История в Палермо

         История в Палермо
Деликатно месяц из-за тучи вышел,
Заглянул в окошко, посмотрел под крыши.
Запахом пачули пробежал по нишам,
Отраженьем в луже к звёздам стал чуть ближе.
Поблестел лукаво и побрёл к просеке.
Там, где вяз с рябиной, распивал Prosecco.
Всхлипнул ветер с ветки:
— Что же ты далёкий?
В этой зябкой ночи — словно лик нестойкий,
В тёмном мраке бродишь гордый, одинокий?
А туман сочится, льётся в закуток,
Прячет след незримый, тайный, будто слог.
Улыбнулся месяц, словно взял чужую,
Бросив свет небрежный на тропу лесную.
Тени шепчут тайны в сладостном дурмане.
Эхо ловит вздохи в сумрачном обмане.
И играет ветер бликами травы.
Аромат пачули наполняет сны.
И коснется флейта краешка воды,
Пробудит, проявит чудные миры.
 И польется песня в сумеречный сад.
И запляшут тени, музыке той в такт.
Месяц, разбросает по листве свой свет,
И в фантасмагории тает дивный след.





   Эта книга не появилась бы без участия одного человека. Без скульптора из Палермо — города, где камни помнят больше, чем люди, а море умеет хранить тайны. Без его работ, в которых мрамор дышит, а глина говорит. Без его взгляда на мир — взгляда мастера, который видит красоту там, где другие проходят мимо.
Именно он, Росарио, подал идею написать о Палермо. О его улицах, пропахших морем и историей. О его тенях, которые ложатся на старые стены. О его людях — живых, страдающих, любящих, ошибающихся. О его свете, который пробивается даже сквозь самую густую тьму.
Спасибо тебе, Росарио. За то, что напомнил: у каждого города есть голос. И у каждого голоса — своя история. Эту историю я и попыталась рассказать.
С благодарностью и уважением, автор.

                P.S.

Эта книга не является описанием судьбы этого человека. Все совпадения, если они имеются, — чистая случайность.

В этой книге есть эпизоды реальных событий. Не выдуманных. Не придуманных для драматического эффекта. А тех, что происходили — с людьми, с городами, с целыми поколениями. История Михаила — не метафора. История его матери — не художественный приём. История рабочих на предприятиях в разных городах, где зарплату выдавали протухшей рыбой, а чиновники отвечали: «У нас этого нет в Конституции», — это не вымысел. Это хроника. Такая же реальная, как тля на яблонях, как божья коровка на детской ладони, как запах пачули, который растворяется после дождя.



Палермо — город на острове, с одной стороны окружённый горами, как неприступной стеной, с другой — обласканный морем. Волна за волной, набегая на его берег, нежно поглаживает его бок. Он словно дитя, безмятежно дремлющее в люльке под колыбельную любящей мамы. Даже солнце, выглянув из-за тучи, трепетно скользит лучами по его сводам и крышам.
Но, несмотря на всю красоту и умиротворение, по мокрой от дождя мостовой, до головокружения упиваясь ароматом пачули, в полном унынии шёл человек. Он недоумевал, и в его голове роем жужжащих пчёл проносились мысли.
«Я ведь мастер своего дела, мои работы знает чуть ли не весь мир. Я знаю, что я могу и умею!» — но, несмотря на это, уже вторую неделю ни одна работа не сдвинулась с места. Ни скульптура из камня — заказ от понтифика, ни ваяние из глины для заказчика в частную коллекцию не продвинулись ни на йоту.
Это было вдвойне неприятно: он любит свою работу, обожает творить. Да, возможно, как-то влияет на результат и расставание с любимой. Очевидно, она до конца не понимала и не смогла принять смысл его жизни. Ждала, возможно, чего-то большего, а не того, что он целыми днями пропадает в мастерской. И в один из дней вдруг заявила, что уходит, ибо устала ощущать себя малозначимой и какой-то второстепенной.
На такой выпад женщины он мог бы возразить и привести кучу доводов и аргументов о её важности и о том, насколько она ему дорога, но не стал. Досадно было в этой ситуации то, что она ушла с её новым кавалером. О, как! Значит, за его спиной она уже крутила роман. Ведь не за один же день Габриела решила поменять всю свою жизнь. А он всё это время гордо носил рога, восторгаясь своей второй половинкой, и бог знает насколько ветвистые.
Ну ушла и ушла. Зато его любимое дело осталось с ним – не уйдет и не предаст, не разлюбит. Камень и глина надёжнее людей. Они помнят прикосновения и не помнят обид. Они не упрекают, не вздыхают за спиной, не бросают в лицо скомканный чек из магазина, по которому не прошла скидка из-за небольшого опоздания на акцию. Теперь можно полностью посвятить себя творчеству: никто не будет торопить, вздыхать и охать за спиной, напоминая, что они опаздывают на распродажу – на ту самую, где снова купят что-нибудь ненужное, но со скидкой. Ну зачем в доме с десяток ночников? Которыми они вообще не пользуются? А, ну да, на каждый из них была скидка в пятьдесят процентов -что грех было не взять. А теперь это выглядит так, что они их коллекционируют. И ведь слова не скажешь поперёк. И он стоял, смотрел и молчал.
Теперь молчать было не нужно. В мастерской-тишина. Но эта тишина была другой, она не давила, но была какой- то пустой и поэтому раздражала.
Росарио изо дня в день подходил к своим ещё сырым работам, пытаясь завершить начатое, но инструменты валились из рук. Он смотрел часами на скульптуру, в голове прокручивая все действия, но совсем без желания что-либо начинать. Время словно остановилось в этой мастерской, где застыли не только скульптуры, но и душа их создателя, ищущего путь к самому себе.
Наконец, тяжело вздохнув, он решил сделать то, чего никогда раньше не делал в это время дня, и отправился в близлежащий кафетерий. Может, там удастся немного отвлечься и развеяться, и возможно, вдохновение вернётся к нему с прежним постоянством. Он привык досконально и скрупулёзно прорабатывать свои творения: взгляд, мысли, эмоции. Но с некоторых пор в его голове творился беспорядок, и он не мог сосредоточиться на работе.
После дождя было сыро и прохладно — самое то, немножко даже бодрит. С чувством притупленной горечи во рту подошёл к кафетерию и на дверях увидел фото. Голубоглазая, светло-русая, немного кучерявая девочка лет семи смотрела на него своим ангельски проникновенным взглядом.
Мужчина вздрогнул и напрягся, он- как творческая натура сильнее всех ощущал боль других. Волна гнева забушевала, поднимаясь вверх, грозя на своём пути смести все до основания. Захотелось крушить всё, что попадётся под руку. Ещё один ребёнок пропал. Уже седьмой за эти полгода. Какое чудовище может творить такое?
Нервно повернул ручку и толкнул дверь. Вошёл в заведение, стараясь успокоиться. Крохе всё равно уже не помочь, он лишь может помолиться за то, чтобы с ней ничего не случилось и она благополучно вернулась к своим родителям.
Сел за привычный ему столик у окна, заказал кофе и круассан. Чуть отпил и окинул взглядом помещение. Его взор остановился на юноше. Тот, очень сильно ерзая на кресле, пытался пить и одновременно что-то заучивать. Студент,- сделал правильный вывод наблюдатель. Вот бедолага, видать, готовится к экзамену в день его сдачи.
Взгляд скользнул дальше и остановился на другом, очень весёлом молодом человеке. Тот с кем-то беседовал на английском, на несколько секунд застывал, переваривая услышанное, а потом, веселясь и смеясь с небольшой запинкой, отвечал.
Да, беззаботная юность творит с людьми чудеса. Молодость не обременена тяжким грузом взрослых забот и смотрит на мир совсем иначе — легко, дерзко, с той беспечностью, которая бывает только в двадцать. У них всё ещё впереди: и взлёты, и падения, и ошибки, и победы. А пока они смеются — звонко, заразительно, не думая о завтрашнем дне. И этот задорный, беззаботный смех невольно проник в него тонкой нитью тепла, подняв настроение.
 «А почему бы и нет?» — мелькнуло у него в голове.
Мужчина допил, не торопясь, свой кофе и уже в более приподнятом расположении духа вышел из кафетерия. Взгляд снова упал на фотографию пропавшей девочки — и настрой снова сбился.
За всё это время не нашли ни одного ребёнка. Они словно пропадали, а после — растворялись в воздухе. Большая часть родителей наняла детям провожатых, но это не спасало. Некоторых уводили прямо у матерей из-под носа.
Один из таких случаев попал на видео камеру в магазине. Стоило матери отвлечься на товар и завести разговор с продавцом, как вниманием её дочери тут же завладел человек в маске и одежде клоуна. Маска закрывала только верхнюю часть лица — лоб, глаза, нос, — а рот был в гриме, что позволяло передавать живые эмоции.
Клоун помахал девочке рукой, приветливо улыбнулся, достал из кармана большой леденец и вручил ребёнку, а следом за леденцом откуда-то из-за пазухи вытащил игрушку.
Окружающие тогда подумали, что родители сделали сюрприз своему ребёнку. Некоторые даже взяли идею на заметку: а что, гениально! У ребёнка день рождения, все поздравляют, дарят подарки — но всё это знакомые лица. Бабушка, дедушка, друзья, родители. А тут — бац! — подарок вне дома, да ещё от клоуна. Именинник даже не подозревает, что его что –то ожидает. Какие эмоции! У ребёнка сразу возникает вопрос: откуда клоун знает о его дне рождения? А это -чудо и волшебство. То, во что ещё верят дети и что отрицают взрослые. Можно придумать сотню ответов и выстроить целый сюжет незабываемых воспоминаний.
Никто не мог предположить, что в этот момент перед ними разыгрывается страшная трагедия.
Клоун наклонился, что-то шепнул девочке на ухо. Та радостно кивнула, взяла его за руку, и они вместе вышли из магазина.
На поиски по горячим следам бросили все силы. Людей в одежде клоунов скручивали горожане, не дожидаясь полиции. Слишком эмоциональные даже наносили им побои и увечья, доставляли в участок уже в бессознательном состоянии.
Гнев людей не знал границ. Все были на взводе уже не первый месяц, и, получив небольшую зацепку, выплёскивали злость на тех, кто носит наряд клоуна. Сначала били, потом разбирались.
Так в тот день сильно пострадал студент, который действительно шёл на день рождения и подрабатывал аниматором. Парню просто не повезло: родители именинника заказали именно этот костюм. Ему сломали два ребра и выбили несколько зубов. И это после того, как его проверили двое полицейских.
Теперь все аниматоры, актёры и те, кто учится на эту профессию, попали под подозрение. Их допрашивали досконально: где был, с кем проводил время, что видел, что слышал. Проверяли алиби. Но всё было напрасно. Возможно, среди задержанных был и тот человек, но его не выявили
В разгар страстей полиция была вынуждена обратиться к людям с экрана телевизора с просьбой держать себя в руках и не устраивать самосуд. Комиссар заверял всех, что отдел работает в усиленном режиме, проверено уже больше сотни аниматоров и ещё больше других подозрительных личностей. Структура делает всё возможное и невозможное.
Многие слушали его с надеждой на скорое разрешение дела. Другие — с раздражением и пренебрежением: «Если уж они работают в усиленном режиме, почему не найден ни один ребёнок и не арестован ни один фигурант? А раз нет результатов — значит, это только пустой треп».
Родители именинника поддерживали юношу как могли: посещали в больнице, выплатили компенсацию, оплатили лечение. И он всё же вручил подарок их сыну — прямо в больнице. И стал для мальчика героем, рассказав, как ему пришлось пробиваться сквозь толпу разъярённых эльфов, которые не любят дни рождения и праздники вообще и хотели ему помешать.
Лука смотрел на него широко раскрытыми глазами, полными восторга и восхищения. Ему захотелось быть похожим на этого парня: раскидать всех злых эльфов на своём пути и дойти, как он, до цели. Его детский мозг девятилетнего человечка уже рисовал живые картины препятствий и побед. По пути домой он вдруг заявил, что хочет начать заниматься каратэ.

      Росарио вышел из кафе, взял на прокат скутер и выехал к морю. Он не купался, просто бродил вдоль берега по щиколотку в воде, разглядывая на телефоне фотографии людей на платформе для языкового обмена. В студенческие годы он уже общался на этой платформе, изучая английский. Так почему бы сейчас не повторить опыт и не проверить свои знания во французском?
Мимо с визгом пробежали дети, чуть обрызгали его нарочно водой, поглядывая краем глаза на реакцию взрослого. Но он даже не обратил внимания — детвора есть детвора, пусть резвятся.
Вытирая лицо от соленой воды, обронил взгляд на парня, который что-то высыпал из металлической банки из-под кофе в море, а потом принялся полоскать её в воде. Росарио сделал ему замечание. Тот немного смутился, извинился и покинул пляж.
Мужчина недовольно посмотрел ему вслед. Понятно, многие берут с собой еду, идут порой на весь день, но это не значит, что здесь можно мыть посуду и превращать пляж в посудомоечную машину.
Ещё чуть побродил, наслаждаясь прохладой от воды и свежим морским воздухом, и ближе к закату отправился обратно.
Летний лёгкий вечер чёрным журавлём опустился на город и закурлыкал, привнося в жилой массив свои правила. По его чуть заметному движению крыла застрекотали сверчки, зажужжала мошкара, затихли птицы. Он словно дирижёр руководил большим оркестром, и каждый звук подчинялся ему. Модуляция шумного оживлённого дневного города сменилась более тихим и раскрепощённым звучанием. И под тихое звучание волн, которое теперь уже слышалось по всему вечернему городу, Палермо начал засыпать.
Среди множества фотографий на платформе он наконец выбрал себе собеседницу. Молодая женщина смотрела на него с экрана спокойным взглядом на фоне буйствующей природы за спиной. В её взгляде не было ни тревоги, ни страха — будто ураганы каждый день проходят рядом с ней, и это для неё обыденное дело. Либо она сама их вызывает с полным хладнокровием и управляет с присущей ей невозмутимостью.
«Стоп! — одёрнул себя мужчина. — Что-то воображение совсем разыгралось».
Коснулся профиля и написал письмо на французском.
— Bonjour, parlons un peu en fran;ais.
Мадам ответила тоже на французском. Как оказалось, она совершенно не знала итальянского и только-только начала его изучать, хотя сам Росарио в принципе настаивал на общении именно на этом языке. Возможно, поэтому она не слишком старалась проявить свои знания.
Он немного рассказал о себе и показался ей интересным собеседником. Их диалог затянулся. Луиза не критиковала его акцент и не поправляла в лоб, как делали некоторые, а внимательно выслушивала и, осторожно подбирая простые слова, пыталась поддержать беседу. А на другой день кидала ему видео — чуть ли не целый репортаж с правильным значением того слова, которое у него не получалось, употребляя его в разных вариациях. На её взгляд, это был самый лучший способ: так человеку понятнее, как правильно употреблять то или иное слово.
К тому же они оба оказались творческими натурами. Нет, Луиза Дюпон была на тот момент системным администратором, но умела отлично рисовать — это было её хобби. Она показала ему несколько своих картин, а он посоветовал не держать их дома, а выставить в музее или на аукционе.
Изо дня в день их общение набирало обороты. Они шутили по видеосвязи на разные темы. Луиза очень быстро привыкла к его лёгкому акценту, даже находила в нём какой-то своеобразный шарм. Он же поначалу видел её немного взбалмошной и сумасбродной, но со временем отметил ту искромётную искру юмора, которая могла сгладить все острые углы и растопить лёд.
Но потом он вдруг прекратил всякое общение.
Женщина, пару дней пробыв в недоумении, снова принялась изучать итальянский. По сути, изначально ситуация обстояла именно так: он хотел проверить свой уровень знаний, а она должна была ему в этом помочь. Но он мог бы просто поблагодарить и попрощаться, как делают все нормальные люди. Хотя о чём она — у творческих людей мышление настроено иначе. Уж ей ли не знать.
Она для себя уже поняла, что её уровень владения иностранным языком недостаточно высок, чтобы на данном этапе заводить с кем-то диалог, и ушла в самосовершенствование и дальнейшее изучение.
Она и не знала, и даже не предполагала, что Росарио сам был в полном смятении — отчего и прекратил общение.
Сама того не ведая, Луиза стала являться ему во снах именно тогда, когда он начинал испытывать трудности в работе. Сначала он слышал её весёлый, непринуждённый смех, а потом, как мимолётное облачко, появлялась она. Говорила что-то на французском — часть слов он не мог понять, или они были ему незнакомы. Проплывала и растворялась, а вместе с ней исчезала вся тяжесть прожитого дня. Все его чакры раскрывались, и хотелось творить. Просыпался он как заново рождённый — лёгкость мысли позволяла работать так быстро, как только могли двигаться руки.
Про себя он прозвал её музой, но полностью довериться не решался — ещё кровоточила старая рана. Разумом он понимал, что не все женщины способны на предательство, но судьба свела его именно с такой. Он и не думал, что так быстро сможет открыться кому-то еще, и не пытался даже.
«Но почему это наваждение не проходит?» — мучил он себя вопросом без ответа.
А через некоторое время у него во Франции появился заказ на бюст Богородицы. Работа была серьёзной, но и хорошо оплачиваемой. Мужчина решил возобновить общение. Но не знал, как.
Его подъём в работе и появление заказа он связывал с началом общения с ней и боялся неумелым словом или действием всё разрушить. На серьёзные отношения он даже не рассчитывал — с чего бы? Она изрядно моложе него. Но и пускать всё на самотёк не хотелось. Это ведь не может помешать им быть просто друзьями.
Поэтому он просто написал: «Привет! Как дела? Как настроение?»
Луиза прочитала, чуть задумалась и ответила: «Настроение отличное. Ты как?»
Мужчина обрадовался: раз быстро ответила, значит, не сердится. Это очень хорошо. И написал, что едет по работе во Францию и хочет встретиться и пообщаться. Луч заходящего солнца заглянул в окно, скользнул по экрану смартфона, поймал блик - ударил в глаза. Мужчина зажмурился и твёрдо решил, что с этого дня его жизнь изменится в лучшую сторону.
Самолёт приземлился в аэропорту Шарль-де-Голль, и среди встречающих он увидел её. Был приятно обрадован, появился даже какой-то юношеский задор, энергии прибавилось. Сердце, непонятно отчего, забилось чаще. Он невольно выпрямился, расправил плечи и улыбнулся так искренне, как не улыбался уже давно.
Казалось, весь мир вокруг наполнился яркими красками, а воздух стал легче и свежее. Он поймал себя на мысли, что уже давно хочет ощутить аромат её духов и тела. Приблизившись к ней, игнорируя других встречающих, он по-дружески её приобнял и вдохнул полной грудью этот неповторимый запах, в котором смешивались нежные цветочные ноты и что-то неуловимо-собственное, принадлежащее только ей.
У него вдруг закружилась голова, унося мысли в его пылкую юность. Казалось, что с этим ароматом возвращались молодость, страсть и те чувства, которые он утратил после расставания с Габриель.
Мужчина немного оторопел и застыл, чуть смутив этим женщину. Та, едва зардевшись, вручила ему букет из сиреневых глициний и белых крокусов и пояснила, что на языке цветов это означает приветствие и тёплые чувства.
Росарио, поняв, что немного напортачил, уткнулся лицом в букет, вдохнул его аромат, а потом, поблагодарив и выразив восхищение букетом и самой Луизой, поспешил сгладить неловкий момент. Взял адрес у встречающих, куда ему нужно прибыть, отпустил их, сказав, что у него уже есть провожатый, и он сам придёт чуть позже.
И тут же, не сходя с места, рванул в карьер — пригласил её в ресторан. И лишь с одним условием: дорогу в это заведение показывает дама.
Луиза с энтузиазмом подхватила эту идею и сказала, что приехала на машине, а значит, у него теперь есть и личный водитель, и экскурсовод. Она тут же позвонила в заведение, где была частым посетителем, и зарезервировала столик.
В ресторане дама вежливо сказала сидящему напротив кавалеру на чисто французском:
— Bon app;tit*.
— Bon app;tit, — ответил гость совершенно без акцента, чем немало её удивил, и она поспешила похвалить его французский.
А после она отвезла его в гостиницу, немного рассказав об улицах Парижа, по которым им пришлось передвигаться. На следующий вечер они запланировали поход в Лувр. Но так как Росарио больше интересовали скульптуры, а её — картины, поход разбили на два вечера. Сначала они рассмотрят все скульптуры, потом картины.
Они ходили, увлечённо обсуждали искусство и делали фотографии на память. После посещения у них разгорелся жаркий спор по поводу скульптуры Микеланджело «Скованный раб».
Скульптура сама по себе очень выразительна. Рассматривая её с разных сторон, можно увидеть разнообразные нюансы, которые открываются именно с этого ракурса. При первом взгляде отчётливо заметно и ощущается бессилие тела, сохраняющего вертикальное положение только потому, что раб прикован. Движение откинутой головы назад красноречиво отражает мучительное страдание. Но по мере смены ракурса картина начинает меняться: тело словно пробуждается, наливается энергией и силой, мышцы растут, напрягаются. Напряжение достигает апогея — перед созерцателем уже не пленник, бессильно пребывающий в оковах, а могучий и крепкий воин в полном рассвете сил. В мощном движении его поднятой головы угадывается гордый вызов своему положению. Сила пленника столь колоссальна, а усилие настолько мощно, что путы вот-вот неминуемо разорвутся.
И тут Луиза сделала смелое предположение: этот раб не был изначально рабом, а был захвачен в плен при сражении или продан в рабство родителями за долги. Поэтому его нрав неукротим, и он всем своим нутром рвётся к свободе. Автор запечатлел тот момент как раз перед тем, как он разрывает путы и освобождает себя.
Росарио не согласился. Всё это лишь её фантазии и догадки. Раб останется рабом с его незавидной судьбой. Ведь в лице его навеки застыло безысходное страдание, а всё остальное — внутренняя борьба, которая в его положении ничего не изменит. И если бы Микеланджело хотел показать именно то, о чём говорит она, изобразил бы чуть надорванные путы. Но он этого не сделал. Поэтому скульптура отображает именно то, о чём поведал он, а не то, что сфантазировала она.
Они даже чуть не поссорились. Молодая женщина сказала, что он похож на циника и пессимиста вместе взятых, которые всё видят в тёмных тонах и не могут узреть что-то более яркое и хорошее.
Мужчина вздохнул и отступил. Она не эксперт и не специалист в этом вопросе и совсем не должна смотреть на это с точки зрения профессионала. Ему её интерпретация понравилась даже больше, чем есть на самом деле. Её взгляд на эту работу действительно привносит немного надежды, а с ней и какое-то светлое, не такое унылое и мрачное чувство. От такого видения становится легче на душе.
«Возможно, она с неординарным мышлением или типичный стопроцентный сангвиник, а потому оптимист», — подумал он про себя, не торопясь закрепляться в этом мнении.
Второй поход в Лувр стал не менее обсуждаемым за чашечкой чая. Предметом обсуждения стала картина Леонардо да Винчи «Мона Лиза». По общепринятой версии, на картине изображена жена флорентийского торговца тканями Лиза Герардини. Героиня сидит, повернувшись в сторону зрителя, и сложила руки, будто приготовилась внимательно его слушать. За её спиной — пейзаж. Принято считать, что женщина находится на балконе спиной к улице и лицом внутрь комнаты. И, разумеется, загадочно улыбается.
И здесь Луиза выдала свою версию. По её сюжету, женщина сидит не на балконе, а внутри комнаты. А за её спиной — не настоящий пейзаж, а картина, купленная на аукционе за баснословную сумму на день рождения мужа. Она уже сообщила ему, сколько потратила на подарок, но не сказала, что это за подарок. Теперь она смотрит на него и ждёт, как быстро он догадается.
Эта версия сначала озадачило мужчину, а чуть погодя он уже не мог сдержать смех. Он смеялся от души, забывая все свои горести, и не понимал: она действительно так думает, ломая все стереотипы, или делает это нарочно, видя его немного пришибленный вид?
Но в любом случае настроение у него улучшилось. Не осталось ни капли прежней горечи от расставания с Габриэль, и жизнь заиграла другими красками. Очевидно, ему как раз не хватало этого простого и раскрепощённого смеха.
И он вдруг понял, что окончательно пропал. Роль просто друга его уже не устроит. Мужчина решился на серьёзный шаг. Но сделать его нужно тоже по-серьёзному, а не с бухты-барахты. Он прикинул в уме все возможные варианты и приступил к реализации одного из них.
— А ты заметила, что у Моны Лизы на пальцах нет ни одного украшения? Как ты думаешь, с кольцом на персте она выглядела бы более эффектно и, наверное, менее загадочно?
— Например, вот такое? — ничего не подозревая, женщина указала на свою руку.
— А ну-ка! — Мужчина обрадовался, что первая попытка уже увенчалась успехом, и воспользовался ситуацией.
Он привстал, облокотился на стол, прижал телефон к руке во избежание колебаний, вывел ракурс и нажал на съёмку. Фото получилось идеальным: его рука легла вровень с её, и их пальцы почти соприкоснулись. Потом кольцо с экрана с помощью фотошопа перенёс на палец Джоконды и под радостный всплеск эмоций собеседницы прибрал мобильник в карман.
А на другой день у ювелира они уже определяли размер её кольца. Ещё несколько дней ушло на разработку дизайна, а там и на изготовление самого изделия. Дни потянулись вереницей дел и ожиданий. Работа в мастерской шла к завершению, его пребывание тоже. Он уже отчаялся, что не успеет получить вовремя свой заказ, но ювелир не подвёл, понимая всю щепетильность ситуации. Он отложил другие заказы и работал только с этим.
Перед отъездом на родину кавалер пригласил даму на прогулку на теплоходе по реке Сене. Они плыли, созерцая набережную с её пешеходными тротуарами, вдоль которых росли деревья. На фоне камней они смотрелись очень эффектно и величественно. Их кроны широко раскинули жёлто-зелёные ветви, стремясь спрятать от любопытных глаз древнюю архитектуру. А дома в свою очередь то застенчиво прятались, словно молодые девицы при появлении парней, то игриво выныривали, показывая лишь часть своего орнамента.
И только мосты открывались взору во всей своей красе, словно соревнуясь в изяществе, антикварности и раритетности. Каждый стремился показать свою архитектурную уникальность.
Даже новые мосты старались брать частички убранства от старинных, чтобы чуть-чуть походить на те, что хранят память глубокой старины.
С теплохода открылся совершенно особенный вид на Париж. Отсюда все достопримечательности виделись с необычного ракурса. Лувр заворожил величественными фасадами. Эйфелева башня поразила грандиозностью. Вечерняя прогулка по Сене превратилась в романтическое путешествие — город загорелся тысячами огней, знаменитые памятники предстали в новом таинственном свете. В воздухе заиграло волшебство, и к красоте архитектуры добавилась магическая атмосфера парижских улиц, отражающихся в чёрной глади реки.
— Как ты думаешь, — вдруг спросил Росарио, глядя на их отражение в воде, — они там будут счастливы вместе?
Он уже хотел пояснить, что вода — как зеркало души. Она видит и слышит многое и становится вечным хранителем чужих тайн. Вода не просто стихия, она как портал в другой параллельный мир, где их отражения уже появились и зажили своей жизнью.
Молодая женщина взглянула вниз, чуть задумалась, а потом, переведя взгляд на собеседника, ответила:
— Я думаю, они будут там очень счастливы.
Мужчина обрадовался — где-то в глубине души она допускает, что он может стать ей парой, и возраст здесь не помеха. Он погладил коробочку с кольцом в кармане, твёрдо решив, что сегодня сделает ей предложение.
— Милая, привет! — услышали они откуда-то сверху.
Подняли голову. На мосту с букетом белых роз стоял блондин, весело улыбаясь, послал Луизе воздушный поцелуй и бросил ей в руки букет.
— Я вас жду на берегу! — крикнул он и помахал рукой.
— Мой жених, — пояснила женщина.
И разочарование холодной волной прошло по всему телу. У неё есть жених. К тому же полная его противоположность — блондин и гладко выбрит. Возможно, такой типаж ей ближе к сердцу. Почему он об этом не подумал сразу? Она и не говорила о нём никогда. А хотя с чего бы? Он и не спрашивал.
Коробочка с кольцом осталась лежать в кармане немым укором, недосказанной фразой. Они поплыли дальше. А Диего остался на мосту — и вскоре исчез из виду.

