Пустой чемодан

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

АРКАДИЙ ПЕТРОВИЧ СОЛОМАТИН — молодой человек, 28 лет. Одет чисто, но с чужого плеча. Голос бархатный, но с трещинкой.

МАРЬЯ ИВАНОВНА — хозяйка дома, 50 лет. В вечном фартуке. Глаза как у бухгалтера, который ищет недостачу.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ — хозяин, 55 лет. Грузный, добрый. Любит слово «размах».

ЛИЗА — старшая дочь, 24 года. Томная. Читала французские романы.

КАТЯ — младшая дочь, 19 лет. Резкая. Говорит то, что все думают, но боятся сказать.

ГОРОДНИЧИЙ ФЕДОТ КУЗЬМИЧ — 50 лет. Усы врозь, мундир расстёгнут у ворота. Голос как у человека, который давно научился говорить только то, за что не придётся отвечать.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Гостиная в доме Павла Артемьевича. Мебель — смесь ампира и провинциального безвкусия. На стенах — выцветшие картинки с видами Италии. За окном — серое месиво. Дождь. Он идёт уже три дня.

Занавес поднимается медленно. Звук дождя — сначала тихий, потом нарастающий. Свет приглушенный, серо-желтый. На сцене — гостиная. За окном льёт. Павел Артемьевич сидит в кресле, смотрит в потолок. Марья Ивановна протирает и без того чистую вазу. Лиза полулежит на кушетке с томиком. Катя сидит у окна, считает капли.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (не отрываясь от вазы): Павел Артемьевич, вы бы лучше о деле думали. Вон, Аркадий Петрович про Италию рассказывают. Делом занят. А у нас крыша в правом флигеле течёт. Я не к тому, что Италия плохо. Я к тому, что флигель — вот он. А Италия — вон где.


ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (мечтательно): Флигель... Флигель — это мелочь. Вот когда Аркадий Петрович про свои капиталы рассказывают... Ой, хорошо! Вот это я понимаю — размах! Вот это, я понимаю, широта! А ты — флигель.

МАРЬЯ ИВАНОВНА: Какой размах, Павел Артемьевич? Флигель-то наш. Течёт. Дрова мокрые. Печка дымит. А вы — размах. Размахом печку не растопишь.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (машет рукой): Печка... Печка — это быт. А Аркадий Петрович — это мысль. Это горизонт. Вот сидит человек, пьёт чай, а в голове — пароходы, мосты, виллы. Это, Марья, культура.

ЛИЗА (закрывая книгу): Маменька, вы не понимаете. Аркадий Петрович — человек тонкой души. Он вчера сказал, что шум дождя напоминает ему шум прибоя на берегу Средиземного моря. Я мысленно уже там. Я закрываю глаза — и я в Италии. Песок. Солнце. И ни одного флигеля.

МАРЬЯ ИВАНОВНА: Лиза, ты бы лучше не глаза закрывала, а глаза открывала. На хозяйство. На бельё. На то, как мужиков в доме содержать, чтобы не пропадали.

ЛИЗА (томно): Маменька, вы приземлённая. Аркадий Петрович говорит — женщина должна парить. Как птица. Как чайка над морем.

МАРЬЯ ИВАНОВНА: Чайка, Лиза, тоже есть хочет. И гнездо ей нужно. А не воздух.

КАТЯ  (не оборачиваясь): Лиза, ты мысленно там уже три месяца. А он всё ещё здесь. И богатства его — тоже здесь. Где-то. Может, в чулане?

МАРЬЯ ИВАНОВНА (строго): Катя! Как ты выражаешься? Аркадий Петрович — гость. И человек с состоянием. Просто состояние... оно... оно в другом месте. В Петербурге. Или в Париже. Не всё же с собой возить. Правда, Павел Артемьевич?

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ: Вот именно! В Париже! Это я понимаю — размах! А ты говоришь — чулан.

КАТЯ (оборачиваясь): А я говорю — чулан. Потому что из чулана пахнет так же, как из его рассказов. Пылью и старой бумагой.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ: Катя! Ты... ты... ты просто не понимаешь тонкой материи. Аркадий Петрович — он, можно сказать, наш благодетель. Я с ним о делах говорю. О перспективах.

КАТЯ: О каких перспективах, папенька? Вы ему про флигель расскажете, а он вам про пароход. Вы ему про коров, а он вам про мосты. Какие перспективы?

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (обиженно): Катя, ты... ты просто молодая. Ты ещё не понимаешь, что такое деловая беседа. Это когда два человека... ну, как бы... обмениваются идеями.

КАТЯ: Идеями. Папенька, у него идей столько, что на весь уезд хватит. А денег — ни копейки. Я видела, как он вчера булку в чай крошил.

МАРЬЯ ИВАНОВНА: Катя! Хватит! Человек устал. Человек издалека. Человек с состоянием. А ты — как сорока.
(Входит Аркадий. Он чуть влажный, но держится молодцом. В руках — ничего. Просто руки. Сапоги на нём старые, с дыркой на левом носке, но он держит себя так, будто на нём итальянский костюм.)

АРКАДИЙ (с лёгким поклоном): Доброе утро, господа. Дождь сегодня... с нотками.

ЛИЗА (вскакивает): С нотками! Вы слышите? Маменька, он слышит нотки! А вы — флигель.

КАТЯ (тихо, словно про себя): Нотки в воздухе. А в сапоге — сквозняк.

АРКАДИЙ (садится в кресло, закидывает ногу на ногу, стараясь спрятать дырку на сапоге): Катерина Павловна, вы сегодня особенно... проницательна. Это хорошо. Женщина должна видеть мир насквозь. Как я вижу Неаполь сквозь стены этой гостиной.

