, а все остальные ничем не заняты, - отрезала Тая.

- Я понимаю, что вы работаете, - несколько растеряно проговорил Иван Васильевич и отступил от неё, сделав шаг назад, а потом и вовсе ретировался.
Но теперь настал черед Тае прийти в замешательство. В ординаторской она услышала нечто, что насторожило её и порядком озадачило. После получения справок, Иван Васильевич, подтверждая свои прежние намерения сделать переливание крови её матери, выразил их уже в несколько другой форме:

- Как только будет кровь, мы её дадим вашей маме…

Тая, направляясь медленным шагом в палату к своей больной после посещения ординаторской, думала про себя: «Странное дело. Как только будет кровь… Что бы это значило? Крови нет? Придется ждать? И сколько? Ладно, поживем – увидим, если доживем, конечно…»

Тае ничего не оставалось, как только верить доктору, полагаясь на его честность, порядочность и профессионализм. Ведь он так заверял её днем ранее, что донорская кровь имеется у них в наличии, и женщине не хотелось сомневаться в правдивости слов лечащего врача.

Шёл пятый день пребывания Елизаветы Дмитриевны в районной больнице. Её состояние стабилизировалось и больше не вызывало опасений у докторов. Больная начала понемногу кушать, но всё ещё была слаба настолько, что ей не хватало сил порой даже говорить. С большим трудом она поднималась, чтобы посидеть на постели несколько минут. Вставать самостоятельно, чтобы справить нужду на ведро, которое хранилось под койкой, было для старушки особого рода испытанием на выносливость, ресурсы которой давно были исчерпаны. О том, чтобы встать на ноги и ходить, обслуживать себя самой и думать было нечего.