       В небольшой комнате при освещении тусклой лампы красного цвета, при перевёрнутых крестах на стене, горели свечи. При этом мерцающем свете выступал лидер группы. Его слушало с десяток братьев, абсолютно все в мантиях и масках на лицах — это неотъемлемое правило братства. Только новичок, хоть и был в рясе, но без маски, в связи с чем к нему было пристальное внимание.
Парень нервничал. Он пришёл сюда по приглашению для участия в мини-спектакле и уже получил деньги. Но уже проклинал тот момент, когда из-за нужды согласился принять сто евро и участвовать в этом «представлении». Ему объяснили, вручая приглашение, что это частный театр, который снимает на видео для заказчиков интересные миниатюры, и они не связаны ни с сексом, ни с порнографией. А он подходит по типажу, и, возможно, его пригласят ещё не раз. Будучи студентом, он не будет испытывать нужды в деньгах.
По этому приглашению можно прихватить с собой товарища. Он захватил лучшего друга, который лежал сейчас без сознания после удара электрошокером в шею. Его руки и ноги уже крепко опутывали верёвки.
— Братья, мы собрались сегодня, — немного нервничая, говорил главный, — чтобы наказать отступников. Эти предатели напали на своего брата. Им нет прощения.
— Им нет прощения! — хором ответили присутствующие.
Один из отступников уже был мёртв, второй ранен и истекал кровью на алтаре для жертвоприношений. Он был испуган и взывал к Деве Марии, прося простить ему его грехи.
— Вы все будете гореть в аду! — истерично хрипел он. А потом вдруг испуганно таращил глаза и кричал: — Это чудовище! Это сам сатана! Это сам сатана!
Некоторые подумали, что он просто спятил. Другие из братьев смотрели на него с завистью. Ему удалось прикоснуться к тому, чего они могут только вообразить. Он воочию увидел того, кому они служат, но ни разу не видели, а лишь слышали. Но оказаться на его месте им совсем не прельщало.
Их господин велик и могущественен. Не зря же они все получают то, что хотят: кто богатство, кто карьерный рост, кто славу, а кто и всё вместе. А надо лишь раз в месяц или в два приносить жертву. Плата невелика для роскошной жизни.
Кармело Месерендини никогда не верил в реальное существование Сатаны. Он полагал, что это группа очень богатых повёрнутых и извращённых людей дёргает за верёвочки. Иначе как объяснить его стремительный карьерный рост? Да и за участие в ритуале всем участникам на карту переводят баснословную сумму.
Но вся беда в том, что, попав сюда однажды, покинуть эту организацию можно лишь через алтарь или при естественной смерти. Он не был фанатиком, как другие, и тяготился своим положением. Он тоже ломал голову над тем, как ему выйти из воды сухим и оставить всё в прошлом.
Поначалу подозревал лидера группы, думая, что тому известно многое. Но когда сам стал лидером, понял, что не всё так просто в этой организации. И счёт, с которого капали деньги, оказался офшорным. В общем, одни загадки и ни одной отгадки.
— Уго, ты пострадал от их деяний. Подойди сюда. Сегодня ты принесёшь его в жертву.
— Я не убийца, — огрызнулся парень, встал и демонстративно направился к выходу. В отличие от новичка, никто удерживать его не стал. Вслед лишь двинулся один из братьев, чтобы запереть дверь за уходящим.
«Вот сопляк», — зло подумал Кармело, представляющийся здесь как Педро для собственной безопасности. Знаменитый дорогостоящий адвокат не может провоцировать себя среди «братьев» даже своим истинным именем. Негоже, если кто-то из них начнёт догадываться о его личности. Он использовал вымышленное имя. Не хватало ещё, если кто-то вдруг окажется его клиентом и узнает в нём своего брата. Тогда придётся и в цене уступить, и из кожи вон вылезти, чтобы разрешить проблему в его пользу. А он такого шантажа терпеть не мог.
Поэтому по максимуму обезопасил себя. Специально научился немного менять голос и манеру речи. Пришлось попотеть и тренироваться около месяца, пока это не дошло до автоматизма. Так его настоящее имя не будет вызывать подозрений в быту и на работе.
Сам же имел большие подозрения насчёт Уго. Его не покидала мысль, что этот аутист как-то связан с кем-то из верхушки. Ведь это его жилище оборудовано под ритуальное пространство. А он сам мог уже быть на полпути в Милан, если бы не пришла смс: «Быть дома», а позже — и руководство к действию. Он планировал допросить парня, но эти двое, к счастью, его опередили.
И сегодня для него открылась иная истина – странная и не совсем понятная. Здесь в мистику не захочешь, но поверишь.
     Адриано и Теодоро были братьями-близнецами и так же, как сегодняшние новички, попали в это место по приглашению. Тогда в жертву приносили шестилетнего мальчика по имени Марко. Его увели с детской площадки. Ребёнок плакал, звал маму и просил не делать ему больно, но взрослые в мантиях оказались глухи к его мольбам. Ему надрезали вены и тело в нескольких местах, чтобы как можно больше крови пролилось на алтарь. А потом братья, поняв, что их просто так отсюда не выпустят, взяли ритуальные ножи и по очереди воткнули в ослабленное, умирающее тело ребёнка. Адриано ударил в сердце, пытаясь быстрее прекратить муки мальчугана, а Теодоро полоснул по горлу. В придачу ко всему они получили маски.
Поначалу было мерзко и тошно, но на их карты упала до неприличия огромная сумма, и парни нашли в этом свой маленький триумф над бедственным положением нужды и безденежья. Неприятное чувство стало притупляться и уходить на второй план. Каждый из них увидел в таких суммах шанс на новую жизнь. Тем более что мальчуган пропал без следа, и опасения, что их могут поймать, быстро улетучились. А с этим пришла уверенность в безнаказанности.
Но беда была в том, что они были отпрысками глубоко набожной семьи. Поэтому как бы разум ни радовался богатой и беспечной жизни, душа взывала к искуплению и покаянию, к возможности очистить себя от тяжкого греха. Они мирились со своим положением до тех пор, пока один из них не стал отцом. И все эти деяния стали для них настолько омерзительны, что, видя себя в зеркале, они испытывали отвращение. Вот тогда они и решили положить конец этим бесчинствам, кто бы за этим ни стоял, и решили обезглавить организацию, а выяснить главаря решили через Уго.
Они пришли к нему домой, не переодеваясь и не закрывая лиц, но, поднявшись по лестнице, предусмотрительно закрыли дверь. И за чашкой чая завели разговор. Сначала Теодоро со всем своим красноречием дал понять парню, что они его друзья и он всегда может на них положиться. Юноша был рад: у него с приюта не было друзей, кроме Винсенте, которого в отличие от него усыновили, и их связь прервалась. Он и здесь-то живёт один, а тут сразу два друга. И он в ответ сказал, что тоже готов им во всём помогать.
Мужчины переглянулись — разговор идёт в нужном им русле. Тогда Адриано решил закрепить результат и сообщил, что у него родился сын и он хочет доверить Уго самое дорогое, а именно — стать его ребёнку крёстным. Но без разрешения главного этого не сделать. Ведь у них совсем другое направление веры, но они хотят вернуться к Богу. Поэтому Уго должен помочь им устроить встречу с главой.
Но молодой человек бросил на парочку удивлённый взор и ответил, что он и сам не знает и совсем не понимает, почему братья обратились именно к нему. Это привело гостей в бешенство. Они не поверили ему и прибегли к пыткам. Хотя здесь уже не было алтаря, да и кресты висели в нормальном, свойственном их положению виде, найти, к чему привязать жертву, мужчины нашли без проблем. С кухни в комнату принесли стол, привязали к нему парня и с присущим им хладнокровием приступили к пытке. Адриано стал вгонять под ногти иглы, а в промежутке между криками жертвы и вдохами грозил пустить кровь и порезать на тонкие ленточки.
— Скажи ему, Уго, скажи, — шептал на ухо Теодоро, — иначе он запытает тебя до смерти, — и воткнул ему в ухо нож. Не глубоко, но так, чтобы было ощутимо, и провернул для усиления боли.
— Я ничего не знаю! Я ничего не знаю! — кричал истошно хозяин жилища. — Это ведь ваша вера, вы сами приходите сюда!
Мужчины нервничали, немало удивляясь упёртости парня, и продолжали его истязать. И даже не заметили, что в комнате появился кто-то ещё. Лёгкая тень стремительно метнулась к одному из них, и он оказался пригвождённым к каменной стене под самым потолком. В его голове успела лишь промелькнуть мысль: «Как? Откуда? Мы разве не закрыли дверь?» Он дёрнулся в предсмертных конвульсиях, захлёбываясь собственной кровью.
Второму повезло меньше. Чудовище схватило его за шею и как тряпичную куклу подняло в воздух, пронося к противоположной стене так легко, будто он ничего не весил. И тоже пригвоздило к стене одним ударом, но ударом не в сердце, как брата, а в плечевой сустав.
— Вы не достойны даже смотреть на меня, — прошипело существо, — не то что говорить со мной.
Мужчина был в ужасе и жмурился от боли, но мозг всё равно подмечал странные детали. Их двоих за один миг, как котят, раскидали по противоположным стенам, а Уго уже развязан. Парень стоял на коленях с трепетом, отбивая поклоны. Он трясся всем телом, словно боялся даже поднять глаза и увидеть что-то лишнее.
— Готовься к внеочередному собранию, Уго. Всё остальное предоставь Педро. У него сегодня выходной.
Сказал и исчез, прогнав по комнате поток воздуха. Парень в ответ издал вздох облегчения и прислонился лбом к полу. Так он простоял несколько минут, а потом встал, переводя дух. Доковылял до одного из крестов, прижимая ладонь к уху, открыл дверцу и с нажатием повернул одну из полок. Его жилище кардинально изменилось. Шкафы в форме креста медленно перевернулись, а из пола поднялся вверх алтарь, развернулся на пол-оборота и встал в нужное положение.
Искусственное окно на стене с нарисованным пейзажем загорелось тусклым красным светом. Осталось лишь зажечь свечи и приготовить ритуальные ножи.
       Присутствующие не заставили себя долго ждать. Первыми пришли Альберто и Луиджи. Их хлебом не корми — только дай кого на жертвоприношение. Они-то и буквально отодрали от стены выжившего брата, теперь уже отступника, и водрузили его на алтарь. За ними пришёл Сильвестро, который тут же встал на страже у главной двери, поджидая новичков. Именно ему сегодня выпала честь пополнить ряды братьев взамен уходящим. Он открыл засов и стал ожидать визитёров, приготовив для них мантии. Ведь им пока неизвестен тайный ход со всеми удобствами для переодевания.
Остальные подтянулись довольно быстро. И как только пришёл лидер группы, Сильвестро, отдав мантии новичкам, проводил их наверх. Сначала группу встретили перед входом в ритуальную с торжественной речью, а потом пропустили внутрь. И как только парни поняли, на какое представление они попали, то моментально попятились назад. Запах свежей крови вызывал рвоту, а осознание того, в чём им придётся участвовать, довело их до паники. Но сомкнутый за спиной ряд людей в мантиях и масках перекрыл путь отхода, а удар одного из них электрошокером в шею прекратил истерику и отрезвил по крайней мере одного из них. Так пропадают иллюзии о возможном неучастии.
Педро, как и все остальные, был удивлён увиденной картиной. Так пригвоздить человека к стене каким-то металлическим прутом — это же какой силой нужно обладать. Да и ростом выше среднего. Значит, тот, кто это сделал, должен выделяться среди массы людей. Он мысленно воссоздал образы всех людей, которых встречал или видел, но ни один не соответствовал искомой конфигурации. Не подходил под этот образ и Уго, даже если он проявит всю свою необузданную агрессию, учитывая его диагноз. Хотя он ни разу не наблюдал за ним никаких истерик — парень был всегда спокоен и тих.
«Да и чёрт с ним», — подумал он, понимая, что выходной у него уже испорчен, но взамен получит весомую сумму. Хотя сейчас с его социальным статусом и зарплатой не больно-то он и нуждался в дополнительных деньгах. И хоть его воспринимают как лидера, он такая же пешка, как и все остальные. Не имеющий права даже на свободное перемещение в свой выходной.
«Чертов аутист, кого он из себя тут корчит», — думал Кармело, провожая того взглядом. Можно было бы попробовать настоять и заставить его хотя бы поприсутствовать — ведь случившееся связано с ним. Но он не получал по поводу Уго никаких инструкций, поэтому не стал рисковать. А лишь подумал про себя: «А поёт-то как, соловьём заливается. Весь чистенький, не при делах. Ангел во плоти». Он уже хотел в сердцах брезгливо сплюнуть, но звук щелчка от замка прервал его мысли и направил к происходящей ситуации.
Уго покинул собрание. Он по сути никогда и не присутствовал при жертвоприношениях — всегда успевал уходить до прихода большого количества гостей. А Педро, глядя ему вслед, произнёс:
— Ну что же, дело твоё. В конце концов у нас здесь у каждого своя роль.
— Братья! — обратился он к присутствующим. — Сегодня мы столкнулись с предательством и должны наказать виновных.
— Накажем виновных во имя тёмного лорда! — хором отозвались присутствующие.
— Они нарушили самую первую и главную заповедь, — продолжал Педро. — Скажите мне, как она звучит?
— Никогда не искать встречи с тем, кому мы служим. Этим мы показываем неверие в его существование и подрываем доверие, показывая слабость в вере своей, — ответили бодро хором.
Этим он пролил свет на ситуацию и открыл некоторую часть причины вины бывших братьев.
— А скажите мне, что запрещено делать в четвёртом пункте по нашему небольшому списку правил?
— Не предавать и не наносить умышленно увечий своим братьям и сёстрам, — процитировал хор.
Всё встало на круги своя. Теперь аудитория не будет думать, что здесь царит хаос и беспорядок и что в жертву могут принести любого из них за просто так. А для поддержания порядка в их многочисленных рядах это ой как много значит. Всё сейчас записывается на видео, и остальные члены могут посмотреть запись, если им будет интересно. Ну и соответственно, учитывая, что оступиться может каждый, есть и другие, не такие страшные наказания — всё зависит от тяжести проступка. За небольшой косяк могут запереть в «холодной», которая находится здесь же на первом этаже. Небольшая, но высокая комната с узким окном под потолком. В ней могут продержать два или три дня, лишив пищи и воды. Так сказать, для осознания и размышлений. И, как ни странно, нарушители, оставшись один на один со своими мыслями, очень быстро раскаивались и, признав ошибки, клялись больше их не совершать.
— Сатана, господин огня и пламени, владыка сердец, — начал читать лидер.
— Пусть сердце бьётся сильней, — подхватил хор.
Новичок поёжился и напряжённо сглотнул, пытаясь убрать подкатывающий к горлу ком. Он мысленно молился Богу, чтобы про него забыли и дали уйти. Но молитвы были тщетны. За его спиной сомкнутый круг сатанистов, который не пропускал ни вперёд, ни назад, кроме, как только к алтарю.
— Никогда не предаст меня, не допустит слабости. Зажги в разуме моём огонь, сделай хитрым и изворотливым. Пусть пламя любви к тебе горит, не угасая. И пусть испепелён будет каждый, кто помешает мне в службе тебе. Будь моей дланью, согрей в трудный час! Ave Satanas! — закончил хор.
— О, бог тьмы! Прими нашу жертву! — произнёс Педро.
И Луиджи с сияющим от счастья лицом под маской полоснул того ножом вдоль рёбер. Ему льстило, что именно он накажет отступника, и он уже стремился показать всё своё рвение и умение. Чуть отступил, наблюдая за искривлённым от боли лицом жертвы. Другой брат наклонился над его лицом — его телосложение показалось ему незнакомым, а значит, он скорее всего из другой группы.
— Скажи им, Теодоро, скажи, — проговорил тихим, скрипучим голосом человек, лицо его под маской ухмыльнулось. Видя, как напрягаются мышцы жертвы и раскрываются в ужасе глаза.
— Ты... это ты! Кто ты? — с холодеющим от ужаса голосом прошептал мужчина.
Но лезвие ножа, прошедшее по горлу, оборвало его безысходный стон боли и сожаления.
— Брат, ну зачем ты так быстро его убил? — возмутился Луиджи. — Я его хотел подольше помучить.
— Извини, брат. Он и так уже был полуживой и долго бы не протянул. Ты бы не смог насладиться в полной мере и ублажить нашего господина. Поэтому я оставлю тебе более свежее мясо.
Он указал на очнувшегося новичка, который таращил в ужасе глаза, шепча какую-то молитву, и даже не замечал своего лучшего друга.
— Педро, я предлагаю оставить этого юношу на полное попечение Луиджи. Ты же не против? — обратился он к лидеру.
Педро внимательно вгляделся. Он ни разу не видел этого силуэта и не слышал подобного голоса. В его душе даже затеплилась надежда, что он нашёл того, кого искал, но, проанализировав, понял, что тот тоже не подходит под искомый им типаж. Вообще жертвы приносятся каждое воскресенье, и всегда в команде появляется кто-то из другой группы. Ведь даже он не каждое воскресенье бывает здесь. А это вообще внеочередное собрание, и пришли те, у кого выходной и кто оказался в непосредственной близости, чтобы экстренно прибыть на место. По его подсчётам, только рядовых членов набирается около ста человек и не меньше семи или восьми лидеров. А о заказчиках этих мероприятий остаётся только догадываться.
— Совсем не хочется идти домой посреди ночи. Жена подозрениями замучает, — проговорил инкогнито, врываясь в его мысли и напоминая всем, что на дворе уже вечер. Из-за отсутствия окон в жилище здесь совсем терялось чувство времени.
— Братья, давайте предоставим всё Луиджи. Пусть он новичками займётся, — не спросил, а скорее потребовал Педро. Его голос прозвучал как приказ, не терпящий возражений. И так как с лидером здесь спорить не допускалось — ибо он считался правой рукой самого князя тьмы, — все лишь кивнули в ответ.
Луиджи скинул с алтаря ещё не остывшее тело Теодоро и только сейчас обратил внимание, что крови на нём слишком мало: «Она куда-то утекает?» — отметил мозг, но мысль, не задерживаясь, улетучилась.
— Постойте, — встрепенулся Джованни, пытаясь на данный момент спасти друга. — Мы согласны вступить в братство.
Короткий женский смех с издевкой оборвал его фразу. «Здесь есть женщины?! И чего она смеётся?!»
— Послушайте, мы согласны, — уже менее уверенно продолжил парень. — Скажи им, Клето, что мы согласны.
— Согласны, не согласны... Чтобы вступить к нам, нужно принести жертву. А где её взять? — с некоторым ехидством и насмешкой произнёс Луиджи. — Неужели ты хочешь, чтобы я сейчас принёс в жертву вон того покойника, — указал на висящего на стене, — или кого-то из моих братьев?
— Нет, нет, мы правда согласны. Мы в следующий раз, если что, всё сделаем как надо, — проговорил новичок, пытаясь выпутаться из ситуации. Следующего раза может и не быть. Главное — выбраться, а там можно заявить в полицию или уехать из этого города куда подальше.
— Опомнись, Джованни! Это же убийство. Бог никогда не простит нам такого греха. Да я лучше умру! — заявил Клето, приписав этими словами себе смертный приговор.
— Ну вот и определились, — обрадовался Луиджи и потер в предвкушении руки. — На алтарь его!
К парню потянулось несколько рук, срывая и срезая с него одежду, оставляя на теле лишь стильные трусы, которыми он с гордостью любовался, созерцая себя в зеркале — они действительно сидели на нём, производя какой-то невообразимый эффект сексуальности, и он чувствовал себя сошедшим с обложки модного журнала. Его водрузили на алтарь, крепко привязали за руки и ноги, и все снова вернулись на свои места.
Началось песнопение жертвоприношения, а слуга сатаны полоснул парня по ноге. Клето скривился от боли, но мужественно сдержался и не издал стона. А его палач, вообразив себя художником, стал вырезать на его теле разные символы и узоры. Ему хотелось угодить своему хозяину и помучить жертву подольше, чтобы она начала молить о пощаде. Но у него ничего не получалось — тот лишь морщился от боли. Хотя и эти гримасы вызывали у мучителя восторг. Но потом чувство радости сменилось недоумением, и он, остановившись, бросил на лицо парня недоуменный взгляд.
Клето перестал реагировать на боль, а его лицо просияло. Мерцание свечей сменил яркий свет, который видел лишь он, и его обдало приятным теплом. Сам Иисус протянул к нему свою руку и позвал за собой.
— Пойдём со мной, брат мой, — произнёс Он. — Я отведу тебя к нашему Отцу.
Райский сад как по волшебству придвинулся к нему и наполнил слух чудесным пением птиц. Виноградные лозы так и клонились к нему, побуждая сорвать хотя бы одну ягоду. И парень не удержался — сорвал, попробовал. Сладкий аромат разлился по рту, питая тело светлой и тёплой энергией.
— Я буду с Иисусом! — с восторгом произнёс он, ощущая во рту вкус ягоды, и посмотрел на мучителя лучезарным взглядом.
     Луиджи отскочил и уронил нож. Так, по крайней мере, показалось окружающим. Но они не знали, какая боль сейчас мучает их брата: он не уронил, а бросил ритуальное орудие. Нож в его руке словно раскалился и обжёг ладонь. Глядя на свою руку, он видел обгоревшую ткань мышц. Он не верил своим глазам и потёр её большим пальцем, понял, что кожа на месте, но боль не утихала. Его полное ужаса лицо скрыла маска, и эмоции утаились от окружающих. Но продолжать он уже не мог — неприятный холод прошёл по спине и закрался куда-то внутрь.
— Добей его! — злобно прорычал он, обращаясь к Джованни.
Тот послушно поднял с пола нож и трясущимися руками приставил его к груди, в область сердца.
— Э-э-э, не так, — протянул один из братьев. — Лезвие разверни параллельно рёбрам. Чего ты его поперёк расположил? Так не пробьёшь, сил не хватит.
Повернул, как посоветовали, и почувствовал, как орудие само, под тяжестью его рук, скользнуло в тело. С накатившим ужасом остановил давление и почувствовал стекающий по лбу холодный пот. Со страхом, пронизывающим всё тело и душу, посмотрел на друга и встретился с его спокойным, светящимся радостью взглядом.
— Смелее, — подбодрил он. — Я ухожу с Иисусом. А ты попробуй прожить эту жизнь достойно.
От этих слов он уже было попятился назад, но чья-то женская рука легла сверху на его, и лезвие скользнуло вниз, нещадно впиваясь в тело и сердце, прерывая жизнь. Клето умер, но на его лице так и осталась лёгкая полуулыбка, а лицо светилось счастьем. Это оставило неизгладимый след на окружающих, порождая в душе не только Луиджи сомнение: а действительно ли они служат тому господину?
— Всё, дело сделано, пора расходиться, — проговорил тихий скрипучий голос. — Я с вашего позволения уйду первым. — И направился к выходу.
Вслед за ним с интервалом в пять минут разошлись и другие. Кто уходил группой, ведь хорошо знающие друг друга братья узнавали своих знакомых и в масках, поэтому ничуть не таясь, смело покидали собрание всей компанией. Другие уходили поодиночке.