КАТЯ (оборачиваясь): Аркадий Петрович, а вот скажите. Вы у нас третий месяц живете. Вы человек богатый. А где, извините, богатство? Вот если бы я была богатая, я бы, знаете, не сидела в этой гостиной. Я бы уже... я не знаю... купила бы этот флигель. И снесла бы его.

АРКАДИЙ (чуть напрягаясь, но улыбаясь): Катерина Павловна, богатство — оно не в сундуках. Оно в душе. В размахе. В возможности. Вот, скажем, я могу завтра купить пароход. Могу? Могу. А могу и не купить. Вот в этом — свобода.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (восхищённо): Пароход! Вот это я понимаю — размах! Слышишь, Марья? Пароход! А ты — флигель.

АРКАДИЙ (оживляясь, поворачиваясь к Павлу): Павел Артемьевич, вы человек практический. Вы поймёте. Пароход — это не просто судно. Это символ. Это движение. Вот представьте: Волга. Пароход идёт против течения. А на палубе — я. И вы. И мы с вами смотрим на берега, которые уплывают назад. И понимаем: мы — впереди. Мы — будущее.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (расплываясь в улыбке): Вот! Вот это я понимаю! Будущее! Марья, ты слышишь? Будущее! А ты — флигель.


МАРЬЯ ИВАНОВНА (с сомнением): Пароход — это хорошо. Но я бы, Аркадий Петрович, лучше двор камнем вымостила. Камень — он надёжнее. И крестьян бы оформила. Троих. Нет, четверых. Они бы у меня и флигель починили, и за дождём бы следили. А то льёт и льёт. Третий день ведь.

АРКАДИЙ (чуть напрягаясь): Марья Ивановна, крестьяне — это вчерашний день. Я мыслю шире. Я, знаете, вчера сидел и думал: а не поехать ли мне в Ниццу? Купить виллу. С видом на море. И чтобы дождь — только по расписанию.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (вздыхает): Вилла... А у нас потолок течёт.

АРКАДИЙ (быстро поворачивается к Марье, меняя интонацию на доверительную) : Марья Ивановна. Флигель — это прах. Я вижу вас... в Москве. На Остоженке. Каменный дом. В саду — оранжерея. Ананасы в январе. И ни одной протекающей крыши. Вы будете пить кофе из фарфора, а не из жестяной кружки.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (роняет вязание, глаза блестят): Из фарфора... Ананасы... А... а прислуга?

АРКАДИЙ: Дюжина. И все — как ангелы. Молчат, когда вы спите, и поют, когда вы едите.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (тихо, мечтательно) : Ангелы... Поют... А... а кто за мной ухаживать будет? Когда я состарюсь?

АРКАДИЙ (бархатно) : Вы, Марья Ивановна, не состаритесь. В Москве, на Остоженке, время идёт иначе. Там женщины в сорок лет выглядят на двадцать пять. Там пьют минеральную воду. Там гуляют по бульварам. Там жизнь — как роман.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (совсем размечталась): Роман... А я бы... я бы в театр ходила. В Большой. В ложу.

АРКАДИЙ: В ложу, Марья Ивановна. В царскую ложу. Бархат. Золото. И вы — в центре. Все смотрят на вас. Все завидуют.

ЛИЗА (хватает Аркадия за рукав): Аркадий Петрович! А в Италии... там есть графы? Настоящие? С грустными глазами и шрамами от дуэлей?

АРКАДИЙ (смотрит в потолок, импровизируя): Графы, Лиза... Они гуляют по набережной. В руках — увядшая роза. В сердце — тайна. Они ищут женщину, которая поймет их молчание. Женщину с томным взглядом и... (смотрит на Катю) ...с острым умом, чтобы не умереть от скуки.

ЛИЗА (закатывая глаза): Ах, граф... А он... он бы полюбил меня?

АРКАДИЙ (мягко) : Лиза, графы любят тех, кто умеет ждать. Кто умеет мечтать. Кто умеет закрывать глаза и видеть море. Вы — такая.

ЛИЗА (счастливо): Я... я умею. Я закрываю глаза — и я там. На набережной. И он... он идёт ко мне. С розой.

АРКАДИЙ: С розой, Лиза. С увядшей розой. Потому что его сердце уже ранили. И он ищет ту, которая его вылечит.

ЛИЗА (шёпотом): Я вылечу. Я вылечу его.

КАТЯ (вскакивает, хлопает в ладоши. Звук резкий, как выстрел): Браво! Браво, маэстро! Дюжина ангелов для маменьки, пароход для папеньки, граф с розой для сестрицы! А мне что? Мне какой сувенир из вашего Парижа?

АРКАДИЙ (опускается на стул, голос чуть садится): Катерина Павловна... А ваш подарок ещё в пути. Но, признаться, я сомневаюсь, что вас можно чем-то удивить. Вы слишком проницательны для этого.

КАТЯ (подходит вплотную, так что ему приходится поднять голову; голос тихий, но острый): Проницательна? Вот уж удобно — назвать меня проницательной и не отвечать. А вы попробуйте хоть минуту не прятаться. Вчера вы сидели на кухне. С чашкой чая. С булкой хлеба перед собой. Час просидели, Аркадий Петрович. Не ели — смотрели. Ну так расскажите: она вам про Париж рассказала? Или мне самой?
(Пауза. Аркадий чуть напрягается, но быстро восстанавливается.)

АРКАДИЙ (с улыбкой): Катерина Павловна, хлеб — это символ. В Италии хлеб — это святое. Я думал о том, как там, в Тоскане, пекут фокаччу. С розмарином. С морской солью.

КАТЯ (не отступая): Фокаччу... А у нас — чёрствый. И вы его, между прочим, крошили в чай. Бедные итальянцы.

АРКАДИЙ (разводя руками): Катерина Павловна, вы приземляете высокое. Я думал о культуре. О традиции. О том, как хлеб связывает народы.

КАТЯ: Хлеб связывает народы. А вы связываете нас рассказами. Только вот почему-то ни один ваш рассказ не кончился тем, что вы достали кошелёк.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (нервно смеется): Катя! Что ты пристала к человеку? Он... он думает о высоком! О фокачче! Это, я понимаю, размах!

КАТЯ (отворачивается, но продолжает): Размах... А я вот думаю: если у человека такой размах, почему он надевает сапоги, которые папенька с прошлого года не носит? Я их видела в сенях. С дыркой на левом носке.
(Все замирают. Павел Артемьевич краснеет. Марья Ивановна опускает глаза. Лиза испуганно смотрит на Аркадия.)

АРКАДИЙ (медленно встает. Бархат исчезает. Остается усталый, мокрый человек. Но он не признается. Он улыбается, но улыбка у него как у человека, который забыл, где оставил кошелёк): Сапоги, Катерина Павловна... Это... это эксперимент. Я хочу понять, что чувствует простой человек. Бедняк. Чтобы потом... когда буду строить мосты... знать, по каким дорогам они пойдут.

КАТЯ (смотрит на него долго. Потом усмехается. Но не разоблачает. Просто отворачивается к окну): Эксперимент... Ну-ну. Тогда продолжайте. Только дырку зашейте. А то простудитесь. И мосты не построятся.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (охотно подхватывает): Вот! Вот это я понимаю! Эксперимент! Аркадий Петрович, вы — учёный! Вы — мыслитель! Марья, ты понимаешь? Он изучает народ! Чтобы потом мосты строить!

МАРЬЯ ИВАНОВНА (сухо) : Понимаю, Павел Артемьевич. Только мост этот наш флигель не укроет.

АРКАДИЙ (садится, меняя тему): Павел Артемьевич, я тут подумал... У вас, говорят, есть знакомый купец. Смирнов. Который лесом торгует.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (настораживаясь): Есть. А что?

АРКАДИЙ (небрежно): Да так. Я с ним, может быть, дело бы имел. У меня, видите ли, в Петербурге один проект. Лесопилка. Паровая. Очень перспективно. Но нужны... небольшие вложения. До перевода капиталов из Парижа.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (оживляясь): Лесопилка? Паровая? Это... это интересно. А сколько... небольших вложений?

АРКАДИЙ (чуть заминается): Тысяч пять. Не больше. Зато потом — дивиденды. Огромные. Я вас в компаньоны возьму. Вы будете... как бы... директором по лесу.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (мечтательно) : Директором... По лесу... Это я понимаю — размах! Марья, слышишь? Я — директор!

МАРЬЯ ИВАНОВНА (строго): Павел Артемьевич, у нас пять тысяч нет. У нас и пяти рублей нет лишних. Флигель течёт. Дрова кончаются.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (обиженно): Марья, ты... ты всегда про деньги. А я про будущее. Про размах.

АРКАДИЙ (быстро): Марья Ивановна, не волнуйтесь. Я не тороплю. Я просто... намекаю. Когда капиталы из Парижа придут — тогда и поговорим. А пока — я могу Смирнову сам предложить. Он, говорят, человек смирный.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (вздыхает с облегчением): Вот и хорошо. Вот и правильно. Не будем торопить. Капиталы — дело серьёзное.

КАТЯ (тихо, себе под нос): Капиталы... Из Парижа... Которые никогда не придут.

АРКАДИЙ (резко поворачивается к Кате): Катерина Павловна, вы... вы не верите мне?

КАТЯ (спокойно): Верю, Аркадий Петрович. Верю. Только вот почему-то мне кажется, что вы сами в свои рассказы не очень верите.

АРКАДИЙ (встаёт, голос твёрже): Верю. Ещё как верю. Просто... вы молоды. Вы не понимаете, как устроена большая коммерция. Там всё — в движении. Там деньги не лежат в сундуках. Там деньги — это идея. Это проект. Это будущее.

КАТЯ: А настоящее — где?

АРКАДИЙ (заминается): Настоящее... Настоящее — это... это ступенька. К будущему.

КАТЯ: Ступенька. А на этой ступеньке — сапоги с дыркой. И булка, которую вы в чай крошите.
(Пауза. Аркадий молчит. Потом улыбается, но улыбка у него как у человека, который забыл, где оставил кошелёк.)

АРКАДИЙ (мягко): Катерина Павловна, вы... вы поэт. Вам бы в Италию. К графам.

КАТЯ: (усмехается) Графы, Аркадий Петрович, не для меня. Мне бы правду. Хоть раз. Хоть маленькую.
(Внезапно с потолка раздается громкий «ПЛИК!». Прямо в центр стола, где стояла ваза, падает тяжелая капля воды из протекающей крыши. Звук эхом разносится по комнате.)

МАРЬЯ ИВАНОВНА: (вскакивает, хватаясь за голову) Ой! Флигель! Правый флигель! Потолок не выдержал!

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (суетится, подставляя таз) : Марья! Таз! Неси таз! Вот тебе и размах... Вот тебе и Атлантика...

АРКАДИЙ (медленно смотрит на каплю, которая падает в таз. «Плик. Плик.») : Капля... Она всегда пробивает самую красивую фреску на потолке.

ЛИЗА (тихо, не глядя на Аркадия): Аркадий Петрович... А граф... он правда есть? В Италии?

АРКАДИЙ (садится рядом с ней, голос мягкий, но усталый): Лиза. Графы... Они есть везде. Где есть люди, которые умеют мечтать. Закрой глаза — и он рядом.