         Уго сидел на лавочке около большого дерева и без энтузиазма отстукивал пальцами когда-то понравившуюся ему мелодию. Он устал, ему хотелось спать, но в его доме посторонние люди. И как вообще они к нему попадают? Он ведь даже не успел ещё открыть дверь, а возился с приготовлениями и не спускался вниз по лестничному проёму. Из земли, что ли, вырастают? И сегодняшний визит существа, так похожего на Энрико, — что это вообще? Если даже допустить, что у кого-то из них есть ключи, но он же не так давно на входную дверь приделал засов, который можно открыть только изнутри. Не значит ли это, что существо открыло дверь? Или оно просто ходит сквозь стены?
Захотелось всё бросить и убежать куда подальше и про всё забыть. Но он обещал своему хозяину не оставлять возложенную на него работу. Парень запутался в собственных мыслях и том, чего он хочет. Но одно знал точно: без хозяина он умрёт с голоду на улице. К таким, как он, окружающие относятся без жалости и с презрением, даже от дождя не дадут укрыться в том же кафетерии. Лишь Энрико добр к нему. Он зол и беспощаден к другим, но к Уго всегда снисходителен. Именно он подобрал его умирающего на улице и предоставил для жилья эти апартаменты с одним условием: никому и ничего не рассказывать о том, что там происходит, и содержать всё в порядке. А взамен у него будет крыша над головой и банковская карта, с которой он может тратить столько, сколько захочет. И парень тратил, заказывая себе еду из ресторана на завтрак, покупал вещи, какие хочется, даже не глядя на цену.
Вечер пронизывал синевой воздух, нанизывая на тёмное небо звёзды, освежая прохладой перегретую от солнечных лучей брусчатку. Завибрировал телефон, и юноша прочитал короткую фразу: «Спектакль окончен». Встал и медленно побрёл домой.
Он не понимал, почему его господин, будучи добрым к нему, позволяет этим людям творить зло и причинять боль другим. Чего плохого сделали ему те люди? Сегодня ему открылась некоторая истина: его хозяин не человек. Возможно ли, что он действительно сам Сатана? Пусть его голос был немного рассержен и от этого звучал чуть по-другому, но это точно был он — Энрико Конте. Это для него все эти изверги приносят в жертву детей. Но почему тогда он добр с ним? Снова захотелось всё бросить и уйти, но если он уйдёт, кто же тогда похоронит несчастных? Кто им даст последний приют?
Нет, взрослые и подростки злые — их ему не жалко, а нынешних и подавно. Их он хоронить не будет. Просто высыплет где ни будь без всякого обряда, прямо на улице или вообще в мусорный бак. А вот другие заслуживают другого отношения.
Он не спеша добрался до дома, поднялся по лестнице и подошёл к алтарю, нажал на кнопку. Крышка жертвенника поехала в бок, открывая уже остывшую камеру для кремации, где лежал пепел от трёх человек. Взял металлическую банку из-под кофе, собрал весь пепел туда, закрыл крышкой и поставил на полку. Проверил и продул сопла и снова нажал на чуть заметную кнопку. Крышка вернулась на место.
Мучаемый сомнениями, парень терзал себя догадками. Нет, его хозяин сам по себе добрый человек, иначе бы он не стал спасать его от голодной смерти. Может, он сам рискует, находясь рядом с этим чудовищем? Хотя это чудовище спасло его от пыток. Не значит ли это теперь, что он его друг и не причинит вреда?
Сознание металось из крайности в крайность. Он нервно повернул рычаг-полку, и алтарь утонул в полу, а перевёрнутые шкафы в виде крестов приняли своё прежнее положение. Осталось дело за малым: нужно отмыть кровь. Но это уже завтра. А сейчас у него не осталось сил даже привести собственные мысли в порядок.
Ох уж этот сегодняшний день. Столько крови на стенах и полу — никогда раньше такого не было. Вызывает тошноту и даже отвращение. Парень бухнулся на кровать и забылся тяжёлым сном.
Ему снился Винсенте, обещавший писать, но не сдержавший слова. Он тыкал в него пальцем: «Ну дебил, ну дебил», — произносил он, крутя другим пальцем у виска, и под всеобщий гогот смеялся вместе со всеми. Но вдруг в эту серо-тёмную мглу хаоса и перемешанных лиц прорвался свет. И появилась она — пятилетняя Лючия, непонятно каким образом попавшая в их приют после отъезда Винсенте. Именно её он видел в цветных тонах, чётко различая даже цвет её светло-зелёных глаз. Розовое платье и красные туфельки с белыми гольфами придавали ей образ феи, и по волшебству её магической палочки никто не смел над ним смеяться и уж тем более издеваться в её присутствии. А она непонятно по каким причинам всегда ходила за Уго и называла его по только ей понятным мотивам братиком.
— Прекратите! — сурово сказала девочка, и окружающие затихли.
Это время было чудесным для него, но продлилось недолго. За Лючией приехали родственники из Аргентины. Девочка настаивала на том, чтобы уехать с Уго, и те даже сначала были не против, но, ознакомившись с его диагнозом, отказались от этой затеи. Ей и ему они сказали, что обязательно приедут за ним, но чуть попозже. И конечно, это была заведомая ложь, но ни Лючия, ни Уго этого не знали. И девочка отпустила руку мальчика и пошла с тётей и дядей.
Уго ждал и ждал напрасно. Полгода его не покидала вера в то, что за ним приедут, и он как-то высказался вслух, предположив, что Аргентина слишком далеко, поэтому до него добираются так долго. Окружающие подняли его на смех и, не щадя его чувств, высказали очевидную для всех вещь: он им не нужен и про него давно забыли, у Лючии скорее всего уже есть другой, более умный брат. Ему наговорили кучу гадостей, и подросток не сдержался — разгромил вокруг себя всё и вся. Досталось и обидчикам: двоим он пробил голову, одному сломал руку деревянной битой. Разбил окно и покрушил мебель.
...Вот тогда в его личном деле и появилась эта злополучная запись, что он склонен к беспричинной агрессии. Потому что как потерпевшие, так и очевидцы этого инцидента все как один уверяли, что не понимают, что на него нашло и почему он так разозлился. И его голос, одинокий и едва уловимый, растворился в многоголосом шуме лжи и обвинений.
Целый месяц он провёл в психиатрической лечебнице, попав в категорию непредсказуемо опасных. После этого его стали побаиваться и сторониться. Теперь уже его не задирали, как раньше, но это стало проблемой при трудоустройстве. Хозяин кафетерия, в который его трудоустроили сотрудники приюта, поспешил при первом же возможном случае уволить его от греха подальше, обвинив в воровстве. И даже не выплатил выходного пособия.
Пока ещё были деньги, Уго не унывал, но они быстро закончились, и он начал голодать. Парень пытался исправить положение, обивая пороги других похожих заведений, но везде получал отказ.
Уставшего и измождённого, уснувшего прямо на улице, его и подобрал Энрико Конте. Мужчина средних лет, в широкополой шляпе и тёмных очках, страдающий мизофобией, отчего на его руках, несмотря на жару, всегда были перчатки. Он угостил парня сэндвичем и предложил тайную работу церемониймейстера. Объяснил, что требуется от парня. И тот, испытывая ненависть ко всем и вся, охотно согласился.
А посему обрёл новый дом — пусть и небольшую квартиру на втором этаже и без окон, что было только плюсом: там всегда было прохладно, иногда даже приходилось разжигать камин. А к жилью у него появилась банковская карта с огромной суммой денег, которую он мог тратить на своё усмотрение. И сумма на этой карте никогда не уменьшалась, а из раза в раз становилась только больше.
Но потом, по количеству пепла на полу камеры, он стал догадываться, что в жертву приносят не только взрослых, но и детей. Энрико на его замечание отреагировал весьма спокойно и сказал, что в этом мире у каждого своя судьба и он не властен приказывать братьям, кого приносить в жертву. И Уго не надо над этим заморачиваться — ведь это совсем чужие ему люди. А дети не всегда будут детьми, со временем они вырастут и станут взрослыми и будут ненавидеть Уго так же, как и все остальные. Поэтому их и надо освободить от жизни, пока они не стали взрослыми. А сам Уго может подарить им последний приют, проведя любой ритуал для похорон.
Не согласиться с этой концепцией парень не мог, поэтому решил, что их пепел он будет высыпать в море на пляже, среди резвящихся детей, чтобы их души не знали печали и, не пытаясь стать взрослыми, испытывали лишь радость.
Утром он проснулся в уже чистой квартире и немало удивился. И плюс утвердился во мнении, что наличие даже засова на двери не спасает его от посещения жилища посторонними. Он позвонил Энрико, а тот каким-то образом сумел уверить его, что это сотрудник клининговой компании, который уже ждал его в жилище, а по окончании уборки ушёл, а Уго сам за ним закрыл дверь, но заспал и забыл. Говорил он это так убедительно, что юноша поверил и списал всё на свою забывчивость и пережитый стресс.
С исключением уборки появилось много свободного времени, и парень заказал столик в своём любимом ресторане. А так как он был завсегдатаем этого заведения, то место, куда он мог сесть, нашлось моментально. В заведении ко всему прочему в этот день в связи с юбилеем — ресторан отмечал сто двадцать пятый год с его основания — проводился конкурс. Нужно было с закрытыми глазами угадать блюдо, которое подадут. И к удивлению посетителей, и персонала он безошибочно угадал кушанье.
Уго помахал рукой, направив поток воздуха от яства к своему лицу, и, вдохнув аромат, произнёс:
— По-моему, это капоната. Сладко-кислое рагу из баклажанов, с сельдереем, оливками и каперсами. И ещё... — он чуть задержал дыхание, прислушиваясь к своим ощущениям, — чуть-чуть карамелизированный уксус и... кажется, кедровые орешки. Да, точно они. Я чувствую их лёгкий маслянистый оттенок.
Удивлённый официант наклонился и попытался заглянуть ему под маску, но никакой щели не обнаружил. Тогда он поддел блюдо вилкой, стараясь, чтобы все ингредиенты попали в рот за один заход, и стал внимательно смотреть на прожёвывающего пищу юношу.
Парень медленно прожевал, давая вкусу раскрыться полностью. На его губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка — редкий гость на его лице.
— О, да, — выдохнул он с явным удовольствием. — Это бесспорно, несомненно она. Та самая капоната, которую я заказывал здесь в свой первый визит. Тогда я впервые почувствовал, что значит быть сытым и счастливым. Этот вкус — он как воспоминание о доме, которого у меня никогда не было.
Зал зааплодировал. Кто-то крикнул «браво!», кто-то одобрительно засвистел. Победитель получил десятипроцентную скидку на обеды в течение года. А ещё его эффектное фото поместили на стенд почётных посетителей ресторана. Парень был горд собой — наконец-то он смог удивить и поразить изрядное количество людей. Вокруг шумели, рукоплескали и кричали, и всё это посвящалось именно ему.