ЛИЗА (закрывает глаза): Я закрываю... Я вижу... Набережную... Розу...

АРКАДИЙ (смотрит на неё, потом на Катю): Видите, Катерина Павловна? Она счастлива. Ей не нужны деньги. Ей нужна мечта.

КАТЯ (холодно): А вам? Вам что нужно, Аркадий Петрович?
(Аркадий не отвечает. Смотрит в таз. «Плик. Плик.» Звук дождя становится оглушительным.)

МАРЬЯ ИВАНОВНА (приносит тряпки, начинает вытирать воду): Вот. Вот тебе и Остоженка. Вот тебе и фарфор. Флигель. Наш. Родной.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (расстроенно): Марья, не надо... Не расстраивайся. Аркадий Петрович... он всё устроит. Он... он человек с состоянием.

АРКАДИЙ (тихо): Павел Артемьевич... Я... я постараюсь.
(Свет медленно гаснет. Звук дождя нарастает.)

СЦЕНА. ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ
(Проходит время. Вечер. Гостиная полутемна. Горит только настольная лампа. Аркадий сидит один. Смотрит в окно. В руках — старая, потрёпанная книжка на французском, которую он держит вверх ногами, но делает вид, что читает. Входит Катя. В руках у неё — поднос с чаем.)

КАТЯ (ставит поднос на стол): Маменька послала. Сказала — человек устал. Надо его чаем напоить. С малиной. От простуды.

АРКАДИЙ (не оборачиваясь, не меняя позы): Спасибо. Вашей маменьке — спасибо. И малина — это по-русски. Я это ценю.

КАТЯ (садится напротив, смотрит на книжку): Вы читаете?

АРКАДИЙ (спокойно переворачивает книжку, не смущаясь): Мюссе. «Исповедь сына века». На французском. В оригинале. У вас, простите, перевод... с купюрами.

КАТЯ (прищуривается) :Вы знаете Мюссе?

АРКАДИЙ (усмехается, берёт чашку): Катерина Павловна, я его лично знал. Ну, не лично, конечно. Но его издатель, господин Этьен, мой близкий друг. Мы с ним в кафе «Прокоп» на Рю-де-Бофор часто сидели. Он мне, между прочим, первый экземпляр этого издания подарил. С автографом.
(Он показывает форзац. Там действительно что-то написано чернилами, но Катя не может разобрать.)

КАТЯ (наклоняется, вглядывается): Я не вижу...

АРКАДИЙ (отодвигает книжку): Конечно. Чернила выцвели. Парижская сырость. Вы бы знали, какой там туман в ноябре. Как молоко. Как суп.

КАТЯ (садится прямо, скрещивает руки) Аркадий Петрович. Вы один? Где все?

АРКАДИЙ: Павел Артемьевич — в кабинете. Бумаги смотрит. Марья Ивановна — на кухне. Пирог печёт. Лиза — у себя. Графа ждёт.

КАТЯ (усмехается): А вы? Вы чего ждёте?

АРКАДИЙ (поворачивается к ней) : Я? Я... я перевод ожидаю. Капиталы. Из Парижа. Телеграфом. Это долго. Коды шифруют.

КАТЯ (резко): Врёте. Вы всегда чего-то ждёте. То парохода. То перевода. То ещё чего-нибудь. А я вот думаю — нет у вас никаких капиталов.

АРКАДИЙ (медленно ставит чашку): Катерина Павловна... Вы... вы не верите мне. Никогда не верили.

КАТЯ: Верить — это когда есть во что верить. А у вас... у вас одни слова. Красивые. Бархатные. Но пустые.

АРКАДИЙ (тихо, с грустинкой): Пустые... Может быть. Но вот, например, господин Дюран. Поль Дюран. Владелец суконной мануфактуры в Лионе. Вы о нём слышали?

КАТЯ (моргает): Нет.

АРКАДИЙ: Конечно, нет. Вы в уезде живёте. А он — человек. Его фабрика — третья во Франции. И вот этот самый Поль Дюран — мой крёстный отец. Он меня, можно сказать, вырастил. Когда я был маленьким, он сажал меня на колени и показывал, как работают станки. «Аркадий», — говорил он, — «запомни: ткань — это музыка. Каждая нить — нота».

КАТЯ (чуть сбиваясь) : Но... вы же говорили, что вы — купец. Из России.

АРКАДИЙ (усмехается) : Я — русский купец. Но крёстный — француз. Так бывает. Мой батюшка, Пётр Соломатин, был в Лионе по торговым делам. Там и познакомился с Дюраном. Они вместе в церковь ходили. Вместе вино пили. Вместе, можно сказать, жизнь делили.

КАТЯ (цепляется): А... а пароход? Вы говорили — пароход.

АРКАДИЙ (кивает, оживляясь): Пароход «Надежда». На Волге. Знаете капитана? Игнатий Прокофьич? Кривой такой, с трубкой?

КАТЯ (мнётся): Я... я не знаю капитанов.

АРКАДИЙ: А я знаю. Мы с ним в Нижнем вместе рыбачили. Он мне, между прочим, этот пароход и подарил. На день рождения. «Аркадий Петрович», — говорит, — «ты мне как сын. Бери пароход. Ходи по Волге. Торгуй».

КАТЯ (тише) : А... а сапоги? Папенькины?

АРКАДИЙ (вздыхает, с грустной улыбкой): Катерина Павловна... Да не папенькины они. Папенькины на том свете уже. А эти сапоги — это... это память. Мой дядя, Фёдор Соломатин, в них ходил. Он в Италии был. До меня. Он мне их оставил. «Носи», — говорит, — «они счастливые. Они Везувий видели». Я их берегу. Как реликвию.