         Луиджи нервничал. Он был вне себя от захлестнувшей его ярости и непонимания собственного состояния. Чтобы немного развеяться, дошёл до автостоянки и сел в машину.
Ему нравилась быстрая езда — она бодрила и всегда поднимала настроение. Сейчас хотелось ехать далеко и без остановки. Для этого на острове и предназначена дорога по кольцевой вдоль всего побережья. Ночная магистраль уже пуста, и здесь можно отдать волю чувствам.
Он надавил на газ и всем нутром ощутил, как машина начала стремительно набирать скорость. Отлично. Сейчас он прокатится, и всё в его жизни наладится.
Снова посмотрел на ладонь. Кожа в норме, но почему горит и болит так, будто в руке побывала раскалённая до бела кочерга?
«Стоп. А может, это какой-то химический ожог? Возможно, рукоять ножа была чем-то обработана. Кто-то из братьев решил меня разыграть или вообще устранить?»
Чтобы убедиться и утвердиться в своём предположении, он поднёс ладонь к носу и медленно, глубоко вдохнул, пытаясь почувствовать каждую ноту аромата. Разочарованно вздохнул — не уловил ничего лишнего, лишь собственный запах кожи. Ничего постороннего. И с некоторым облегчением, но всё же раздосадованный, опустил руку на руль.
Неприятно быть кем-то отравленным. А главное — за что? Там все свои, одно дело, одно направление. Эти смешанные чувства не давали полностью отдаться дороге и насладиться скоростью.
— Зачем ты меня убил? — услышал он вопрос, направленный в его сторону. — Моя мама теперь плачет, и мне очень жалко свою мамочку.
Повернул голову и на соседнем сиденье увидел голубоглазую, с немного волнистыми волосами, светло-русую девочку.
— Она теперь всегда плачет, — вздохнул ребёнок, — и папа тоже. Мне от этого грустно. Так почему?
Девчушка заглянула в его глаза проникновенным взглядом и словно коснулась далёких уголков его души.
Парень выругался, а затем помотал головой. Он спит? Нет, он не засыпал за рулём. Бросил взгляд на сиденье — никого. Напряжённо выдохнул.
Замотался он сегодня — всякая ерунда мерещится. Но не успел он додумать эту мысль, как встречный яркий свет надвинулся на него.
«Ага, не один я такой ночной ездок», — мелькнуло в голове с ожиданием, что сейчас машина проедет и свет пропадёт. Но не тут-то было. Свет заполнил всю машину, казалось, он был даже под сиденьем и исходил отовсюду.
— Я уже с Христом в раю, а тебе туда путь закрыт, — проговорил парень с алтаря, надвигаясь своим лицом на лицо собеседника. Он говорил радостно, спокойно и без страдания, а из его глаз лучился свет безграничного счастья.
Водитель зажмурился и опустил голову.
Его машина на полной скорости пробила ограждение и полетела вниз. Волны бушующего от шторма моря приняли её и забросали, как щепку, унося всё дальше и дальше от берега. Словно малые дети, не поделившие меж собой новую игрушку.
«Вот чёрт!» — выругался сатанист, совсем забыв, что им так ругаться запрещено.
Надежда на то, что ему удастся выбраться, не покидала его. Он, помня инструкцию по спасению из тонущей машины, стремился строго её соблюсти. Подождал, когда воды наберётся по шею, глубоко вдохнул, задержал дыхание. Он хороший пловец, и задержать дыхание на три-четыре минуты для него не проблема — значит, успех обеспечен.
Толкнул дверь, впуская море в машину. Вспомнил, что не отстегнул ремень безопасности, нажал на блокатор, освободился, ухватился за край и с силой толкнул себя наружу.
Но волны бушующего моря тоже имели на его счёт свои планы. Им хотелось поиграть — им было весело. Одна из них сильным встречным ударом швырнула его обратно, захлопнув дверь. Машина стремительно пошла ко дну — её больше ничего не держало на поверхности.
Лёгкие обожгла солёная вода, и жертву окружила холодная, непроглядная тьма.
— Сатана, мой господин, помоги мне! — вскричал Луиджи, даже не понимая, что его тело уже мертво и он останется здесь навеки.
Паника и отчаяние охватили его, и он забился в истерике.
— Не понимаю я людей, — со вздохом произнёс Тёмный Лорд своему приятелю. — Сначала всё делают, чтобы попасть сюда, а потом, когда Бог отдаёт их мне, почему-то впадают в отчаяние.
— Да, люди — те существа, которые не понимают своих желаний и не задумываются в большинстве своем о последствии своих действий. Мне пойти и объяснить ему, что двигаться вперёд могут лишь те, кто смог сохранить в себе хотя бы маленькую толику того света, вложенного в них при рождении нашим Творцом? Остальные же так и останутся в этой холодной и промозглой тьме?
— Не нужно, — резко ответил Сатана. — Он мне неприятен. Из-за его действий Архангел Михаил теперь меня даже на семь вёрст не подпустит к краю границ наших миров. Мне теперь даже пения птиц не услышать. Не то что полюбоваться рассветом.
Его тень растворилась в сгущающемся мраке тоски, грусти и сожалений.


        Аэропорт Шарль-де-Голль встретил гостя уже без прежней радости. Чувство разочарования не покидало его последние дни. Но своим провожатым он не показывал вида. Лишь несколько раз оценивающе посмотрел на Диего. Ухажёр показался ему немного заносчивым и ненадёжным ещё с первого момента их общения, и он лишь проверил своё впечатление — оно, к сожалению, не изменилось.
Ему хотелось его осадить и упредить от ненужных будущих действий. В голове он уже проговорил: «Смотри, обидишь её — я с тобой разберусь». Но вслух этой фразы так и не произнёс, считая себя ещё не очень весомым человеком её окружения. Он улетит, а они останутся. Кто его знает, чего он там себе может напридумывать, а эта неосторожно брошенная фраза их рассорит. Тогда он и сам преподнесёт себя не с лучшей стороны.
Снова сжал в кармане коробочку с кольцом. Если бы знать наверняка, что он ей тоже симпатичен. Но эти дни им даже нормально поговорить не удалось — Диего то и дело вертелся рядом и полностью переключил всё внимание на себя. Ну, оно понятно: он самец и охраняет свою территорию. Здесь, наверное, он бы и сам вёл себя также. Хотя нет — не вёл бы. Он привык доверять своей партнёрше и не быть надзирателем.
Вот оппонент как раз эти дни вёл себя как надзиратель, выражая беспочвенные подозрения. Сложный и скользкий тип. Непонятно — это из-за большой любви или он так тешит своё эго и ублажает самолюбие? Ведь когда мужчина любит, его глаза излучают тепло. А в глазах Диего он сумел увидеть лишь холодный расчёт. Таким взглядом обычно смотрят перекупщики на товар, высчитывая в уме прибыль от его продажи.
В общем, впечатление не из приятных. Жизненный опыт подсказывал, что их отношения по вине парня не продлятся долго и обречены на провал. Но вроде как у них уже запланирована свадьба. Возможно, его опыт сейчас его обманывает, ибо ему из-за своих чувств хочется так думать.
Но если вдруг это так, он согласен подождать хоть год, хоть два, а то и три. В общем, столько, сколько надо. Главное — не прерывать общение.
С такими мыслями самолёт оторвал его от земли и поднял в небо.
Мастерская встретила его привычным полумраком и запахом влажной глины. Воздух здесь был густым, осевшим, будто само время застыло между стенами, покрытыми известковой пылью. Солнечные лучи пробивались сквозь узкое окно под потолком и выхватывали из темноты то торс незаконченной статуи, то угол стола с разбросанными инструментами.
Росарио остановился на пороге и глубоко вдохнул. Пахло мрамором, деревом, глиной и чем-то ещё — тем самым особенным запахом, который бывает только в старых мастерских, где руки прикасаются к камню десятилетиями. Ничто не изменилось с его отъезда. Резцы лежали на своих местах, кусок мрамора ждал своего часа, на подоконнике стояла наполовину опустошённая чашка с давно остывшим чаем.
Мужчина подошёл к рабочему столу, молча положил коробочку с кольцом на одну из полок для статуэток. Кольцо так и осталось лежать в бархатном ложе — он не стал его открывать. Не сейчас.
Провёл ладонью по поверхности стола, стряхивая сухую глиняную крошку, и на мгновение замер. Руки сами тянулись к материалу. Пальцы помнили каждое движение, каждое прикосновение к камню. И хотя душа всё ещё ныла от недавнего разочарования, где-то глубоко внутри зажглась искра.
Он взял свежий кусок глины, сжал его в ладонях и закрыл глаза. Перед внутренним взором возникла она — Луиза. Не та, что стояла с Диего на мосту. А та, что смеялась в Лувре, указывая на Мону Лизу. Та, что беззаботно выдумывала нелепые версии картин, заставляя его смеяться до колик в животе.
Рука начала двигаться сама.
Из-под его пальцев рождалось лицо. Плавные линии скул, лёгкий наклон головы, волосы, слегка прикрывающие виски. Он работал молча, сосредоточенно, не замечая времени. Глина поддавалась охотно, словно сама хотела принять этот образ.
Через несколько часов на столе стояла статуэтка — женщина в лёгкой накидке, чуть прикрывающей голову, с глазами, излучавшими умиротворение и спокойствие. Она была похожа на Луизу. Нет, это была именно она — но...
...отдалённо напоминающая старину. Если бы она жила тысячу лет назад, она была бы несомненно именно такой. Заворожённо задумчивой и красивой.
Росарио отступил на шаг, скрестил руки на груди и долго смотрел на свою работу.
— Что ж, — произнёс он для себя. — По крайней мере, здесь ты останешься со мной.
В мастерской стало тихо. Только где-то за окном слышался далёкий шум Палермо — вечернего, живого, равнодушного. А в комнате с запахом глины и пыли стояла она. В глине. Воплощённая. Навсегда.
 

     Натали поедала большую порцию безлактозного мороженого с вишнёвым ликёром, посыпанного орехами. Да, сейчас она может позволить себе всё, что только пожелает. Дорогую вещь, дорогую машину и любое мороженое в любом количестве, о котором мечтала в детстве, но так и не смогла попробовать. Вкусно поесть — её любимое занятие. Это всегда дарит наслаждение и полноту жизни.
Но только не сегодня.
Какой-то червь поселился у неё внутри, недалеко от сердца, и неприятно точил тело, отчего было совсем скверно. «Нет, так дело не пойдёт», — думала она про себя. — «Надо что-то делать».
Ну почему, почему он улыбался? Ведь жизнь навсегда покинула его тело. Чему он так радовался даже после смерти? А этот свет, окутавший его тело?
Натали встряхнула головой, прерывая неприятные мысли и образы. Не хватало ещё ей загрустить по этому случаю. Она молода и богата. Да если она захочет, покорит весь мир, а ухажёры штабелями будут падать около её ног. У неё есть всё, о чём большая часть из них лишь мечтает.
Наивные. Думают, она не замечает, как с волнением смотрят на неё, когда на свидании она заказывает себе самое дорогое блюдо и напиток, и молятся про себя, лишь бы она на этом остановилась и не заказала ещё что-то. Даже не подозревая, что её это забавляет и она просто развлекается.
Нет, каждый из них, конечно, может сбежать, не заплатив. Но на её практике такой случай был лишь однажды. Другие платили, но больше чем на несколько свиданий их не хватало — они исчезали, ничего не объяснив, даже не выходя на связь. И лишь один признался вслух, что не сможет удовлетворить её потребности и не будет иметь возможности обеспечивать её на том уровне, на котором хочет она. И был очень шокирован её громким, с небольшой издевкой смехом, сопровождающимся надменным и холодным взглядом.
Ну а чего он хотел? Обещаний, что она пересмотрит свои предпочтения и начнёт ходить с ним по дешёвым кафе или заказывать блюда подешевле? Вот уж нет. Она у себя одна, и если ухажёр не может дать ей больше, чем может дать она сама себе, то он просто гусеница под её ногами, не более того. Ведь если она начнёт экономить и ходить по дешёвым кафе, покупать дешёвые вещи, то станет посмешищем для Греты. А та на правах лучшей подруги не упустит случая съязвить на этот счёт.
Было время, когда она считала и экономила каждую копейку, работая оператором на почте. Деньги, которые скопили для неё приёмные родители, она растранжирила за три месяца, уйдя в отрыв по своему разумению взрослой жизни. Покупала всё, что стоило дорого: платья, серёжки, колье, кольца. Питалась только в дорогих ресторанах и даже не заметила, как на её счету кончились деньги. А ей так хотелось продолжать этот увлекательный эпизод своей жизни.
Но зарплаты катастрофически не хватало. Мало того, она постоянно получала нарекания из-за своего несдержанного характера — хамила клиентам, а те в свою очередь жаловались на качество её работы. И она впала в депрессию. Грета предложила ей бросить такую работу, а это означало остаться совсем без средств. И девушка нервничала и раздражалась всё больше.
Её жалобы на нехватку денег коллеги высмеяли и посоветовали найти себе богатого — нет, не просто богатого, а очень зажиточного жениха, которого она с её запросами разорит года за два.
— А чего, — произнесла с издевкой одна, — сначала он накупит ей всего без меры, а потом, когда его деньги закончатся, они на пару начнут продавать драгоценности.
— Ну да, — подхватила вторая. — Сначала кольцо, потом серёжки, а под конец — цепочку с шеи. И будет вспоминать, как он её дарил.
Все засмеялись. Громко, искренне, от души.
Натали смотрела на них молча. Потом на её губах появилась улыбка. Сухая, без эмоций. Дежурная.
С этого дня она перестала с ними обедать. Перестала отвечать на вопросы. Перестала здороваться. Она не замкнулась в себе — она замкнулась в своей ненависти. И эта ненависть росла каждый день.
Теперь она обедала только с Элен. Лишь она оставалась той, с кем Натали проводила время без неприязни.
Но как-то их с Элен пригласили поучаствовать в спектакле. После чего коллега, в то время всё ещё являвшаяся её подругой, бесследно исчезла, а Натали разбогатела и уволилась с работы.
Девушка гордилась собой. Она всего лишь один раз замарала свои руки, когда приносила в жертву свою напарницу. Всё остальное время она ловко манипулировала окружающими и была лишь наблюдателем. Ну или в крайнем случае корректировала чьи-то действия.
Надо, сказать спасибо приёмной мамочке, которая была психологом. В связи с этим у дочери была возможность прочитать и изучить кучу книг по психологии. И всё, что ей и Грете показалось очень полезным, она запомнила назубок. А потом стала применять на практике. Сначала на одноклассниках и младших соседских детях, а после переключилась и на приёмных родителей. Но здесь её умения дали сбой, и вместо желаемого она получила более строгий надзор и трёхдневное наказание — проведение в собственной комнате без права её покидания.
Чудаки. Когда второй этаж был преградой для подростка? Днём она просто спала, а ночью спускалась по простыне и со своей воображаемой подругой, которая появилась у неё в неполные одиннадцать лет, бродила по ночному городу. Подружка была не такая, как окружающие. Она никогда грубо не критиковала, а наоборот, больше восторгалась Натали и называла её гением. А когда кто-то раздражал Натали, Грета всегда говорила: «Ну и рожа, так и хочется ей врезать».
Но драки не проходили бесследно. Натали иногда, как исполнителю, доставалось тоже, и тогда она просила об этом Грету, но та всегда отвечала, что она выше этого. А после ко всему прочему были разборки и наказания от родителей.
То, что это проблемный ребёнок, супружеская чета знала. Они были третьей семьёй, которая решила удочерить девочку. Предыдущие две не справились с такой эмоциональной нагрузкой и отказались, сдав её обратно в приют. Вся беда была в том, что девочка лишь раз, живя в первой приёмной семье после того, как в автокатастрофе погибли её родители, обмолвилась о своей подруге.
Старшеклассница небрежно пихнула Натали в коридоре на перемене и не извинилась. А та в ответ, по настоянию Греты, измазала её кабинку краской и была застукана на завершающем этапе.
— Как вообще такое могло прийти тебе в голову? — возмущалась мама.
— Это не я придумала, это Грета, — ответила, потупив взор, девочка.
— Что ещё за Грета? Насколько мне известно, в вашем классе нет учащейся с таким именем. Где она живёт?
— Я не знаю. Спроси у неё сама, она же рядом находится. Скажи ей, Грета! — произнесла девочка, повернув голову туда, где, по её разумению, стояла подруга.
Приёмная мама ужаснулась и вместо того, чтобы обратиться к психотерапевту, строго сказала, что она уже большая, чтобы всё спихивать на вымышленных друзей, и должна признавать свою вину и отвечать за свои поступки сама. А если она до сих пор имеет вымышленного друга, то ей место не в семье, а в психбольнице.
После этого Натали ни разу больше не упоминала Грету. Это был их маленький секрет. Теперь всё, чему учила её Грета, Натали брала на себя и, не имея представления, как объяснить «свои» поступки, просто говорила:
— Ненавижу вас.
Это сбивало взрослых с толку, и выяснения отношений на этом заканчивались. И Натали ликовала. Она вот так просто решила проблему одной фразой. Да она гений. И снова оказывалась в приюте. И понимала, утвердившись в одной мысли: она ненавидит всех.
А вот чета Марино на такой выпад всегда продолжала диалог.
— Ненавидишь?! — удивлённо и оскорблённо спрашивала Джиневра. — И за что же это? Поясни!
Натали терялась, а Грета накидывала варианты.
— Скажи, что она страшная и рожа у неё отвратительная.
— Ты страшная и отвратительная, — злобно бросала Натали.
— Я?! — шокировано произносила женщина, и её брови невольно ползли вверх.
— А хоть и так, — продолжала она, выдохнув. — Но я о тебе забочусь. Я стараюсь для тебя, готовлю, обстирываю. И знаешь что? За всё, что ты получаешь от нас, ты не имеешь права так говорить. А ты сейчас оскорбила меня до глубины души. И не только меня, но и Стефано. Он сутками напролёт работает в саду, чтобы побаловать нас свежими фруктами. И вообще, внешние качества — даже уродство — не повод ненавидеть человека. И как ты с таким настроем собираешься жить и заводить друзей?
Натали ждала порки и уже корила Грету за её озлобленность. И когда она вообще стала такой? Поначалу она помогала скрашивать одиночество и разделяла её тоску о потере родителей. А что теперь?
Но потом она сделала не малоутешительный вывод: эти родители тоже временные, ненадолго. И скоро она снова окажется в приюте. А значит, не стоит к ним привязываться.
— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — шептала, зажмурившись, девочка.
— А я вот тебе что скажу, — проговорила, тяжело вздыхая, женщина. — Иди-ка ты в свою комнату и останешься сегодня без ужина. А утром спросишь у своего желудка, так ли ему ненавистна наша еда, что была приготовлена с таким старанием для тебя в том числе.
И Натали ушла в свою комнату с искренним желанием помириться с родителями утром.
Джиневра провожала её испытующе-суровым взглядом, а Стефано мял в руках ремень и время от времени шлёпал им себя по ноге.
В их шестьдесят с небольшим лет это был уже пятый приёмный ребёнок. И, признаться честно, ещё не было такого, чего бы они не смогли преодолеть и не наладить контакт. Бог не дал им иметь своих детей, но они смогли дать родительскую заботу другим — несчастным и осиротевшим чадам.
И пусть их дети не хватали звёзд с неба, учитывая их проблематику — ведь они брали тех, от кого отказывались другие, — но абсолютно все получили образование и стали достойными членами общества.
Самый старший, Алонзо, был их большой гордостью. Он стал мотористом и служил на сухогрузе, был на хорошем счету у капитана. Они как-то даже получили благодарность от руководства компании, которой принадлежало судно, где описывались его личностные качества и исполнительность. Сам же он на этот счёт отшучивался и ничего не рассказывал. Один раз лишь обмолвился, что их судно попало в серьёзный шторм и получило повреждения, к тому же выбыл из строя механик, вот ему и пришлось немного подсуетиться и взять на себя работы чуть больше, чем обычно. Но родители понимали всю серьёзность ситуации — ведь тогда пропало три сухогруза — и ещё больше гордились сыном оттого, что он очень скромен и не тщеславен.
Он часто звонил и присылал им открытки из разных городов, в которых говорил о своей сыновьей любви. Тот ещё романтик. А будучи в отпуске, катал их на их общей небольшой яхте, над которой корпел около года, доводя до ума. Тогда он брал на себя всё управление, чтобы родители, не отвлекаясь, могли насладиться бескрайним простором вселенной и порыбачить в своё удовольствие.
Второй была девочка Росанна. Она стала кардиологом и работала в частной клинике в Милане. Знакомые, узнав, кем работает их дочь, проникались уважением и не скупились на похвалу о том, каких достойных детей они взрастили и воспитали.
Потом были братья-близнецы Вико и Лучано, которых они усыновили уже подростками. Отпетые хулиганы с задержкой речи и лексическим запасом не более двадцати слов. Но и с ними им удалось наладить отношения. И пусть они не закончили университета и работали охранниками в супермаркете — это был большой плюс и великая победа. От прежних беспредельщиков и бунтарей не осталось и следа, а речь стала чёткой и грамотной — такой, какой могут позавидовать даже некоторые политики, выступающие с экрана телевизора.
После близнецов супружеская пара хотела остановиться. Ведь уже и силы, и годы не те, да и внуки уже есть. Переключить заботу хотя бы частично на них — это тоже счастье. А главное, это их внуки, которых воспитывают их дети по их подобию и примеру.
Но позвонили из приюта и попросили помочь девочке. И они не смогли отказаться.
— Ох, задать бы ей ремня, — кипя от негодования и разделяя слова, произнёс Стефано. Седовласый, но всё ещё держащий ровно осанку сухопарый старик. Его антрацитовые глаза излучали еле сдерживаемый гнев. — Как, ну как она могла назвать всю радость его жизни страшной и отвратительной? — его негодованию не было конца, но он был не из тех, кто поднимает руку на ребёнка.
Джиневра в ответ тяжело вздохнула и невольно посмотрелась в зеркало. «Неужели и правда я настолько стала страшной?» И для себя подметила, что, конечно, она не молода, как раньше, но и страшной нисколько не стала. Красота её ничуть не угасла, а, словно хорошее вино, приобрела особую глубину. Морщины, испещрившие лицо, не портили облик — напротив, они казались следами прожитой жизни, полной радостей и испытаний. Взгляд её серебристых глаз остался всё так же ясным и живым.
Выдохнув, произнесла:
— Дорогой, давай наберёмся терпения. Мы не знаем, что ей пришлось пережить в предыдущих семьях. Бедная девочка, родители погибли на её глазах. Как это должно быть тяжело. У неё наверняка осталась глубокая травма.
А про себя подумала: «Ну надо же, как же она умеет задеть за живое. И я даже на миг поверила ей. И как я могла так попасть под её влияние? Не просто с ней придётся. Похоже, я теряю хватку».
И здесь бы ей отступить, но в женщине взыграла профессиональная гордость.
— Не знаю, что там насчёт травмы, но так вести себя в тринадцать лет... Ты не считаешь, что это перебор?
Луч закатного солнца упал на край стола, словно приветствуя жителей этого дома. Но солнце поглотила туча, и он исчез. Женщина смахнула с поверхности последние крошки от трапезы и принялась мыть посуду.
— Попробую завтра провести с ней тест, а там посмотрим, что делать. Да, были у нас с тобой проблемные дети, но Натали — это что-то другое. Она словно бесёнок. Уж и не знаю, смогу ли я в таком возрасте наставить её на путь истинный. Но прежде чем лепить из неё что-то, надо сначала, чтобы она почувствовала и поняла тот факт, что мы на её стороне, что бы ни случилось.
Девочка в свою очередь тоже времени даром не теряла — всё думала и гадала, как лучше поступить. Ей хотелось иметь свой отдельный от всех угол, чтобы никто не мешал и не вторгался в их с Гретой пространство. А эта комната на втором этаже ей очень приглянулась. В её окно можно было даже уловить последние лучи заходящего солнца и видеть, как небо окрашивается розовым перламутром, а облака переливаются от розового до фиолетового. И никто не пытается её толкнуть или пихнуть, пусть и нечаянно, и не лезет с глупыми расспросами. Здесь она может вдоволь наговориться с Гретой о чём только пожелает.
— Послушай, — предложила она тихо. — Может, мы всё-таки попробуем остаться здесь? Мне совсем не хочется обратно в приют. Мне комната нравится, просторная.
— Только мебель отвратительная, — фыркнула Грета. — Меня это раздражает. Я не хочу здесь находиться.
— Хорошо. Я попрошу их поменять эту мебель на другую. И если они не согласятся, то мы покинем этот дом, — немного приуныв, ответила Натали.
— Ты покинешь, — заметила собеседница. — Я-то здесь не живу.
Открыла окно и скинула вниз завязанную к батарее простыню.
— Пока, подружка, — помахала рукой на прощание и спустилась вниз на тротуар. И бодро пошагала по погружённому в сумерки городу.
Ей смотрели вслед полные восторга с примесью лёгкой зависти глаза. Она делает всё, что ей вздумается, и никто ей не указ. А ещё она смелая — может по простыне спуститься со второго этажа. А вот сама Натали боится высоты. Но со временем она преодолеет свой страх. Обязательно преодолеет.
За завтраком девочка озвучила своё желание. Но прежде ей пришлось извиняться.
— Мебель?! — немного задумчиво, но с интересом произнёс Стефано, словно уже что-то решил для себя. В его глазах блеснул огонёк сдержанного восторга. Он кашлянул, прочищая гортань, и взглянул на свою пассию безысходным взглядом, словно говоря: «Это не моя затея, но мне придётся за неё взяться».
— Ладно, ладно, — махнула рукой, сдаваясь, женщина. — Можешь опять запустить свой цех. Только смотри, знай меру, не изнури себя работой.
Мужчина удалился, а через некоторое время принёс и отдал девочке в руки несколько каталогов — как резной, так и простой мебели.
— Вот, просмотри и выбери себе какую хочешь. А я пока цех к работе подготовлю, да станки посмотрю, всё ли в порядке.
Произнёс он как-то нежно, словно речь шла не о бездушном оборудовании, а о ребёнке. Да, было дело. Работал его цех в своё время бесперебойно. Столяр-краснодеревщик, имея в помощниках всего одного напарника, изготавливал мебель по спецзаказам — как люкс, так и элитный сегмент.
Несколько дней подружки листали каталоги и даже успели поспорить, что, где и как должно быть. И наконец выбрали то, что нравилось обеим. А именно — красное дерево с позолотой, близкое к стилю Луи Мажореля, но уже на более современный лад. Мастер закупил нужную фурнитуру и материал, сделал эскиз, а после принялся за работу.
Хотя тест был тревожным и Джиневра крайне пристально и внимательно всматривалась в девочку, пытаясь увидеть проблему, которая ускользала от опытного глаза психолога, она так и не смогла разглядеть то, что её тревожило. Сама же девочка стала более покладистой и уступчивой. Начала много читать и частенько заходить в мини-цех, наблюдая за работой приёмного отца. И мужчина был рад. На фоне изготовления мебели они смогли сблизиться. Глаза уже плохо видели, но руки помнили всё. Изготовив часть элемента мебели, он гордо говорил:
— А ну-ка, дочь, посмотри. Всё ли тут нормально?
И, поймав её довольный взгляд, улыбался в ответ, а потом, подмигнув своему отражению в зеркале, качал головой: мол, знай наших, — и продолжал работу. Он надеялся передать свой опыт детям. Но те не проявили к этому ремеслу интереса. Теперь оставалась надежда только на внуков. Успеет ли? — переживал старик. Старшему из них всего три года, а у него проблемы с сердцем. Но он был не из тех, кто впадает в уныние, поэтому частенько представлял, как его старшенький будет работать в этом цеху и делать всё даже лучше него.
      Мебель была готова через месяц и заменила ту, что стояла в комнате. Девочка ходила, задрав нос, представляя себя принцессой. Теперь-то все в классе будут завидовать её убранству. Она прямо-таки слышала их восхищённые возгласы и вздохи — такой эксклюзив элитного сегмента. И действительно, обстановка в комнате не оставляла равнодушным никого, и Натали это нравилось. Она из раза в раз искала повод и какую-нибудь ненавязчивую причину пригласить к себе в гости кого-то из класса, кто ещё не был у неё, чтобы только насладиться их реакцией.
Вообще она любила внимание. Обожала, когда на неё смотрят не с сожалением и жалостью, а с нескрываемой завистью. Ведь она достойна всего самого лучшего. Поэтому она тянулась ко всему самому дорогому — будь то вещь или блюдо. В джелатерии она просила самую большую и дорогую порцию и не одну, но родители смотрели на неё с удивлением и говорили, что в неё столько не влезет, а если и влезет, то она обязательно заболеет. И, несмотря на все её протесты, брали меньшую порцию.
Это оскорбляло и злило и Натали, и Грету, которая начала называть их скупердяями и постоянно, при возможности, не упускала случая заметить девочке, что родители на ней экономят, омрачая радость от поедания десерта и ношения новой одежды. И подростка стало сильно раздражать то, что они всегда решают за неё, что и за какие деньги покупать. Претензия вместе с ненавистью поселилась в душе, подпитываемая недовольством лучшей подруги. И снова между ними стала расти пропасть неверия и отчуждённости.
Был, правда, случай. В день её рождения они уступили капризу и купили то, что она просила. И очень удивились, когда она не стала есть вторую порцию, сказав, что уже наелась. И правда, столько в неё бы не влезло. Но вторая порция была совсем не для неё — для Греты. Знала об этом лишь Натали.
Но Натали этого факта словно не замечала, и их конфликт разгорался все больше и напряжение между ними нарастало. Она считала так: «Раз вы не считаетесь с моими желаниями, значит, и я вправе поступать наперекор вам».
Девочка забросила учёбу и еле-еле закончила нижнюю ступень средней школы, после чего изъявила желание поступить на курсы программирования и разработки ПО. Но и там с горем пополам продержалась всего полтора года и была отчислена за неуспеваемость. В связи с чем Стефано обратился к своему бывшему клиенту, и по его протекции её взяли на почту оператором отделения. Но и там она проработала недолго, а почувствовав, на её взгляд, лёгкие и большие деньги, уволилась оттуда.
Родители узнали об увольнении случайно. Позвонили на почту — узнать, как дела, — а там ответили, что Натали больше не работает. Сначала Джиневра решила, что это ошибка. Потом — что это недоразумение. А потом позвонила Натали.
— Привет, родная. Ты совсем о нас забыла, в гости не заходишь. А знаешь что? Я пиццу готовлю. Приходи-ка ты сегодня к нам.
Вечером Натали пришла. С порога — тишина. Ни приветствия, ни вопроса, как прошёл день. Только Стефано сидел в кресле с газетой, которая не читалась, и Джиневра на кухне накрывала на стол.
— Натали, — начала Джиневра, вытирая руки о полотенце. — Мы должны знать, где ты работаешь.
— Послушайте, я уже взрослая. Хватит мне докучать.
— Я так и знала, — подлила масла в огонь Грета. — Они не просто так тебя пригласили. Видать, прознали, что на почте ты уже не работаешь. Не давай им спуска, подруга. Я наверх, подожду тебя в твоей комнате. Не могу смотреть на этих гиперопекающих.
— Вы меня своей опекой уже достали. Она вот уже где у меня, — Натали красноречиво провела прямой ладошкой у горла. — Но раз вам так уж очень интересно — скажу. Я нашла работу по душе и нисколько об этом не жалею. Мы отыгрываем мини-спектакли. Для богатых людей. И поверьте мне, там очень неплохо платят. Вам не о чем переживать.
— Официально, — уточнил Стефано, не поднимая глаз от газеты. — Нам важно, чтобы это было официально.
Натали медленно сняла куртку, повесила на крючок у двери. В её движениях не было ни раздражения, ни страха. Только холодная, почти скучающая вежливость.
— Хорошо, — сказала она. — Как-нибудь я вас приглашу на один из них. Посмотрите сами, убедитесь.
— Когда и куда? — Джиневра нахмурилась. В её голове возникли непотребные мысли: никто в здравом уме не станет платить большие деньги за миниатюру, если она не содержит в себе порнографии или насилия. Но дочь говорила спокойно, открыто — и она оставила это мнение при себе. Не стала озвучивать. Не стала мучить её ещё и подозрениями.
— На спектакль. Только не забудьте: там будут очень богатые люди. И они не любят, когда их беспокоят. Поэтому мне надо обсудить всё с руководством, прежде чем вас приглашать. Нужно зарезервировать для вас зрительные места, а это не так-то просто, — на ходу выдумала девушка. — Нет, отчего же! Можно в принципе нанять актёров, арендовать зал-студию и сделать представление именно для них. Ну и зрителям, конечно, придётся заплатить, чтобы изображали из себя важных особ.
Она поднялась по лестнице в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. В голове уже зрел план. Но Грета тут же обрубила эту идею на корню.
— Подруга, да ты с ума сошла! Это же большие траты. А если они начнут пробивать студию по адресу, ты об этом не подумала? Мой совет тебе — избавься от них. И побыстрее.
Натали посидела, немного поразмышляла, взвесила всё за и против и поняла: Грета была права. Нанимать актёров, как изначально хотела она, — глупо. Слишком дорого. Слишком рискованно. Если им понравится, они будут ходить постоянно, и она просто разорится на наёмных зрителях и актёрах. Если нет — подозрения только усилятся.
Но если она приведёт жертву в это воскресенье — а не просто будет присутствовать и петь, — она получит в три раза больше, чем другие. А в данном случае — раз в десять, ведь жертвы-то две. И избавится от них навсегда. От обоих. От их ложной заботы. От их контроля. От их «официально».
Она достала телефон. Набрала сообщение секретным языком. Коротко: «В воскресенье правлю бал».
Отправила. И улыбнулась — на этот раз искренне.
— Ну чего ты там? — позвала Джиневра. — Чай стынет.
Девушка спустилась, не показывая вида, как её здесь всё раздражает. А вот пиццу умяла за обе щеки. Сухо поблагодарила и снова скрылась в своей комнате, которую любила по-настоящему.

        — Натали, ты чудовище! Ты чудовище! — говорила, задыхаясь от негодования, Джиневра, стоя на коленях у истекающего кровью Стефано. — Это твоя благодарность за то, что мы посвятили тебе часть нашей жизни и взрастили тебя как собственную дочь?
Она безошибочно определила её среди людей, скрывающихся под масками и мантиями, и смотрела на неё, пытаясь заглянуть в глаза. Женщина поняла, что это их конец и она не сможет спасти ни себя, ни мужа. Поэтому до последнего держала его за руку, стоя на коленях у алтаря. Она поддерживала его и призывала быть сильным, просила прощения за то, что за всё это время не смогла распознать угрозу. И когда он сжимал руку, реагируя на боль, она крепче сцепляла свою с его, покрывая поцелуями и слезами.
— Скажи, что мы сделали не так, — снова обратилась она к Натали. — Мы ведь тебя любили. Почему ты так поступаешь? Нет, ты не наша дочь. Ты демон, занявший место нашей девочки. Да покарают тебя боги!
Жизнь постепенно уходила из мужчины, и женщина тоже слабела на глазах. И умерли они в одно мгновение. Стефано — от потери крови, а Джиневра — от того, что её сердце разорвалось от горя и переживаний.
А когда всё закончилось, Натали вдруг ощутила на себе тяжёлые взгляды присутствующих. Даже маски не скрыли искажённые гримасой отвращения лица. Чувство крайней неприязни пропитало воздух, делая его плотным и непригодным для дыхания. Им было тошно, противно стоять рядом с ней. Один вдруг произнёс:
— Не желаю видеть тебя в своей группе. Ты слышишь? Ты мне противна и омерзительна.
И все, словно он высказал мысль каждого, поспешили к выходу, обходя её, словно боялись чем-то заразиться от случайного прикосновения. Остался лишь один — Луиджи.
— Может, пояснишь, почему ты с ними так? Это ведь твои родители? — задал он вопрос, не скрывая любопытства.
Он был поражён, но в его взгляде не было ненависти. Он получил удовольствие, мучая жертву, и считал дурным тоном проявлять негативные чувства к тому, кто обеспечил его развлечением. Но для себя он знал: лично он никогда бы не привёл своих родителей — ни приёмных, ни родных. Хотя и от тех, и от других ему крепко доставалось из-за его садистических наклонностей. Он считал себя в этом деле докой и был уверен, что никто не переплюнет его в этом умении, и гордился собой. А тут особь женского пола сделала то, на что у него кишка тонка. Это немного поражало и моментами даже восхищало.
Вышли они вместе и отправились в джелатерию. Заняли дальний столик в углу, в стороне от всех, и там девушка посвятила его в подробности: идею подсказала Грета. Она взяла весомую порцию мороженого и поставила на стол напротив пустующего стула.
Парень, выслушал всю историю и разочарованно заметил, что девушка просто вольтанутая — и это ещё мягко сказано.
— Ты чокнутая, — сказал он, откидываясь на спинку стула и вынимая десертную ложку изо рта — Серьёзно. – помахал ложкой будто утверждая свою мысль,-Я много кого видел, но ты... — он покачал головой и усмехнулся. — Ты вообще без тормозов.
Натали не обиделась. Она привыкла к таким реакциям. Она даже ждала их.
— И что? — спросила она, отправляя в рот порцию мороженого. — Это плохо?
— Это... — он помолчал, подбирая слово. — Особенно. Ты особенная. Я таких не встречал.
Она улыбнулась — одними губами.
— Ты тоже. Мало кто понимает, что такое — идти до конца.
Он зачерпнул ложечкой прохладное мороженное, посмотрел на неё поверх стеклянного стаканчика.
— Слушай. Я тебе одну вещь скажу. Если ты хочешь открыто иметь большие деньги — тебе нужна фирма. Что-то типа отмывочной. Потому что тратить много — это привлекать внимание. Налоговая, знаешь ли, не дремлет.
— Хм,-утвердительно качнула головой собеседница, полностью соглашаясь с изложенным и проглатывая порцию которая таяла во рту. -А у меня кстати уже есть мысль, как поставлять детей. Тихо, без шума. Половину работы я уже сделала.
Он замер. Потом медленно поставил руку с ложкой на стол.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— И что тебя останавливает?
Она впервые за всю беседу отвела взгляд.
— Братья. Они меня теперь ненавидят. После того, что я сделала. В их лицах столько презрения, что... — она замолчала, не договорив.
Луиджи хмыкнул.
— А, вот оно что. — Он наклонился чуть вперед, и на его лице появилась та самая улыбка — хищная, довольная. — Слушай. Если ты возьмёшь меня в долю — я решу твою проблему. В следующее воскресенье. И больше ни одна собака, — он обвёл рукой зал, словно показывая на всё братство, — не посмеет даже зарычать в твою сторону.
Натали смотрела на него. Долго. Потом кивнула.
— Идёт.
Парень поднял руку, подзывая официанта и заказал три коктейля.
- Это надо отметить,- пояснил он.
 Поднял бокал.
— За партнёрство.
Она подняла свой. Они чокнулись. А потом он повернулся к пустому стулу рядом с Натали и поднял бокал снова.
— И за тебя, Грета. Ты ведь тоже здесь.
Для него это несложная игра. И не важно, что он её не видит, главное — её видит его новоиспеченная подруга.
- А и кстати. Чуть не забыл. Скоро обнаружат пропажу твоих родителей и будет очень много вопросов именно к тебе. Так не лучше ли сделать так, что они погибли при несчастном случае? Утонули, например.
- Хорошая мысль,- согласилась Натали, она покачала указательным пальцем около лица и тут же подумала про яхту.
К закрытию заведения они уже разговаривали как стародавние приятели и обменивались остротами в адрес друг друга.
— К чему же мы придём? — спрашивал окружающих Луиджи. — Если будем осуждать и презирать того, кто больше нас на деле, а не на словах любит нашего господина? Мы должны брать с неё пример. И я бы тоже привёл сюда без всяких сомнений своих родителей и отдал бы их без колебания на волю нашему тёмному лорду, будь у меня такая возможность. Но увы… — Он многозначительно помолчал и продолжил. — Поэтому я лишь могу восхищаться той, кто смогла в полной мере отобразить мои желания в действии.
Парень, который высказал вслух своё негодование, был тут же скручен рядом стоящими — ещё не так давно бывшими на его стороне братьями, поспешившими сгладить свою прошлую оплошность. Лидер, понимая свой недогляд и боясь быть разоблачённым в своих мыслях и желании выйти из организации, поспешил перехватить инициативу у Луиджи и тоже с энтузиазмом заявил, что да, брат прав. Но не он один заметил нотки сомнения в своих собратьях. Он, как старший, размышлял над этим всё это время и решал, как поступить с провинившимся.
Народ загудел. Натали стали обступать и хлопать по плечу в знак одобрения, выказывая восхищение, давая понять, что они очень, ну очень поражены и покорены ею. Все, словно сговорившись, вдруг решили: виновный здесь только один — тот, кто высказал своё мнение вслух.
— И вот я думаю, что двадцать ударов хлыстом с него будет достаточно. У кого-то может быть другое мнение?
Но присутствующие одобрительно закивали и единогласно решили, что этого будет достаточно.
Один из братьев спустился вниз и принёс оттуда короткий хлыст, которым понукают лошадей при верховой езде. Брата раздели и положили животом на алтарь. Тот даже не пытался отнекиваться, поражаясь в душе, какая метаморфоза произошла с людьми, и радуясь, что он ещё легко отделался. Плеть вручили Натали. Но та, ударив один раз, поняла, что её удары слишком слабы. А ей хотелось видеть как можно больше - мучений и крови, слышать как можно больше стонов и криков своего обидчика. Ведь это месть. И это её месть. А другие после этого пусть десять раз подумают, прежде чем кидать в её сторону пренебрежительные взгляды.
Поэтому она повернулась к Луиджи и с лёгким поклоном, как дань уважения, протянула плеть ему.
— Я думаю, у моего брата это лучше получится. Я совсем не умею пользоваться этим инструментом.
И лёгкая ухмылка в ожидании красочного зрелища коснулась её лица. Теперь пусть только кто-то ещё попробует вылить на неё свой негатив — она накажет его своим карающим мечом в лице своего поклонника.
И представление началось. Но удовольствие от этого зрелища получали лишь двое, точнее трое: Натали, Грета и Луиджи. Даже Альберто в этот момент был не в своей тарелке и всячески пытался скрыть смущение. Ведь до этого момента он был на стороне этого парня, а теперь его незавидная участь немного пугала. Ему казалось, что все вокруг замечают его состояние, и это только усиливало неловкость. Его движения стали дёргаными, он то и дело поглядывал на часы, теребя край мантии. Ему хотелось уйти и как можно быстрее, сославшись на неотложное дело или плохое самочувствие, но страх оказаться следующим на алтаре заставлял оставаться на месте и петь песнопение вместе со всеми.
Мысль, что теперь могут потребовать привести для жертвы родных, сводила его с ума. Нет, ему нравилось приносить жертвы и мучить других — это доставляло ему какую-то дикую радость и наслаждение. Но то чужие для него люди, к ним он не испытывает ни любви, ни жалости. А вот родители — совсем другое дело. За них он готов убить самого бога. До него наконец дошло, в какую яму он угодил.
Луиджи легко рассуждать — его родители уже на том свете, ему некем жертвовать. Так зачем же подставлять других? Они же с недавних пор являются приятелями. Неужели он испытает ту же радость, замучив до смерти и его родителей?
Его тревожные мысли развеял голос лидера.
— Мы сейчас не призываем вас приводить сюда своих близких. Но непочтительное отношение и осуждение тех, кто это сделал, считается неприемлемым в этом братстве. Здесь каждый может выказать свою любовь Сатане тем способом, каким считает нужным. И мы должны лишь порадоваться за такого члена нашего общества.
        Альберто оторвался от мыслей и понял, что экзекуция уже закончена. Их брат, жмурясь от боли, надел одежду, которая тут же пропиталась кровью. Он поспешил вниз за более плотным куском ткани и бинтами, пытаясь хоть как-то загладить свою вину по безучастию к этому случаю. Можно было попробовать хотя бы уменьшить количество ударов до пяти или хотя бы десяти, приведя некоторые аргументы. Но на тот момент красноречие покинуло его, и голову занимали другие мысли, а эти пришли только теперь, с некоторым запозданием. И чтобы как-то успокоить совесть, он решил перебинтовать раны пострадавшему.
Позже принялись уже за настоящее жертвоприношение, происходящее по привычному для всех ритуалу. Воздух наполнился ароматом благовоний, а приглушённый свет от мерцающих свечей создал таинственную атмосферу. Красный свет от лампы наполнил помещение мистикой. Его багровые отблески играли на масках участников ритуала, создавая причудливые тени и искажая черты.
Пронизывая воздух зловещим оттенком страха, ужаса и боли, неминуемой кончины кого-то и потери чего-то неосязаемого, но очень важного.