КАТЯ (сдаётся наполовину): А... а булка? В чай?

АРКАДИЙ (разводит руками) : Булка — это диета. Доктор Бомарше, мой приятель из Парижа, прописал. Он говорит: «Аркадий, у вас желудок, как у итальянского графа. Ешьте хлеб, размоченный в чае. Это продлевает жизнь». Я его слушаю. Он — авторитет.

КАТЯ (смотрит на него долго. В глазах — сомнение, но уже не уверенность): Доктор Бомарше... Граф... Крёстный в Лионе... Капитан Игнатий... Дядя Фёдор...

АРКАДИЙ (наклоняется к ней, голос доверительный): Катерина Павловна, вы думаете, я один? Я — как ниточка. Меня тянут отовсюду. Из Парижа — Дюран. Из Лиона — фабрика. С Волги — Игнатий Прокофьич. Из Тамбова — дядя Фёдор. Из Италии — граф, покойный. Я — узел. На мне все эти нити держатся. Понимаете?

КАТЯ (тихо): А... а я? Я — тоже ниточка?

АРКАДИЙ (смотрит на неё долго. Потом мягко): Вы... вы — особенная. Вы — не ниточка. Вы — иголка. Вы протыкаете. Вы видите насквозь. Это редкость. Это... это дар.

КАТЯ (почти шёпотом): А... а если я проткну? Если я... до дырки?

АРКАДИЙ (улыбается, но в улыбке — что-то усталое) Дырка, Катерина Павловна... Это не страшно. Через дырку — свет проходит.
(Пауза. Катя смотрит на него. Она чувствует, что что-то не так. Но поймать — не может. Слишком много имён. Слишком много деталей. Она — девица из уезда. А он — человек, который был в Париже, в Лионе, в Италии.)

КАТЯ (встаёт, собираясь с мыслями) : Я... я пойду. Маменьке помогу. Пирог... допечётся.

АРКАДИЙ (мягко): Катерина Павловна...

КАТЯ (оборачивается): Что?

АРКАДИЙ : Вы... вы не думайте обо мне плохо. Я... я правда хороший. Просто... жизнь меня... немного помяла.

КАТЯ (смотрит на него долго): А... а граф... в Италии... Он правда был?

АРКАДИЙ (не моргнув): Граф ди Сант-Анжело. Настоящий. С древним родом. Он мне, когда я у него служил... ну, не служил, а так, по-дружески, помогал... он мне, значит, подарил перстень. С печатью. Вот.
(Он показывает палец. На нём — какое-то кольцо. Тусклое, медное, с непонятным знаком.)

КАТЯ (вглядывается): А... что это за знак?
АРКАДИЙ (прячет руку): Фамильный. Я не могу его показывать. Это... это тайна рода. Если я покажу — меня лишат наследства.

КАТЯ (почти поверила): Наследства... Значит... вы... вы правда...

АРКАДИЙ (кивает, серьёзно): Правда, Катерина Павловна. Правда. Просто... вы не верьте тем, кто говорит, что я бедный. Это... это завистники. В уезде всегда завидуют. Особенно тем, кто был за границей.

КАТЯ (тихо): Я... я не завидую. Я просто... я просто хотела понять.

АРКАДИЙ (встаёт, кладёт ей руку на плечо) : Я понимаю. Вы — умная. Вы — настоящая. Вот поэтому я вам... я вам всё и рассказал. Про Дюрана. Про Игнатия. Про графа. Другим — я не рассказываю. Другим — я только про пароход. А вам — про настоящее.
(Катя смотрит на его руку на своём плече. Рука чуть дрожит. Но она этого не замечает. Или не хочет замечать.)

КАТЯ (отступает на шаг) : Я... я пойду.

АРКАДИЙ : Идите. И... Катерина Павловна...

КАТЯ (оборачивается) : Что?

АРКАДИЙ (тихо): Просто знайте. Некоторым... не дано понять таких людей, как я.

КАТЯ (смотрит на него долго): А вы... вы сейчас правду сказали?

АРКАДИЙ (улыбается, и в улыбке — что-то очень усталое): Сейчас... сейчас — всю. От корки до корки.
(Катя уходит. Медленно. Оглядывается один раз. Аркадий остаётся один.
(Он стоит. Смотрит на дверь. Потом — на свою руку. Рука дрожит. Он сжимает её в кулак. Потом подходит к столу. Берёт чашку. Пьёт чай. Чай — холодный. Он морщится, но допивает.)
(Потом садится. Смотрит в окно. «Плик. Плик.» Капает в таз.
Он шепчет, сам себе:)

АРКАДИЙ (тихо): Дюран... Игнатий... ди Сант-Анжело... Дядя Фёдор... Доктор Бомарше... Ещё немного... Ещё чуть-чуть... И всё... И можно будет... не врать.
(Он закрывает глаза. Звук дождя. «Плик. Плик.» Свет медленно гаснет.)

СЦЕНА. ПИРОГ
(Вечер. Гостиная. На столе — большой пирог с капустой и яйцом, только что из печи. От него идёт пар. Марья Ивановна торжественно ставит его на середину стола. Павел Артемьевич потирает руки. Лиза поправляет салфетку. Катя молча расставляет чашки. Аркадий входит, он переоделся — на нём чистая рубашка, но всё те же папины сапоги.)

МАРЬЯ ИВАНОВНА (с гордостью): Ну вот. Пирог поспел. С капустой. И с яйцом. И с лучком. Садитесь, господа.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (вдыхая): Ох, Марья! Вот это я понимаю — размах! Пирог — загляденье! А не то что... скукота эта за окном.