В комнате ниже этажом, в кресле, в расслабленном состоянии сидел человек. Он безмятежно смотрел на древний кубок на столе, который наполнялся свежей кровью. Вот она — власть над людьми. Не нужно никуда ходить — всё принесут и дадут сами.
Он вспоминал тот случай, когда впервые в его руках оказался этот антикварный раритет и в предвкушении вкусного обеда выпустил клыки. Да, было время. Выживать приходилось очень тяжело. Он часто голодал и был на грани смерти от ран, нанесённых разъярённой толпой. Именно тогда, ещё три тысячи лет назад, на последнем издыхании заполз в руины какого-то храма. Его преследователи даже не догадались обыскать то место, искренне полагая, что такое чудовище, как он, просто не в состоянии находиться пусть и в когда-то, но священном месте. Но там, где не осталось бога, там уже и не сохранилось святости. Да и сам храм, как оказалось, не был святым — в нём молились Апофису. Но откуда это было знать его преследователям.
И он уполз глубже под развалины, где пытался дышать полной грудью, залечивая раны. Поедая крыс, возвращал своей обгоревшей вместе с мясом коже прежний вид, а с этим возвращались его пусть и не титанические, но человеческие силы. Там, в одном из проходов, он и обнаружил этот кубок из чистого золота.
Но прогресс не стоял на месте. С современными защитными кремами, линзами и очками у него появилась возможность появляться на людях и днём, надев на голову широкополую шляпу. К тому же за эти три тысячи лет он стал владельцем крупных предприятий и корпораций по всему миру. Деньги текли рекой, и теперь он мог, сидя за столиком в кафе, просто потягивать крепкий кофе и наблюдать за людьми. С некоторыми даже заводил разговор о науке или искусстве, поражая оппонентов своими знаниями. Имел несколько десятков имён и фамилий. Позволял себе иногда, ради развлечения, заказать одного из собеседников.
И безошибочно определял того, кто, разбившись в лепёшку, приводил ему этот «обед». Таковы люди — они жадны и алчны, а ещё ленивы и безжалостны. У каждого есть свои рычаги воздействия и цена. И самое главное здесь — заиметь себе в услужении парочку фанатов с садистическими наклонностями, таких как Луиджи и Альберто. Они всё сделают за тебя и будут пристально следить за окружением и рьяно выявлять ненадёжных. Как лидеры они очень горячи и безрассудны, а вот как инструмент воздействия на самих лидеров подходили идеально. Они сами, не понимая того, были примером для других собратьев и поддерживали моральный дух организации.
Но и они не должны были владеть всей информацией, поэтому участники кровопролития совершенно не знали и не понимали, куда деваются трупы. Некоторые из них поначалу задумывались, но со временем даже переставали думать об этом. А это придавало организации мистики и чувство безнаказанности за убийство — по причине исчезновения тел без всякого следа.
Больше всего ценились такие люди, как Уго. Немного озлобленные на окружающих и абсолютно никому не нужные, с диагнозом, узнав о котором их переставали принимать всерьёз. Такими управлять легко, и они верны как собаки, если проявить к ним доброту и заботу, считаясь с некоторыми их желаниями. Ввести в заблуждение таких тоже не составляет труда. Вот они — очень важный винтик этого механизма, который оберегался с особой осторожностью. И каждому из членов общества было строжайше запрещено выказывать к нему неуважение. Приходившие в его дом братья кланялись ему как господину, если вдруг он не успевал покинуть своё жилище до их прихода. Это льстило парню, в это время он чувствовал себя очень важным и весомым человеком.

         Натали радовалась — ей удалось завершить вторую половину своего замысла. Она нашла компромат на педагога и сделала предложение: либо скандал и, возможно, тюрьма, либо деньги и защита. Ей очень хотелось порадовать своего друга. Они приведут на жертвоприношение девочку одиннадцати лет из приёмной общины. Которой уже заранее врач за умеренную плату выписал справку о смерти, а педагог за такую же невеликую плату подобрала ребёнка, родители которой не смогут даже быть на похоронах. Соответственно, Натали оставалась в большом плюсе. И раз уж Луиджи напросился в компаньоны, она надеялась, что он разделит с ней эти расходы. Ведь педагог пообещала сообщать, если появится в их заведении ребёнок с подобной историей. А это значит, что им не надо рыскать по улице и искать жертв — им позвонят и устроят всё за них. А они смогут делать вид, что занимаются честным бизнесом, продавая друг другу предметы искусства за большие деньги, которые по большому счёту они делали сами. Сложно ли вообще нанести на холст три-четыре мазка чёрного или красного цвета, отдавшись абстрактному настроению? А провести скромную церемонию похорон в закрытом гробу — так вообще не составляет никаких проблем.
Но Луиджи не отвечал, поэтому поедание мороженого никак не приносило так ожидаемого наслаждения. Она снова набрала его номер, но он опять оказался вне сети. Раздражение обуревало её, и она нервно стучала пальцами по столу. Размышляя над тем, стоит ли уже уйти или ещё подождать. На её тяжёлые вздохи стали обращать внимание посетители. Один из них поинтересовался, не случилось ли чего, но та, выражая недовольство, отмахнулась.
Раздался телефонный звонок, и девушка, повеселев, взяла трубку и, печально вздохнув, ответила:
— А это ты.
На проводе был Альберто. Он сообщил, что уже неделю не может дозвониться до друга, и поинтересовался, не владеет ли она какой-нибудь информацией. А девушку в этот момент пронзила мысль, что с ним мог кто-то разделаться из их братства. Они все как один ненавидят её, а вот Луиджи наоборот заступился, предав критике такое отношение. Их диалог затянулся, и Натали решила, что в организации, замешанной на крови и жестокости, у неё обязательно должен быть хоть один друг с сильным плечом, на которого можно положиться. И тут же пригласила того на встречу для обсуждения серьёзного дела.
Встречу назначила в близлежащем парке. И, сидя на лавочке вдали от прохожих, предложила работать в тандеме и заменить в сделке Луиджи. Альберто, не скрывая радости, согласился. Они долго ещё общались, не торопясь покидать оазис комфорта и прохлады в этот полуденный зной. И под конец общения расстались уже пусть и не как друзья, но как вполне себе хорошие знакомцы — понимающие и принимающие друг друга без лишнего холода и чванства.
Оказалось, что у них даже есть общие темы для общения, и они друг от друга могут почерпнуть что-то полезное. Вот, например, Натали хорошо разбирается в дизайне интерьера и прекрасно подбирает элементы убранства для любого помещения. Плюс увлечена живописью, хоть и абстрактной. Вполне себе интересная девушка, хоть и немного странная.
Сам Альберто любил пейзажи, без людей — они умиротворяли его. Он, частенько нарисовав тот или иной пейзаж, всегда представлял себя в том или другом уголке своего шедевра. Вот он стоит на краю обрыва, вдыхая солёный ветер, расставив руки в стороны как крылья, и вдруг, как птица, уже летит навстречу солнцу, и ветер обдаёт его лицо прохладой. Или идёт по узкой тропинке среди золотистых колосьев, слушая шелест травы. А вот он уже сидит на берегу озера, слушает плеск волн и чувствует, как уходит вся суета. Было интересно путешествовать по собственным картинам. В них он никогда не слышал грубых окриков и уж тем более упрёков и понуканий, а воздух был наполнен тишиной — такой густой и тёплой, что хотелось остаться в ней навсегда.
Вся его стена от пола до потолка была увешана его же картинами, и каждая — с собственным миром. Но интерьер бил по глазам, ибо выделялся на этом фоне коричневым пятном и совсем не подходил этому помещению. А вот Натали, лишь взглянув на фотографии его комнаты, сумела подобрать такой цвет, который гармонировал с его полотнами и, как казалось, был их частью. Она распознала едва заметные оттенки зелени в его пейзажах, уловила глубину синего в закатах — и предложила приглушённый серо-зелёный. Обработала в фотошопе — и вуаля. Теперь ни стена, ни мебель не спорила с холстами, а наоборот, словно поддерживала их, создавая единое целое. Теперь и его комната стала волшебным миром, попав в который можно было без переходов переноситься в те прекрасные уголки, что влекли всё его нутро.
В благодарность, в одну из ночей Альберто пробрался на пирс и в журнале учета, задним числом подделывая почерк, здесь же лежащей ручкой указал время отбытия яхты «ALBA». Отшвартовал судно на тихой скорости и отправился прочь от берега. Звёзды светили холодным и безразличным светом, оставаясь немыми свидетелями его преступления, и лишь волны тихим всплеском пытались осудить. Но Альберто было всё равно. Он отплыл на приличное расстояние, спустился в трюм и пробил в днище дыру. Так небольшое судно затонет, и не останется лишних вопросов о том, как пропали старики. Пересел на спасательную лодку и поплыл к берегу городского пляжа. И, оказавшись на нужном ему расстоянии, покинул лодку в надежде, что течение сделает своё дело и унесёт её подальше от этих берегов.


      Алонзо несколько дней кряду не мог дозвониться до родителей и очень забеспокоился. Он мерил шагами комнату, то и дело бросая взгляд на экран телефона, словно тот вот-вот вспыхнет долгожданным вызовом. В голове копошились мрачные мысли с неприятными сюжетами: авария, внезапная болезнь, что-то такое, о чём он даже боялся подумать. Тогда он набрал Натали как члена семьи, который живёт неподалёку.
— Алонзо. Привет. Что-то случилось? — произнесла девушка безразличным и холодным голосом.
— Натали, сестрёнка, я до родителей не могу дозвониться. Ты не в курсе, что с ними?
— Ой, брат, нет. Ты же знаешь, мы не в ладах. Я давно уже у них не была, и, поверь, даже нет никакого желания. Мы чужие люди.
Мужчина поморщился. Какая же она всё-таки неприятная, а ещё и неблагодарная. Он хотел попросить её проведать стариков, но передумал. Она совсем не разделяла его тревог. И он, бросив всё, взял ключи и отправился на автостоянку. От Бари до Палермо он доберётся за семь или восемь часов.
Мужчину радовало лишь одно: у него сейчас отпуск. Были планы провести его с детьми и женой, посещая разные мероприятия. Но что делать — придётся теперь подкорректировать часть из них. Дети поймут и не обидятся. Он объяснит им, что роднее и дороже родителей нет ничего.
Мужчина выехал со стоянки и влился в поток машин. Солнце клонилось к закату, окрашивая улицы в тёплые, медовые тона, но человек за рулём почти не замечал красоты вокруг. Его мысли были уже там, в Палермо, рядом с теми, о ком он так сильно переживал. Дорога отвлекла от нехороших мыслей, и Алонзо немного успокоился. Он был не из тех, кто поддаётся панике, и привык действовать. Даже в критических ситуациях он всегда прорабатывал план действий и находил порой нестандартное решение. Поэтому сейчас он крутил руль и внимательно смотрел на дорогу.
Дом встретил мужчину пустотой — тягучей и неприятной, и он почувствовал неладное. Тогда он пошёл к соседям. Сначала к синьору Скарпа, который каждое утро выгуливал пса по той же дорожке, что и ходили старики. Тот лишь развёл руками:
— Не видел их уже больше недели, наверное. Думал, уехали к внукам.
Потом к синьоре Мартине, что жила напротив и замечала каждую мелочь. Она вспомнила, что видела, как старики выходили, возможно, в магазин, но обратно не вернулись. И это было ещё в воскресенье. Она не придала этому значения, полагая, что они остановились у Натали.
Алонзо понял, что надо заявлять в полицию.
На пирсе диспетчер, мужчина уже преклонных лет, сообщил некоторую странность. Он не помнит, чтобы супружеская чета подходила к нему, но в журнале стоит время их отплытия и роспись самого Стефано. А самое главное — он вроде как помнит, но не очень уверен в этом, что когда он уходил вечером домой, то в тот день яхта стояла на месте.
— Вы меня извините, — со вздохом произнёс он, — чего-то меня совсем память подводить стала.
Пустую спасательную шлюпку от яхты через три месяца обнаружили у берегов Мавритании, в связи с чем сделали неутешительный прогноз, что чета Марино утонула. И хотя в Италии не бывает зимы, в сердце их сына поселилась стужа, и он чувствовал, как по коже гуляет холод утраты.
Алонзо устроил похороны. В отсутствие тел он похоронил любимые вещи своих родителей и плакал как маленький ребёнок, когда гробы с их вещами опускали в могилу. Росанна утешала брата как могла — она обнимала его, пытаясь поддержать, и сама ревела в его рубаху громче него. Близнецы тоже обнимали друг друга и крепкие парни не стыдились слёз.
Не разделяла их боли лишь Натали, которая смотрела на всё безразличным и безучастным взглядом. Выглядело так, словно она проходила мимо и неожиданно для себя попала на церемонию похорон и, чтобы не показаться грубой, остановилась посмотреть…

         Натали сидела напротив Алонзо за столиком у окна в джелатерии и поедала большую порцию мороженого, так услужливо купленную мужчиной. Это было её любимое место. Отсюда можно было видеть, как полуденное солнце стирает и поглощает тени, размазывая их по земле, словно они уже часть чего-то ненужного. Они становились всё короче и короче, а потом, забившись в агонии, исчезали и переставали существовать — словно жертвы на их алтаре. Это было величественное зрелище.
«Да, люди — это тени жизни, и в моей власти сделать так, чтобы они исчезли, — сделала для себя вывод Натали. — А я — вот это полуденное солнце, великое и беспощадное».
Занятая своими мыслями, она словно забыла про брата, сидящего напротив. Мужчина протянул руку и положил поверх её, пытаясь установить близкие отношения, и невольно вернул её в реальность. Девушка скорчила гримасу и, высвобождая руку, произнесла:
— Вот давай только без этого. Не люблю телячьи нежности.
Алонзо неловко кашлянул и перевёл взгляд на свою порцию мороженого.
— Сестрёнка, — начал было он своё обращение, но и тут бестактная Натали его перебила.
— Никакие мы не брат и не сестра, хоть и выросли в одном доме. Но ты же не маленький, сам всё понимаешь. В общем, я не жажду быть вам родственницей. И буду очень признательна, если вы меня избавите от этого и перестанете названивать, интересоваться, как у меня дела, и приглашать в гости. Мы — чу-жи-е, — закончила она по слогам для большего понимания.
— Ну как бы то ни было и как бы ты ни думала, но ты тоже есть в завещании родителей на наследство, — перешёл к делу теперь уже не родственник, еле сдерживая раздражение.
— Оу-у-у, — протянула девушка. — А вот это уже интересно. — И, не скрывая радости, полюбопытствовала: — И что же мне полагается?
— То же, что и всем: одна пятая доля от их имущества.
— А, ну то есть сумма не оговорена. А это значит, чем дороже продадим, тем больше будет доля, — оживилась Натали.
Мужчина нахмурился и бросил недовольный взгляд на собеседницу. Ей словно было всё равно на то, что родителей больше нет, и это обстоятельство её ничуть не печалит. В голове начинала зарождаться мысль, что она знает больше чем говорит и может даже причастна к исчезновению родителей. Но как это доказать?! Сейчас это выяснять не лучший вариант.
— Мы не хотим продавать дом. Он останется как память для нас всех. Но ты получишь свою долю. Вот: — Мужчина достал бумагу с оценкой дома, заполненную самим оценщиком, и протянул Натали. — Ознакомься.
Девушка прочитала и недовольно забарабанила пальцами.
— Если устроить аукцион, то его можно продать дороже, — заключила она. — Плюс мебель — можно сказать, раритет — тоже немало стоит.
— Можно, — согласился мужчина. — Но на эту сделку нужно согласие всех наследников. А Вико, Лучано и Росанна тоже против продажи они не хотят, что бы дом достался постороним людям. Поэтому тебе придётся забрать свою долю и забыть и про дом, и про нас всех, раз уж ты считаешь нас чужими людьми.
— Тогда мне нужна ровно половина от стоимости. Иначе я не согласна и буду через суд требовать продать недвижимость на аукционе.
Мужчина не стал спорить и на следующий день у нотариуса передал ей ту сумму, о которой они договорились. Натали удовлетворённо кивнула, свернула бумаги и сунула их в сумку. Она и не ожидала, что на недвижимости стариков сможет заработать столько денег и рассчитывала лишь на пятую её часть. Но раз кому-то из членов семьи этот дом дорог, то почему бы не воспользоваться моментом, мало ли что старпёры экономили на ней. Теперь у неё есть всё, чтобы жить той жизнью, о которой она мечтала. Без контроля, без упрёков, без этих вечных «ты должна», «мы для тебя стараемся» и «куда ты столько тратишь». Она больше никогда не будет никому обязана. А старики... что ж, они получили то, что заслужили. Своей смертью они оплатили её свободу. И это было самое лучшее, что они когда-либо для неё сделали. После нотариуса они разошлись в разные стороны с твёрдым намерением забыть про существование друг друга.

      Близнецы, узнав, что Алонзо решил продолжить дело отца, зааплодировали, громко хлопая в ладоши, и отказались от своей доли в пользу него, взяв с него обещание, что он сохранит небольшой сад на заднем дворе в таком же состоянии, как его создали родители, и ничего не будет там менять. Они любили этот внутренний сад. С ним у них было множество весёлых воспоминаний. Именно в нём они проводили то счастливое и незабываемое время — шкодничали и проказничали, иногда помогали родителям, а порой просто отдыхали и мечтали. Именно здесь они смогли найти в себе гармонию и тягу к знаниям. Штудировали энциклопедию о насекомых, по рисункам определяли, как называется тот или иной жук, пойманный ими в саду, и незаметно для себя стали более общительными. Да, тот сад был оазисом счастья для детей, до этого целыми сутками проводившими в полутемной комнате, куда их запирали родители, плотно подсевшие на героин, и время от времени бросали им кусок хлеба, чтобы они не померли с голода. Именно в этом доме они ощутили себя кому-то нужными и, лёжа в гамаке, растянутом между двумя яблонями, смотрели на небо и представляли себя птицами.
Вико вытянул вперёд руку и сквозь растопыренную пятерню пытался разглядеть небо с плывущими по нему облаками, как вдруг на руку ему села божья коровка.
— Ого! — восторженно воскликнул он. — Лучано, смотри какая красота!
Лучано повернул голову и тоже восторженно вскрикнул:
— Ого! А эта-то, посмотри, не как вчерашняя жёлтая — эта красная с чёрными точками! Давай посмотрим, чем она питается.
Он энергично начал листать энциклопедию, вчитался, а потом изрёк:
— Эта хищник. Тлей питается. Давай её на листья яблони посадим — пусть она там всю тлю разгонит.
Мальчишки засмеялись и бросились осматривать листья яблони. А пока они искали пожухлые, покрытые тлёй листья, божья коровка улетела — и была такова.
— Эх, видно, не по нутру ей наша яблонька, — вздохнул Вико.
— Да просто на ней тли нет, — подытожил Лучано. — Вот она и улетела.
— О, идея! А давай мы где-нибудь в городе найдём тлю и принесём её сюда. А потом и божью коровку посадим — ей здесь точно понравится.
Сказано — сделано. Полдня мальчишки лазали по городским насаждениям и пропустили даже обед, но нашли то, что искали, и довольные собой отправились домой.
А на другой день Стефано ходил с пульверизатором и опрыскивал яблони, удивляясь, откуда на их листьях появилась тля.
А мальчишки, поняв, что они очень сильно напортачили, делали вид, что усердно помогают. Вико таскал воду, Лучано тщательно размешивал раствор, и оба старательно отводили глаза, стоило Стефано приблизиться. Они даже не переглядывались — боялись, что если встретятся взглядами, то не удержатся от смеха и тут же во всём сознаются.
Стефано же ходил между яблонями, хмурился, рассматривал скрученные листья и качал головой.
— Странно, — бормотал он себе под нос. — Вчера ничего не было. Откуда она взялась? Словно с неба упала.
Вико и Лучано переглянулись — на этот раз не выдержали — и одновременно прыснули, спрятав лица в ладонях.
— Вы чего там? — обернулся Стефано.
— Ничего, пап, — хором ответили они, вытирая глаза. — Просто... пыльца. Аллергия.
Стефано посмотрел на них с подозрением, но ничего не сказал. Только вздохнул, поправил шляпу и продолжил опрыскивать листья. А мальчишки, тихо давясь смехом, снова принялись за работу — с таким старанием, будто от неё зависела их жизнь.
Сейчас, взрослыми, они понимали: Стефано знал, кто стоит за появлением тли. И не ждал от них признания. Он молча отматывал поражённый тлёй лист кипариса от листа яблони — того самого, что Лучано примотал ниткой, выдранной из шорт Вико. А сам пристально вглядывался в них — не в листья, а в глаза. Проверял: поняли или нет. И, очевидно, заметил, что поняли. Поэтому и не стал ругаться, не стал наказывать. Просто привлёк их к уничтожению этой тли.
Таких воспоминаний у них было много. Любили они почудить — этим и дорог был им этот сад. Здесь они чувствовали себя кому- то нужными и с азартом что- то придумывали.