ЛИЗА (томно): Папенька, вы опять про погоду. Пирог — это поэзия. Это — русский дух.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (режет пирог, кладёт всем по большому куску): Поэзия... Дух... Ешьте, пока горячий. Аркадий Петрович, кушайте. Я вам самый румяный кусочек отрезала. С корочкой.

АРКАДИЙ (садится, берёт кусок, нюхает): Марья Ивановна, это... это не пирог. Это — симфония. В Петербурге, в клубе английских купцов, мне подавали паштет из гусиной печёнки. Так вот — ваш пирог... он благороднее. В нём — душа.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (жуёт с закрытым ртом, восхищённо): Вот! Вот это я понимаю! Душа! А в Париже, Аркадий Петрович, там что едят?

АРКАДИЙ (жуёт элегантно): В Париже, Павел Артемьевич, едят устриц. И лягушек. И сыры с плесенью. Красиво. Но... холодно. Без души. А тут — вот она. (показывает на пирог) Тёплая. Русская.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (довольная, подливает ему чаю): Кушайте, кушайте, родной. Вам надо. Худой какой. Ветром сдует.

ЛИЗА (откусывает маленький кусочек): Аркадий Петрович, а в Италии... там пироги есть?

АРКАДИЙ (задумчиво): В Италии, Лиза, есть пицца. Круглая. Как солнце. С сыром. С томатами. Но... (вздыхает) ...ваш пирог — он честнее. В нём — капуста. А капуста — это правда.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (хохочет): Вот! Капуста — это правда! Я ж говорю — размах! Марья, ты слышишь? Капуста — правда!

КАТЯ (молча ест, смотрит на Аркадия).

АРКАДИЙ (замечает её взгляд, улыбается): Катерина Павловна, вы не кушаете. Пирог стынет.

КАТЯ (тихо): Я ем.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (наливает себе чаю, блаженно): Вот так бы всегда. Пирог. Чай. Семья. И Аркадий Петрович с нами. Эх, хорошо-то как!

(В этот момент — громкий, начальственный стук в дверь. Три раза. Резко. Все замирают. У Павла Артемьевича кусок пирога застревает во рту.)

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ: Открывайте! По высочайшему повелению!

МАРЬЯ ИВАНОВНА: (бледнеет, роняет половник): Господи... Кто это...

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (вскакивает, вытирая рот): Федот Кузьмич... Городничий...

ЛИЗА (прижимает руку к груди): Маменька... мне дурно...

КАТЯ (спокойно, но бледнеет): Ну вот. Доигрались.
(Марья Ивановна идёт открывать. Входит Городничий. Стряхивает воду с плаща прямо на пол. Снимает фуражку. Снимает плащ — даёт Марье Ивановне, та машинально принимает. Садится за стол, как у себя дома. Берёт кусок пирога. Нюхает.)

ГОРОДНИЧИЙ (жуя): С капустой. Хорошо. Я люблю с капустой. Марья Ивановна, вы — женщина рачительная. Это я уважаю.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (лепечет): Федот Кузьмич... кушайте... мы... мы не ждали...

ГОРОДНИЧИЙ (обводит всех взглядом): Не ждали. А я вот пришёл. Дождь, знаете ли. Третий день. По делам. (смотрит на Аркадия) Здравствуйте, Аркадий Петрович. Или как вас там...
(Аркадий встаёт. Кусок пирога в руке. Он не знает, что с ним делать.)

АРКАДИЙ (с улыбкой): Федот Кузьмич! Какая честь. Прошу к столу. Пирог...

ГОРОДНИЧИЙ (машет рукой): Пирог я и так возьму. Садитесь, садитесь. Не стойте. Я не для того пришёл, чтобы вы стояли. Я для того, чтобы вы... посидели. Подумали.
(Он откусывает большой кусок пирога. Жует. Все сидят. Тишина. Только дождь за окном.)

ГОРОДНИЧИЙ (прожёвывая): Слухи, Аркадий Петрович. Ходят слухи. По нашему городу. По уезду. По всем деревням. Про одного человека. Который живёт. У добрых людей. Ест их пироги. Пьёт их чай. И... не платит.

АРКАДИЙ (с улыбкой, но уже напряжённо): Федот Кузьмич, какие слухи? Кто не платит? Я — человек с состоянием. Мои капиталы...

ГОРОДНИЧИЙ (перебивает, спокойно): Капиталы. Знаю. В Париже. В обороте. В идеях. Я всё это слышал. Мне Марья Ивановна вчера у портнихи рассказала. Очень подробно. Про пароход. Про Италию. Про оранжерею на Остоженке. Красиво. Очень красиво. Я, знаете, в молодости романы читал. Так вот — у вас, Аркадий Петрович, затейливее, чем у любых сочинителей.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (робко): Федот Кузьмич... Аркадий Петрович — наш гость... Человек с состоянием...

ГОРОДНИЧИЙ (поворачивается к нему, мягко): Павел Артемьевич, вы — человек хороший. Я вас уважаю. Вы мне в прошлом году корову подарили. На именины. Я это помню. Но вы — не лезьте. Это не ваше дело. Это — моё.
(Павел Артемьевич замолкает. Опускает голову.)

ГОРОДНИЧИЙ (снова к Аркадию): Так вот, Аркадий Петрович. Состояние у вас — в Париже. А сапоги — на ногах — Павла Артемьевича. Это — раз.

АРКАДИЙ (бледнеет) : Федот Кузьмич, сапоги — это эксперимент...

ГОРОДНИЧИЙ (перебивает): Это — раз. Два — вы у нас живёте третий месяц. Три месяца, Аркадий Петрович. Не месяц. Не два. Три. Едите. Пьёте. Спите на перине. А за перину — деньги надо. За капусту в пироге — деньги надо. За дрова — деньги надо. Вы — платили?

АРКАДИЙ (тихо): Федот Кузьмич... я... я переведу. Из Парижа. Как только...

ГОРОДНИЧИЙ (наклоняется к нему, голос тихий, почти ласковый): А знаете, Аркадий Петрович, что у нас за это положено? За проживание без оплаты? За то, что добрых людей обманываете? За то, что их дочек туманите графами? Их женушку — оранжереей? Их хозяина — пароходом?
(Пауза. Аркадий молчит.)

ГОРОДНИЧИЙ (продолжает, всё так же тихо): А положено у нас, Аркадий Петрович, вот что. Сибирь. Север. Тобольск. Иркутск. Каторга. (делает паузу) Знаете, какой там дождь? Он там не такой, как у нас. У нас — дождь. А там — слёзы небес. Он идёт... и не кончается. Год. Два. Десять. И флигелей там нет. Одни остроги. И холодно. Очень холодно.

ЛИЗА (всхлипывает): Маменька...

МАРЬЯ ИВАНОВНА (тихо, испуганно): Федот Кузьмич... да он... он, может, и правда... с состоянием...

ГОРОДНИЧИЙ (резко поворачивается к ней): Марья Ивановна. Не вмешивайтесь. Я с ним говорю. (снова к Аркадию) Так вот, Аркадий Петрович. Или вы мне сейчас всё расскажете. По-честному. Кто вы. Откуда. Куда. Или я вас... в Тобольск. На вечное поселение. С клеймом. С кандалами. Выбирайте.
(Пауза. Аркадий смотрит на него. Потом — на Павла Артемьевича. На Марью Ивановну. На Лизу. На Катю. Катя смотрит на него. Без злобы. Без торжества. Просто — смотрит.)

АРКАДИЙ (тихо): Федот Кузьмич... а... а если я сознаюсь... вы... вы меня не отправите?

ГОРОДНИЧИЙ (усмехается) : Не знаю. Зависит от того, что вы скажете. И от того, как скажете. И от того... (кивает на семью) ...как они на это посмотрят.
(Пауза. Долгая. Аркадий опускает голову. Кусок пирога в его руке крошится на скатерть.)

АРКАДИЙ (тихо, без бархата, просто устало): Меня... меня зовут... не Соломатин. Меня зовут... Бездонный. Аркашка Бездонный. Я... я из Тамбова. Я... я конторщиком был. На лесопилке. Украл... тридцать рублей. У хозяина. Меня... меня поймали. Я... я сбежал. В Москву. Там... там меня обокрали. Я... я пошёл. Куда глаза глядят. И пришёл... сюда.
(Пауза. Все молчат.)

АРКАДИЙ (продолжает, не поднимая головы): Три месяца... я здесь. Три. Я... я не хотел... я думал — пересидеть. А потом... потом привык. Потом... потом вы. Павел Артемьевич. Марья Ивановна. Лиза. Катя. Пироги. Дождь. Я... я не хотел вас обманывать. Я... я просто... не хотел уходить.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (тихо, с болью): А... а пароход?

АРКАДИЙ: Не было парохода, Павел Артемьевич.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (тихо): А... а Остоженка?

АРКАДИЙ: Не было Остоженки, Марья Ивановна.

ЛИЗА (сквозь слёзы): А... а граф?

АРКАДИЙ (поднимает на неё глаза): Граф... был. Я... я у него лакеем был. В Тамбове. Правда. Только он... он умер. А я... я остался. Без денег. Без всего.
(Пауза. Лиза рыдает. Марья Ивановна опускается на стул. Павел Артемьевич смотрит в одну точку.)

ГОРОДНИЧИЙ (встаёт, стряхивает крошки со стола): Ну вот. Теперь — другое дело. Теперь — по-честному. (смотрит на семью) Ну что, господа? Слышали? Человек — не человек. Состояние — не состояние. Пароход — не пароход. Что будем делать?
(Пауза. Все молчат.)

ГОРОДНИЧИЙ (вздыхает): Ладно. Вижу я — не хотите вы его в Тобольск. И я... я тоже не зверь. (смотрит на Аркадия) Так. Аркашка Бездонный. Слушай меня. Я тебя отпускаю. Но — с условием. Ты... ты уходишь. Сегодня. Сейчас. И — больше я тебя здесь не вижу. Ни завтра. Ни через год. Ни никогда. Понял?

АРКАДИЙ (тихо): Понял, Федот Кузьмич.

ГОРОДНИЧИЙ: И... (достаёт кошелёк, вынимает медяк, кладёт на стол): ...вот тебе на дорогу. От меня. Лично. Чтобы ты... чтобы ты не украл больше. Понял?

АРКАДИЙ (смотрит на медяк): Понял.

ГОРОДНИЧИЙ (поворачивается к семье): А вы... вы простите его. Если можете. А не можете — тоже простите. Потому что... потому что он — не злой. Он — пустой. А пустого — жалко.
(Он надевает шинель. Берёт фуражку. Подходит к двери.)

ГОРОДНИЧИЙ (оборачивается): Ну, Аркашка. Пошёл.
(Аркадий встаёт. Медленно идет в комнату. Берёт свой чемодан — маленький, потертый. Смотрит на семью. На Лизу. На Марью Ивановну. На Павла Артемьевича. На Катю.)

АРКАДИЙ (тихо): Простите... меня. Все.
(Никто не отвечает. Только Лиза всхлипывает. Аркадий идёт к двери. Городничий открывает её. Аркадий выходит. Дверь закрывается.
Тишина. Городничий стоит у двери. Смотрит на семью.)

ГОРОДНИЧИЙ (тихо): Ну... я пошёл. У меня — дела. А у вас — пирог. Ешьте. Пока горячий.
(Он выходит. Дверь закрывается мягко.)