         Алонзо уже давно подумывал сменить профессию и осесть в тихой гавани. Морской романтикой он переболел и устал от длинных рейсов, длящихся по полгода, а то и больше, в течение которых он не видит семьи. Дочка, можно сказать, выросла без него, а теперь также растёт и его сын. И незаметно для себя он вдруг сделал вывод, что ремесло отца ему отлично бы подошло. Небольшие навыки у него есть, да и батя всегда подскажет, если возникнут трудности.
Он уже проработал некоторый дизайн мебели премиум-класса и не хотел на этом останавливаться. Позвонил родителям, чтобы обсудить идею, но те были недоступны. Тогда он не придал этому значения, подумал, что у них обоих разрядились телефоны. Но когда на следующий день результат был таким же, он забеспокоился.
Теперь его мечтой стало проработать линейку мебели от Марино. Такую, например: спальня «Стефано», кухня и детская «Джиневра».
«Стефано» виделась ему в глубоких, приглушённых оттенках, с плавными линиями и резьбой, напоминающей складки тяжёлой ткани. Он представлял, как в такой спальне вечерняя заря ложится на изголовье кровати, а тени мягко скользят по фасадам шкафов — спокойные, обволакивающие, словно обещание тишины.
Кухня «Джиневра» рождалась в его воображении совсем другой: светлой, открытой, с тёплым деревом и латунными деталями, которые будут поблескивать в свете подвесных ламп. Ему хотелось, чтобы здесь всё располагало к неспешным разговорам и смеху, чтобы даже простая чашка кофе становилась маленьким ритуалом и семейным счастьем. А детская в той же стилистике — с округлыми углами, пастельными тонами и секретными ящичками-тайниками, в которых дети прячут свои сокровища. А в этих ящичках тайниках можно расположить небольшие шкатулки в виде сундуков, которыми пользовались в свое время пираты.
Для этого он уже нашёл молодого, перспективного и креативного технического дизайнера. Пусть пока и без опыта, но у него есть нужное видение. Но его работа всё равно будет стоить денег, и закупка материала тоже. Хотя накопления есть, их надолго не хватит. Нужно было как можно быстрее запускать в работу цех. Поэтому помощь близнецов в виде отказа от своей доли очень помогла, и он был им очень благодарен, как и Росанне. Та хоть и не отказалась от своей доли, но взяла только половину причитающихся ей денег, остальную часть оставила на развитие его производства. С тем условием, что, если удастся раскрутить дело — в чём она не сомневалась, — он возьмёт её в долю, процента на четыре от дохода. Она же в свою очередь возьмёт на себя часть работы по реализации мебели в Милане. Плюс сможет договориться с фабрикой по производству мебели, чтобы запустить его наработки в массовое производство, если он конечно сможет создать что-то уникальное для среднего класса.
Условия были очень приемлемые. Свой торговый представитель в крупном городе — это всегда очень удобно, и Алонзо согласился. Он уже было подумал, что ему не придётся даже брать кредит с таким количеством наличных на руках. Но жадность Натали спутала все карты. Однако мужчина не унывал. Главное — дом родителей. Именно родителей, а не приёмных родителей, ибо при достижении совершеннолетия он взял себе их фамилию. Так вот, дом родителей теперь его, и память о них останется с ним навеки. Осталось теперь найти в напарники толкового краснодеревщика, и фамилия Марино прогремит на весь мир.

Луиза спешила домой, решив сделать любимому сюрприз. Для этого она отпросилась пораньше. Сегодня годовщина их знакомства — Диего уже наверняка что-то приготовил, и она не должна остаться в стороне. Женщина накупила лакомств, чтобы отметить как следует, и, напевая под нос любимую мелодию, зашла в лифт.
Нажала на нужный этаж и затихла в ожидании. Лифт поднял её на третий этаж и остановился, открывая двери. И Луиза почувствовала, как обрушился мир её счастливой идиллии. Диего на площадке крепко целовал в засос какую-то совсем ещё юную девицу.
Еле оторвался от губ и, подняв глаза, вдруг увидел её. На мгновение опешил — страх и растерянность промелькнули у него в глазах. Но он быстро взял себя в руки и вернул привычную уверенность.
— Дорогая, — проговорил он, — это не то, что ты подумала. Это моя двоюродная сестрёнка, пришла помочь мне с приготовлениями. И она уже уходит. Пока, Катрин, — помахал он рукой, втолкнул девушку в лифт и нажал на кнопку.
— Здравствуйте, — проговорила та дружелюбно, но во взгляде просквозила неприязнь и ревность.
— Здравствуйте, — едва успела ответить Луиза, но двери лифта уже захлопнулись, и он повёз предмет её тревожных мыслей вниз.
Мужчина извивался как уж. Он торопливо чмокнул свою пассию в щёку, взял из рук покупки и открыл двери.
— Готовили тебе сюрприз, думал успеем и не придётся ничего объяснять. Но ты, я смотрю, сегодня решила прийти пораньше. Катрин чудо как готовит, вот я и решил, что она сможет помочь. Я как-нибудь познакомлю вас поближе.
Женщина сняла плащ и прошла следом на кухню. Бросила взгляд на стол и поняла, что все блюда из ресторана и доставлены сравнительно недавно, а значит, всё, что ей сейчас озвучили, — наглая и бесцеремонная ложь. На краю стола даже лежал клочок обёрточной бумаги, от которого её благоверный в спешке забыл избавиться. Она скомкала и бросила его в мусорное ведро, избавив свои уши от очередного потока лжи.
Сегодня будет праздник. И это будет её праздник. Праздник прозрения. Триумф истины над маской притворства. Ведь сестёр не целуют поцелуем, полным страсти, до умопомрачения. Их целуют крепким, но коротким обрывистым поцелуем, который сравним с короткой вспышкой фейерверка или лёгким прикосновением крыла бабочки — едва уловимым, нежным, но лишённым страсти.
Ей уже стало очевидно, что она не одна в его сердце и он не любит её так, как любит ту, что только что ушла. Но зачем он лжёт и продолжает эти отношения? И почему он приводит её в её дом? И как давно он это делает? Неужели после того, как они поженятся, он будет поступать так же?
Она была не из тех, кто закатывает скандалы, выясняя отношения, но для себя решила прояснить всё. А пока сделала вид, что очень, ну очень ему поверила. Род Дюпон очень благороден и никогда не марает себя мелкими склоками и ссорами. Они не относятся к аристократам, но как истинные аристократы решают вопросы без шума и сплетен, сохраняя достоинство в любой ситуации. Она была воспитана так с детства, вбирая в себя вековые традиции своей семьи.
Мужчина принёс фужеры с шампанским, кинул в её сторону тревожный взгляд и, увидев её спокойное лицо, облегчённо выдохнул.
«Эта курица настолько в меня влюблена, что не видит дальше своего носа», — подумал он, испытывая в глубине себя большую гордость за свою сообразительность.
Они пили шампанское, поедали закуски и непринуждённо обменивались шутками, словно вовсе не было никакого напряжения, висевшего в воздухе. За окном начался дождь. Крупные струйки воды потекли по стеклу неудержимыми слезами, которыми хотелось плакать женщине, но она держалась из последних сил, изображая беспечный вид. Небо громыхало, словно с кем-то скандалило, доказывая свою правоту, и Луиза представила, что это её слова боли и грусти сейчас летят белыми птицами прочь от стен комнаты — через приоткрытое окно, над городом, к океану, где их никто не сможет перехватить или исказить.
«Зачем ты мне врёшь? Зачем ты мне врёшь?» — кричала её душа отголосками грозового эха.
К концу пиршества Луиза, сославшись на занятость в работе и нехватку времени, сопроводила ухажёра восвояси, а утром вызвала службу и установила в доме скрытые видеокамеры. Теперь, будучи даже на работе, она сможет увидеть, что творится у неё дома в реальном времени. Если её догадка подтвердится, она сможет перешагнуть через всё, что было, и обрубить все концы, связывающие их, как бы больно и тяжело ей ни было.
Уж лучше так, чем всю жизнь жить в подозрениях и недоверии. Ей нужен тот, кто разделит с ней этот мир поровну, все радости и горести ровно пополам. Тот, на кого она сможет положиться, тот, кому она будет доверять. Тот, чья верность не померкнет со временем, чьё сердце будет гореть таким же любовным огнём, как её, а рука всегда будет рядом. Тот, кто станет надёжным партнёром во всех смыслах этого словосочетания — день за днём, год за годом будет создавать вместе с ней их собственный, особенный мир. Где каждый поддерживает другого и делится не только счастьем, но и силами, и энергией в минуты усталости.