В комнате остаются четверо. Павел Артемьевич. Марья Ивановна. Лиза. Катя. На столе — пирог. Недоеденный. Остывающий. Рядом — медяк от городничего.

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (медленно, глядя в одну точку): Размах... А я говорил... Вот это я понимаю... А оно вон оно как... Мост-то... мост-то рухнул.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (устало садится): А я бы его, может, и простила. За коров. Нет, за крестьян. Нет, за флигель. Ах, зачем я про флигель. Лил бы и лил. Дождь. С ним хоть тепло было. А теперь... теперь холодно.

ЛИЗА (вытирая слёзы, смотрит на выцветшую картинку с Италией):
А я... я всё равно мысленно там. В Италии. На берегу. Он меня туда послал. И я там останусь. Пока дождь не кончится.

КАТЯ (смотрит в окно, прижимается лбом к холодному стеклу): А он кончится когда-нибудь?
(Пауза. Все смотрят в окно. За окном — дождь. Он не кончается. Но теперь он звучит иначе. Не как музыка, а как приговор.)

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (вдруг, тихо): А пирог... пирог-то остывает.

МАРЬЯ ИВАНОВНА (смотрит на пирог): Да... остывает. Как... как всё у нас.
(Она берёт нож. Медленно. Режет пирог. Но не ест. Просто — режет. На маленькие кусочки. Механически.)

ЛИЗА (закрывает глаза): Я... я в Италии. Я... я не здесь.

КАТЯ (отворачивается от окна. Подходит к столу. Берёт медяк, который оставил городничий. Смотрит на него. Потом — кладёт его в карман фартука Марьи Ивановны) Маменька... это... это на флигель. На починку.

МАРЬЯ ИВАНОВНА. (смотрит на медяк, потом на Катю) На флигель... одного медяка... мало, Катя.

КАТЯ (тихо): Мало. Но... это — первое. Настоящее.
(Пауза. Марья Ивановна смотрит на медяк. Потом — на Катю. Впервые — без упрёка.)

МАРЬЯ ИВАНОВНА (тихо): Настоящее... Да... Настоящее.
(Павел Артемьевич встаёт. Медленно. Подходит к окну. Смотрит в него.)

ПАВЕЛ АРТЕМЬЕВИЧ (тихо): А дождь... дождь-то всё идёт.

КАТЯ (подходит к подоконнику. Вдруг замечает то, что оставил Аркадий. Это не узелок. Это маленькая, сухая спичка. Единственная сухая вещь в этом доме.)
Она берёт спичку. Смотрит на неё. Чиркает ею о коробок, который стоит на окне.
Спичка вспыхивает. Маленький, робкий, но настоящий огонёк озаряет её лицо. В этом огоньке — и злость, и надежда, и первая капля настоящей, не выдуманной жизни.
Огонёк горит на фоне серого, бесконечного дождя за окном.
Звук дождя постепенно уходит на второй план, уступая место тихому, едва слышному треску горящей серы.

КАТЯ (тихо, сама себе): А я... я буду... настоящей.
(Она держит спичку. Она догорает. Обжигает пальцы. Катя не морщится. Она смотрит, как огонёк гаснет. И — улыбается. Все улыбаются.)
(За окном — дождь. Он не кончается. Но в комнате — уже не так холодно.)

ЗАНАВЕС

Авторское примечание

Автор, конечно, не настаивает. Он вообще человек мягкий, интеллигентный, может даже и не заметить. Но он настоятельно, даже можно сказать, сердечно рекомендует: после того как занавес опустится, а зрители, пошарив в карманах, найдут свои пальто, на выходе из зрительного зала, прямо у гардероба, должна стоять лавка. С пирогами.

Вы понимаете, в чем тут фокус? Зритель, между нами говоря, пришел культуру потреблять. Духовную пищу. А ему под нос, извините за выражение, подсовывают пищу физическую. Причем в таком агрегатном состоянии, что начинает казаться: вот-вот и сам Антон Павлович, если бы он сейчас сидел в партере, бросил бы свою трость и побежал за добавкой.

Дело в том, что в течение всего этого времени, пока на сцене Марья Ивановна с аппетитом, переходящим на откровенную демонстрацию, уписывает этот самый пирог, запах со сцены начинает предательски просачиваться в коридоры, фойе и, что самое обидное, в сами зрительные залы.

К концу третьей сцены зритель уже не слушает, чем там Городничий упрекает Аркадия Петровича. Зритель слушает хруст корочки. Он смотрит на сцену, а видит не драму, а начинку. Капусту, значит. Или, не дай бог, с мясом и луком. И в этот момент в голове у зрителя происходит, как говорят ученые, когнитивный диссонанс, а по-нашему — подмена понятий. Катерина Павловна говорит про Неаполь, а зритель думает: «Господи, да я бы сейчас этот Неаполь с чаем съел, если бы он был с повидлом».

И вот, когда спектакль заканчивается, и зритель, томный, измученный, с глазами, полными слез и голода, выходит в фойе... Если там не будет лавки с пирогами — будет бунт. Не сразу, конечно. Сначала будет тихое возмущение. Потом, глядишь, и до булочной доберутся, но осадочек останется. «Где, — будут спрашивать, — где, позвольте узнать, обещанное продолжение банкета? Мы что, зря все это время нюхали?»

Поэтому автор, скрепя сердце, но с полной ответственностью, рекомендует: лавка должна быть. Пироги должны быть горячими. А продавец — улыбаться так, будто он не пирожки продает, а смысл жизни раздает.
Тогда зритель выйдет сытый, довольный, и скажет: «Вот это, братцы, театр! Вот это, понимаете, размах!»

Автор на этом прощается. И идет есть пирог.