— Милый, ну сколько ты ещё будешь возиться с этой стервой? — спросила Катрин, потягивая коктейль, лёжа в постели Луизы, и показательно надула губы, показывая всем нутром своё недовольство.
— Потерпи, мой котёнок. Осталось совсем чуть-чуть, поверь мне.
Мужчина отпил из своего бокала и чмокнул девушку в щёку.
— Через месяц у нас свадьба, а ещё через два или три она унаследует компанию бабушки. И эта дурочка, представь, не удосужилась даже обсудить брачный контракт. А значит, при разводе я получу ровно пятьдесят процентов от стоимости этой компании. Не зря же я столько сил приложил, чтобы покорить её сердце. Ты знаешь, сколько у неё было ухажёров? Я их всех затмил, теперь она кроме меня никого больше не замечает.
Мужчина не стал вдаваться в подробности, как он из кожи вон лез, чтобы узнать её предпочтения, покупал цветы большими букетами. Платил официантам, чтобы те перечислили блюда, которые она заказывала, и изрядно на это потратился. Но это сторицей окупится, когда он достигнет своей цели. Но чем ближе он приближался к так нужному ему результату, тем нетерпимее становилась Катрин. Она проявляла ревность — жгучую и неуправляемую, совсем забывая об уговоре, ставя под угрозу его, а теперь уже и их план.
— Не забывай, что твоё сердце должно биться только для меня, — требовательно заметила любимая.
— Конечно, милая. Вот послушай, — Диего поднёс её руку к своей груди и прижал как можно сильнее. — Чувствуешь? Скоро мы с тобой разбогатеем, нам не придётся пахать от зари до темна. Мы будем сами себе хозяева.
— Не понимаю, — не унималась девушка. — Как ты можешь с ней делить постель?!
— Дорогая, я всё это время думаю только о тебе. Хватит дуться.
Мужчина притянул недовольную Катрин к себе и покрыл страстным поцелуем, отставляя в сторону бокал. Их тела сплелись воедино, и слова стали не важны — был только жар кожи, сбившееся дыхание и бешеный ритм сердец. Он взял её уверенно, властно, не оставляя места сомнениям, и внутри неё вспыхнули тысячи звёзд, разрываясь на части в ослепительном блеске.
Девушка умиротворённо потянулась — всё её тело ещё не отпускало чувство наслаждения.
— А давай ещё заберём у неё эту квартиру, — предложила она. — А то я с ума сойду, понимая, что она живёт в жилище, в котором сохранились следы нашей с тобой любви.
— Заберём, заберём, — пообещал мужчина, вполне осознавая, что это скорее всего будет невозможно. Но ему не хотелось злить любимую, и он ласково, с некоторой задумчивостью погладил её волосы.
— А ты точно уверен, что её бабушка отдаст ей компанию, а не кому-то ещё?
— А больше и некому. Сын её, отец Луизы, погиб вместе с женой при крушении поезда. Тогда много людей пострадало.
Мужчина поведал, как стал свидетелем разговора своего отца со школьным приятелем, который как раз работал в этой компании. Бабушка после трагедии переключила всё внимание на подготовку внучки к столь важному посту и, понимая, что не успеет передать ей в столь короткие сроки весь свой опыт, решила действовать неординарно. Она сняла её с управленческой должности и на некоторое время определила в отдел аналитики, считая, что если Луиза досконально изучит предприятие изнутри, то уже не станет жертвой хитрых, недобросовестных и изворотливых сотрудников. И будет быстро определять то русло, в котором нужно двигаться, и выявлять проблемы на начальной их стадии.
По истечении года переправила её в отдел разработки, а на завершающем этапе вообще загрузила работой по направлению системного администратора. И надо сказать, такой метод очень помог самой Луизе — ближе изучить личные качества каждого сотрудника, отметить для себя самых сметливых, старательных и ответственных, тех, на кого в дальнейшем она сможет положиться не по протекции кого-то, а основываясь на свои знания об этих людях. Срок её ознакомления с компанией изнутри подходил к концу, и в скором времени она станет сначала заместителем председателя директоров, а потом займёт пост и председателя совета директоров. В этот момент бабушка отойдёт от дел, полностью отдав рычаги правления своей единственной внучке.
Когда Диего услышал, а правильнее сказать — подслушал разговор двух давних приятелей, у него зародилась мысль, как легко разбогатеть, чтобы потом не работать вообще. В отличие от своего отца, который трудился в автомастерской и не брезговал копаться в масле и грязи, сын предпочитал оставаться чистым. Но и оставаясь чистым, не работая физически, он не стремился включать в работу и мозг. Всё время проводил за карточными играми, да искал тех, кого можно облапошить. На тот момент он уже бросил четвёртую работу, на которую с большим трудом его устроил отец.
Сказать, что парень был глуп, было бы в корне неправильно — он закончил колледж и мог бы поступить и в университет, но это ему было не интересно. Не интересно ни учиться, ни работать. Он хотел денег. Денег лёгких и быстрых, с минимальным риском. А не тех, ради которых надо месяц работать, чтобы потом получить что-то на карточку. В нём жил необузданный дух авантюриста, жаждущий развлечений и путешествий.
Первое, что сделал Диего, — пробил всю информацию о членах фирмы, нашёл фотографии Луизы Дюпон и стал караулить её у здания компании. Расчёт парня был прост: понравиться девушке и покорить её сердце. То, что кто-то из её родственников может быть против их отношений, его не волновало. Бабушке, единственной, кто может возмутиться, уже под восемьдесят лет. Она скорее всего не будет портить отношения с внучкой в тот момент, когда нужно кому-то передать компанию. А если и будет, то недолго. Раз торопится передать дело, значит, чувствует, что ей недолго осталось. А с того света многого не посоветуешь и не -попротивишься.
Взвесив все за и против, хитрец приступил к задуманному. Встречал, дарил цветы, осыпал комплиментами, окружал заботой, иногда даже проявлял ревность. Приглашал на прогулки и со временем понял, что является единственным, на кого смотрит эта девушка.
Но была одна проблема. Настоящая возлюбленная начала терять терпение и, нервничая, грозила рассказать всё его жертве. И мужчина стал назначать ей свидания в жилище Луизы, чтобы успевать везде и всюду. Он даже мирился с тем, что ему пришлось устраиваться в автомастерскую, где работал его отец, администратором автосервиса, чтобы быть при постоянных деньгах.
Ведь приглашая девушку в ресторан, он уже наверняка знал о её предпочтениях. Держа в руках меню, он делал загадочное лицо, напустив интриги, и говорил:
— А давай-ка я тебе закажу несколько блюд. Но если они тебе не понравятся, ты от них откажешься.
Дама с интересом соглашалась. И тогда ухажёр, пристально глядя ей в глаза, говорил:
— Такой прекрасной девушке, как ты, непременно должно нравиться что-то под сладко-горьким соусом, — и называл блюдо, которое чаще всего она сама себе заказывала. И под восторженный всплеск эмоций поклонницы и её рукоплескание продолжал удивлять всё больше и больше. Иногда нарочно ошибался, но это придавало его игре некоторый шарм. Как тут удержаться и не покориться столь обаятельному парню?
Но если бы Луиза знала, что перед тем, как привести ее в ее любимый ресторан, Диего раскошелился и подкупил официанта, то всё волшебство и восторг вмиг бы улетучились, превратившись в неприятный и горький осадок. Но женщина этого не знала и поэтому искренне восторгалась.
Луиза горько рыдала в пустом кабинете уже закрытого офиса. Она не слышала, о чём говорила влюблённая пара, ибо не устанавливала прослушку, но видео было очень содержательным и обличающим. Не зря бабушка как-то назвала его скользким и мутным типом, но внучка не прислушалась к этим предостережениям, и теперь её сердце разбито.
Безжизненные ряды столов, компьютеры с погасшими экранами были безмолвными свидетелями разыгравшейся в её жизни драмы. Длинные тени от стеллажей тянулись по полу, как трещины на старом стекле, словно подчеркивая всю трагичность ситуации. Такие же трещины проникли в её душу и теперь ломали на куски мысли, тело, сердце, рвали на части кожу. И не было в эту минуту до этого никому дела. И лишь чернильная тьма, изредка прорезаемая жёлтыми вспышками от проезжающих машин, пыталась заглянуть холодным и безжизненным взглядом в окно.
Опустошив тело до конца и немного взяв себя в руки, она вдруг заметила, что пропустила от Диего с десяток звонков и несколько смс без ответа ждали, что на них наконец обратят внимание.
— Не жди меня, очень занята на работе, — отправила женщина сухое смс.
И вывела на монитор всё, что сейчас происходит в её квартире. Она могла бы потребовать вернуть ей ключи, но понимала, что такой человек, как Диего, начнёт искать своим действиям оправдание. А выслушивать их и уж тем более видеть его ей сейчас хотелось меньше всего. Проще всего сменить замок в двери.
Промучившись в унылом офисе до утра и убедившись, что Диего покинул квартиру, она вызвала мастера и вышла в коридор в ожидании новых ключей. По дороге к лифту столкнулась с бабушкой. Бегло поздоровалась, и опытный глаз мудрой жизнью женщины точно определил, что внучку мучает сердечная травма. Но утешать и лезть в душу Софи не торопилась. Этот удар судьбы её отпрыск должна выдержать сама — только это закалит её характер, и она сможет стать достойной такого высокого и ответственного поста. В дальнейшем судьба будет бить нещадно не один ещё раз, и нужно уметь держать этот удар и выходить победителем, сохраняя холодный рассудок и здравый ум. Она лишь поблагодарила небеса, что беда случилась тогда, когда жива ещё она, и она не позволит своей внучке оступиться.
В кабинете вызвала своего помощника и дала указания перевести Луизу на разработку нового проекта, который должен быть готов в кратчайшие сроки. Пусть у неё не будет даже времени на всякие переживания, пусть даже выкинет эту глупость из головы.
Курьер доставил новые ключи прямо в офис, и Луиза облегчённо вздохнула. Она снова набрала на номер Диего смс с текстом: «Между нами всё кончено», и следом отправила очень значительную часть видео. А после внесла его номер в чёрный список.
И, полагая, что он может перехватить её у квартиры, сняла номер в отеле и решила выспаться после бессонной ночи там. И действительно, Диего несколько дней караулил её у дверей, а потом и у офиса. Но здесь, втайне от внучки, в дело вмешалась Софи. Пара крепких ребят из охраны сумели донести до мужчины, что они совсем не пара. И мужчина отступил.
Но Луизе от этого было не легче. Частые дожди и туманы усугубили ситуацию, и она совсем впала в уныние и захандрила. Но из России пришло письмо от студенческой подруги, и Луиза решила посетить Оренбуржье. Здесь туман не давал дышать, и она задыхалась в этой непроглядной мгле, а вот в России, она знала не понаслышке, туман бывает только утром и вечером.
Познакомились они в университете в Нижнем Новгороде, куда Луиза приехала по обмену на полгода. Были на разных курсах, но это не помешало им встретиться и сдружиться. Она понимала, что её неожиданный визит может быть не к месту, но знала наверняка, что её российская подруга примет её с распростёртыми объятиями, кинется радостно обниматься и целоваться, выражая восторг, и не будет задавать лишних вопросов. На крайний случай, если вдруг не застанет её дома, снимет номер в гостинице.
И стройная шатенка с модной стрижкой «андеграунд» и милыми ямочками на щеках при улыбке купила билет на самолёт, излучая из лазурных глаз радость от скорой встречи с Оксаной. В голове уже крутились планы: уютные вечера за чаем или кофе с тортиком или пирожным, долгие прогулки по совсем ещё не знакомым ей местам, бесконечные разговоры обо всём на свете — как раньше, в студенчестве, будто и не было этих долгих лет разлуки.
И, как предполагалось изначально, приезд её был немного не кстати, ибо в апартаментах женщины был ремонт. И пока в одной комнате проводились работы, другую комнату разделили пополам длинной ширмой: в одной половине жила она, а в другой — её двоюродный брат из Сибири, который занимался ремонтом в её трёхкомнатной квартире. Другая же комната, красивая, после ремонта, была заставлена мебелью.
Но хозяйка визжала и прыгала от восторга, как пятилетняя девочка, радуясь столь неожиданной, но очень приятной гостье. Они быстро сообразили, куда и что деть, чтобы освободить ещё один уголок, и переместили туда Михаила. И теперь вся комната полностью принадлежала только им.
Мужчина с интересом посмотрел на гостью — его взгляд смягчился, а в глазах заиграли тёплые искорки. Он словно уловил её замешательство и произнёс:
— Располагайтесь, будьте как дома. Ибо я здесь тоже в гостях.
Разбивая вдребезги последние остатки неловкости в душе Луизы. Ни о какой гостинице помышлять в этот момент было не уместно — их захлестнул хоровод радостных событий. В середину кухни установили стол, и он очень быстро стал заполняться снедью. И пока гостья с дороги принимала ванну, он был накрыт полностью. Мужчина за это время по просьбе сестры успел сходить в магазин и закупить всё, чего не хватало. Большой торт стоял посередине стола и был своеобразным украшением к фужерам с шампанским.
— Вы меня спасли, — произнёс он. — Я как раз искал повод отдохнуть от работы, а теперь есть возможность устроить маленький праздник в честь вашего приезда.
Он поднял в приветственном жесте бокал с шампанским, но не спешил произносить тост. Его глаза лукаво блеснули.
— Предлагаю выпить... за неожиданности, — наконец произнёс он. — Особенно за те, что меняют всё.
Подружки переглянулись, многозначительно улыбнулись и расхохотались. Веселье полилось рекой. Мужчина взял на себя обязательство ухаживать за дамами, докладывал салаты, следил, чтобы фужеры не были пусты, и время от времени отвечал на вопросы гостьи. Он аккуратно поддерживал диалог, чтобы не показаться навязчивым, но и так, чтобы не дать никому заскучать.
Раздался звонок, и Михаил, извинившись, хотел покинуть компанию, но был остановлен женщинами и включил видеосвязь, где детский голос радостно возвестил:
— Папочка, я нарисовала тебя и маму!
Мужчина улыбнулся, ласково посмотрел на ребёнка и проговорил:
— Привет, родная. А ну-ка покажи, я посмотрю.
Девочка развернула рисунок, и мужчина в изумлении поднял брови вверх. С рисунка на него смотрел Бараша с круглыми, как крендели, рогами.
— Дочь, это чего это я?! — изумлённо произнёс он, гладя себя по голове, словно проверяя, нет ли чего лишнего. — А чего я у тебя с рогами-то? — с глубоким подтекстом спросил мужчина и расхохотался.
Татьяна, видя радостного папу, тоже весело рассмеялась.
— Ладно, я у мамы уточню потом, что это я за бараш такой.
— Скажи спасибо, что не Олеша, — произнесла его жена Вероника, она уже расположилась рядом с дочкой на диване, чтобы удобно было вести беседу.
Мужчина представил себя с ветвистыми, как у оленя, рогами и расхохотался пуще прежнего. Погрозил пальцем и произнёс:
— Смотри мне, вот приеду — с пристрастием допрошу.
Его раскрасневшееся лицо излучало безграничное блаженство, и Луиза для себя подметила, что вот это и есть простое, семейное счастье, которое не каждому дано испытать. И какое, наверное, это наслаждение — быть бескорыстно любимым таким маленьким существом, как собственный ребёнок, и близким по духу человеком. Она тоже была так близка к этому, но теперь, видать, уже не скоро появится тот, которому она сможет доверять.
— Что это у вас там, вечеринка? — прервал её раздумья тревожный вопрос Вероники. А тревожиться было из-за чего — её муж, начав пить, не мог сразу остановиться, и это было их серьёзной бедой.
— А, да. К сестре подруга приехала из Парижа, вот празднуем.
— Здравствуйте! — в голос произнесли женщины.
— Очень приятно познакомиться. Я Вероника, — произнесла женщина и переключилась на мужа. — Скоро ты домой-то приедешь?
— Да, тут немного осталось, одну комнату доделать — и всё, — ответил он и, завершая разговор, сказал: — Ладно, завтра поговорим. Целую, любимая.
А следом послал воздушный поцелуй и дочке, а потом им всем вместе взятым и отключил связь. Будет неловко выслушивать при посторонних предупреждения от жены о том, чтобы он сильно не увлекался спиртным. Знает он свою проблему и сам, поэтому очень постарается не упасть в грязь лицом. Да и сестра вовремя остановить сможет от лишних граммов — уж ей как никому удаётся взять его в оборот.
В процессе разговора Луиза выяснила, что мужчина зарабатывает на жизнь ремонтом квартир. Сестре, конечно, сделал хорошую скидку — почти в полцены. Мог бы и бесплатно, но шабашки — его единственный доход, а семья требует расходов, и немалых: двух любимых принцессу и королеву попробуй одень да обуй по их запросам да обеспечь всем нужным.
И уже под вечер, когда за окном тихо шумел дождь, он обмолвился о своём прошлом. Сказал, что ему однажды просто повезло. По малолетке попал в тюрьму, и там, среди холодных стен и железных дверей, неожиданно обрёл то, чего был лишён на воле — профессию и грамоту. Научился читать, писать, держать резец, штукатурить стены. А потом над ним шефство взял папа его сокамерника, пожилой мастер, который разглядел в мальчишке что-то большее, чем просто уголовника. Он научил его всему, что знал сам: видеть красоту в чертежах, чувствовать древесину, не бояться сложной работы и относиться к любому делу как к искусству. Именно он вложил в парня то, чего не могли дать тюремные учебники и стены — уважение к труду и веру в себя.
— А сейчас, если что-то непонятно, гугл помогает, — усмехнулся он. — Всё уже придумано до нас, надо только не лениться искать. Но то, чему научил меня мой наставник, — этого в интернете не найдёшь.
Луиза смотрела на него и думала: этот человек прошёл через тюрьму и нищету, но сохранил уважение к труду и любовь к семье. И в его словах чувствовалась такая лёгкость, будто он давно сжился со своим прошлым и научился нести его без тяжести.
— Знаешь, — сказала она, помолчав, — ты напоминаешь мне одну статую. Нет, не ту, что стоит в музее. Ту, которую я видела в мастерской у одного скульптора. Она была ещё сырой, необожжённой, но в ней уже чувствовалась жизнь. Ты — такой же. Сырой, но настоящий.
Мужчина смущённо улыбнулся и перевёл разговор, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Луиза подумала: может, именно такие люди — потрепанные и сломанные жизнью, но не сломленные и не сдавшиеся — и есть самые живые. И ей стало спокойно сидеть на этой кухне, слушая осенний дождь и голос человека, который научился выживать вопреки всему.
И все же услышанным она была шокирована, но расспрашивать об этом Михаила считала бестактным. Поэтому на следующий день поинтересовалась всей его историей у его двоюродной сестры.
На дворе был двухтысячный год. Мальчику на тот момент было десять лет. На предприятии, в котором трудилась мама Михаила, до сих пор не платили заработную плату — от слова совсем. Рабочие жаловались в местную администрацию, но там отвечали, что такое творится по всей стране и они ничего не могут поделать. Ведь в Конституции Р.Ф. ничего нет.
Тогда часть сотрудников по уговору съездили в область к губернатору. Там пообещали разобраться, но результаты были нулевые. Почти вся техника — трактор, автокран и самосвал — очень быстро перекочевали на ферму к брату назначенного на это предприятие директора. И сотрудники перешли на ручной труд. Что потяжелее, грузили на бортовую машину мужики, что полегче — женщины. А грузить было что: город избавлялся от скверов со старыми деревьями. Ликвидация одного дерева стоила в то время шестьдесят тысяч, а заработная плата сотрудников не превышала одной тысячи рублей, да и ту сумму не спешили выдавать, ссылаясь на то, что заказчики не перечислили деньги за работу, что было, конечно, полной ложью.
Людей от голодной смерти спасали огороды. А вот в школу пацана собрать было не на что — тетради, книги и вещи стоили немалых денег, а бюджет семьи совсем этого не позволял. Отец семейства к этому времени уже плотно сидел на героине, отчего все сосуды на ногах и руках были забиты до того, что он еле ходил на распухших конечностях. Порывался несколько раз бросить, но всё тщетно. По дому тоже не мог ничего делать. Единственное, на что хватало сил, — это следить за грядкой мака, которая была за домом, скрытая от лишних глаз, да полить грядки с другой растительностью. От когда-то умелого человека с золотыми руками не осталось ничего.
Забота о семье легла на плечи женщины. Но много ли себе позволишь, не получая зарплаты? Как-то дали протухшую навагу в счёт зарплаты ценой аж в двадцать два рубля за килограмм, хотя на том же рынке свежая такая рыба была лишь по восемнадцать. Но люди были рады и этому. Невольно вспоминался броненосец «Потёмкин», где из-за тухлого мяса вспыхнуло восстание и офицерский состав был выброшен в море. Но на серьёзный протест были готовы единицы, которых успокоили и одёрнули сами же работяги, наученные опытом прежних лет. Объяснили, что и такую рыбу есть можно: надо только голову отрубить и выбросить, а тушку порезать на кусочки и замочить в воде с пищевой содой — и желательно часа на четыре, не меньше, — а потом промыть хорошенько водой, и в принципе можно готовить и употреблять в пищу.
Радость от того, что им перепала дорогостоящая работа, быстро развеялась, и надежда заработать неплохие деньги рассыпалась в прах. А ведь директор пылко уверяла, что их предприятие встанет с колен и они заживут как нормальные люди. Но если кто и зажил нормально — нет, очень богато, — так это сама она, ну и, разумеется, бухгалтер, которой тоже перепало от большого пирога приличным куском, отчего она возомнила себя пупом земли и вела себя надменно и высокомерно. Смотрела на людей как на мусор и пренебрежительно фыркала, когда те пытались хоть что-то узнать про зарплату. Позволяла даже на пару с директором раскритиковать недорогую одежду на дизайнере и поинтересоваться в присутствии посторонних: не стрёмно ли ей так ходить?
На что услышала очень глубокомысленный ответ:
— Пусть моя блузка и недорогая, зато я ночами сплю спокойно.
На что уже директор, назначенная на этот пост местной властью, пренебрежительно заявила:
— А чего тут бояться?! Мне это быдло любой документ подпишут.
И, конечно, как само собой разумеющееся, директору было мало того, что она поимела с этого договора по выполнению такой работы. Она ещё всячески пыталась, используя разные предлоги, не засчитывать работягам их смены, лишив этим самым начисления выплаты за них. Предлоги были вообще из ряда вон выходящие, типа таких: «Я проезжала мимо на машине и не видела, чтобы вы работали». На протест и вопрос: «А кто же тогда выполнил работу, если они не работали?» — махала рукой и заявляла, что она сказала всё, а они могут быть свободны. Смена могла быть не засчитана даже за то, что человек не в удачный момент отлучился по нужде и не удосужился почтить столь высокую особу своим присутствием, когда она на минуточку заскочила на объект.
Потом было письмо в Москву, и колесо правосудия, как казалось, заработало. Люди замерли в ожидании того, что им выдадут хоть часть задолженности и вообще повысят зарплату. Как оказалось, сама директор выбрала свою зарплату из муниципального предприятия на два года вперёд — это, не считая других хищений. Но привлечь её к полной ответственности не позволил закон, ибо у неё оказалась инвалидность, что повлекло за собой смягчающие обстоятельства и, соответственно, действия.
Предприятие присоединили к другому, и их новый директор обрадовал, что у него имеется столовая, в которой они будут питаться. Но к концу месяца работяги поняли, что их опять обманули, ибо, беря себе обеды в столовой, они, как оказалось, проели всю свою зарплату и ещё остались должны предприятию. Зароптали и попросили сделать обеды дешевле, на что получили ответ, что цены в этой столовой и так самые дешёвые по всему городу, в других столовых всё намного дороже. Тогда они подняли вопрос о повышении зарплаты, на что получили ответ, что повышение зарплаты не планируется вообще. И если они хотят получать какие-то деньги, то еду нужно приносить из дома, а не питаться в столовой.
А с экрана телевизора Гарант Конституции на весь мир радостно вещал, что Россия вышла из кризиса, прослеживается тенденция роста доходов населения, и ВВП на душу населения в стране растёт из года в год. А люди, заглянув в свои кошельки, обнаруживали зияющие дыры, которые в связи с беспрерывным ростом инфляции становились всё больше и больше, и как черная дыра в космосе затягивали в себя весь доход семьи.
От скудного питания у мамы Михаила стали шататься и выпадать зубы. Понятно, без посещения специалиста было сложно определить, отчего это, но коллектив помогал кто чем мог. Одна из коллег принесла кору дуба для питья и полоскания ротовой полости. Другая притащила хвою, чтобы заваривать и тоже полоскать. К врачу идти не было никакого смысла — тот назначит лечение и выпишет рецепт. И как ни крути, препараты надо выкупать. А на что?
И, понятно, что сын, не посещавший школу, выпал из социума и проводил время, бродя по улице. В один из таких дней судьба свела его с таким же горемыкой, как он сам, но на четыре года постарше. Вдвоём они додумались до того, до чего один поодиночке додуматься не мог.
Поначалу занялись мелким воровством в магазинах, но их быстро вычислили и перестали пускать в торговую сеть, и приятели решили действовать по-другому. Более старший, Денис, вооружился ножом, а Мишка просто взял в руки палку. Жертв находили себе по возрасту — то есть таких же подростков, как они сами. Денис заходил спереди с ножом, а Корюшев подходил сзади и упирал в спину палку, воображая, что у него в руках пистолет.
— Дернешься — пристрелим, — убедительно произносил впереди стоящий, и это безотказно действовало. Жертвы верили, что на данный момент им в спину действительно дышит дуло пистолета.
Гангстеры забирали всё, что могли: деньги, шапку, перчатки. Куртки — надо отдать должное — и обувь не снимали. Нет, конечно, если у жертвы были деньги, то брали их, но если деньги отсутствовали, брали вещами, чтобы потом продать. При ограблении запрещали смотреть вверх и на лицо, заставляли смотреть вниз. Это делалось для того, чтобы жертва не смогла их запомнить — точнее его, Дениса. Взяв своё и обыскав как следует карманы, приказывали закрыть глаза и громко считать до тридцати, снова пообещав пустить пулю, если ослушаются. Пока потерпевший, зажмурившись, считал, злоумышленники, стараясь топать посильнее, чтобы сбить того с толку, покидали место преступления. В связи с чем все потерпевшие, которые решили всё-таки подать заявление в тогда ещё милицию, говорили, что банда состоит как минимум из трёх или четырёх человек, мало того, у одного из них точно есть огнестрельное оружие.
Милиция стала ездить по району и проверять подозрительные компании пятнадцати - семнадцати лет. На бедовую парочку, где Мишка, будучи шкетом, дышал своему приятелю в пояс, никто не обращал внимания. Ибо он совсем не походил на подростка этого возраста.  Был один эпизод, когда патрульная машина сначала проехала мимо, а потом вдруг притормозила и остановилась. Денис наклонился к приятелю и сказал:
— Рассмейся погромче.
Дважды повторять не пришлось, и парнишка закатился таким хохотом, который разнёсся по вечернему городу и долетел до самой реки, где эхо вторило ему и уносило ещё дальше. А вот его напарник, не боясь быть услышанным, кинул подальше от обочины нож. Сотрудники милиции проверили ребят и, не найдя ничего подозрительного, прочитали нотации, чтобы те не шарахались допоздна, а незамедлительно шагали по домам. Ребята их уверили, что как раз домой и идут. Стражи закона уехали, а вот приятели ещё долго ползали по весенней влажной траве, ища нож.
Вечерним туманом по городу поползли слухи, что какие-то подростки пятнадцати-семнадцати лет, очевидно пересмотрев фильмы в жанре боевик, где-то раздобыли оружие и промышляют грабежом.
 В один из таких ненастных дней, когда шёл небольшой дождь, он словно пытался остановить приятелей от рокового шага и предотвратить неизбежное. Но друзья пренебрегли непогодой и вышли на свой промысел снова. Ограбили в тот день двоих ребят. У одного отобрали пятьдесят рублей, с другого, за неимением у того денег, сняли шапку, которую тут же продали за семьдесят мимо проходящему гражданину. И всё бы ничего, но одной из их жертв стало плохо — у него от пережитого потрясения остановилось сердце. Хорошо, что до дома он успел дойти, прежде чем упасть без чувств. И надо отдать должное машине скорой помощи, которые в то время приезжали очень быстро и их не приходилось ждать по три, а то и по четыре часа. Всё это время, пока ехала скорая, мама мальчика очень умело делала ему искусственное дыхание. Парня удалось спасти. Его мозг почти не пострадал — ему повезло, что рядом с ним оказались грамотные люди, действия которых подарили ему вторую жизнь.
        Офицер поднимался по лестнице, не рассчитывая ни на что. Опять будет невнятное описание, стенания и страдания — и ничего толкового, что могло бы помочь в деле. Он знал это по опыту: потерпевшие редко запоминают лица. Страх стирает детали, оставляет только размытое пятно — «высокий», «в тёмном», «с ножом». И попробуй потом собери из этого портрет.
Он толкнул дверь палаты и вошёл, уже готовый к очередному пустому разговору. Но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге.
Мальчик сидел на кровати, подложив под спину подушку. Перед ним лежал лист бумаги. И он рисовал. Не набрасывал, не черкал — рисовал. Уверенно, точно, словно видел перед собой не чистый лист, а живого человека. Карандаш двигался быстро, но без суеты. Вот появилась линия лба. Вот обозначились брови. Вот проступили глаза — и в них уже угадывалось что-то знакомое, живое, страшное.
Офицер медленно подошёл ближе. Он не хотел мешать. Он просто смотрел — и не верил своим глазам. На листе бумаги возникал не фоторобот. Возникал человек. С осанкой. С манерой. С тем особым выражением, которое невозможно выдумать, — его можно только запомнить.
— Пять лет художественной школы, — тихо сказала мать, сидевшая у окна. — Он у меня с семи лет рисует.
Офицер кивнул. Медленно, почти торжественно, он взял со стола первый лист — портрет крупным планом. Потом второй — в полный рост, с одеждой, с обувью, с тем самым наклоном головы. Он держал их в руках и чувствовал, как в груди поднимается что-то, чего он давно не испытывал, — надежда.
— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал.
Он вышел из палаты и почти бегом направился к машине. Через двадцать минут ориентировки с этими рисунками уже летели по всем патрульным машинам города.
Ребят задержали в считаные часы от момента рассылки ориентировки на одного из них, и, к радости сотрудников сыска, Денис не успел скинуть нож. Их рассадили по разным комнатам и начали вести допрос. А те не особо-то и отпирались, и охотно давали показания, гордые тем, что на протяжении четырёх лет держали в страхе весь город. Ведь до них доходили тревожные слухи о самих себе, и это их изрядно веселило, особенно наличие пистолета у одного из них.
После суда их дороги разошлись. Денису на момент вынесения приговора было уже восемнадцать лет с небольшим хвостиком, и он попал на зону для взрослых на восемь лет. А вот четырнадцатилетний Михаил загремел в малолетку на четыре года. Было там много разного контингента — от простых воришек до сексуальных извращенцев, и его статья «вооружённое ограбление» делала его в этом месте на ступень выше, чем другие. Он замечал на себе восторженно-уважительные взгляды даже ребят постарше, у которых на это не хватило духу. Поэтому части этой массы он мог позволить себе диктовать свои условия.
Так под защиту Мишки был взят парнишка из обеспеченной семьи. Его звали Сергей, и он попал сюда по глупости — на спор залез в чужой погреб за солениями. Детская шалость. Но погреба в городе действительно кто-то обносил — регулярно, методично, с завидным постоянством. А оперативники, которым нужно было закрыть план и получить премию, списали большую часть краж на него. Мальчишка загремел на два года.
Сергей был слабым. Не телом — духом. Он не умел драться, не умел давать отпор, не умел держать удар. И сокамерники это почувствовали сразу. Сначала — мелкие придирки. Потом — насмешки. Потом — угрозы. А однажды, на прогулке, Мишка услышал, как двое из соседней камеры обсуждали, что «этого мажора надо опустить». Они говорили об этом спокойно, буднично, как говорят о том, что нужно вынести мусор.
Мишка дождался, когда они останутся одни. Подошёл. Встал рядом — не вплотную, но так, чтобы чувствовалось присутствие. И сказал тихо, почти ласково:
— Слышь. Если вы не оставите его в покое — я заточку в горло одному из вас засуну. Прямо на прогулке. Никто даже не успеет понять, что произошло.
Он не повышал голоса. Не угрожал. Просто сказал — как факт. И этого хватило. Сергея больше не трогали.
Но Мишка в тот момент по большей части думал не о нём. Он думал о себе. Ему нужны были посылки. Обувь. Разрешённые вещи, которые передают с воли. У семьи Сергея водились деньги. Он регулярно получал посылки, от которых ему мало что доставалось, но жаловаться он боялся. Но теперь ситуация кардинально поменялась. Мишка пригласил его в свою компанию на прогулке и подставил своё сильное плечо. Сокамерники Мишки тоже приняли сторону Сергея — и обидчики притихли.
Мишка не был добрым. Он был расчётливым. И это делало его опасным. Даже тогда — четырнадцатилетним пацаном в малолетке. Даже тогда он уже знал: доброта — это валюта. И её всегда можно обменять.


Сергей обрадовался покровителю и был рад услужить. Сын завхоза детского сада не знал проблем ни с посылками, ни с вещами, а так как у него нога была вровень с ногой его спасителя, то свои ботинки он сразу отдал своему новому другу и обул его кирзовые сапоги, которые были очень велики и неудобны. Снабжение спецодежды в тюрьме так себе — не каждому по размеру можно найти, что обувь, что робу. Домой он тут же написал, что его ботинки вышли из строя, ибо оказались некачественными, и попросил маму прислать ему другие. И уже через неделю ходил в новых.
Через полгода один сокамерник из камеры Михаила освободился по УДО за примерное поведение и оказался на свободе, а на его место, к большой радости ребят, переселили Сергея. Это не обошлось без влияния его мамы, которая неоднократно просила руководство тюрьмы перевести её сына именно к этим ребятам.
Это часть той истории, которая случилась в его заключённой в колючую проволоку жизни. Главным же аспектом оставалось не то, что он смог кого-то защитить, хотя это подчёркивает его твёрдый и целеустремлённый характер, а то, что там он начал получать образование. За три месяца он прошагал четыре класса. Мама очень радовалась, когда стала получать письма, написанные не кем-то, а именно им. И пусть каллиграфия была в полном унынии, но это был почерк её сына. Там же он стал осваивать рабочие профессии и получил два диплома: плотника и каменщика-штукатура-маляра.
От отца неоднократно приходили письма, где он строго-настрого запрещал сыну даже пробовать наркотики.
«Ты только посмотри на меня, до чего я дошёл, поддавшись соблазну. Это не жизнь, это хуже, чем смерть», — писал он, выплёскивая на бумагу свою беду.
После выхода на свободу он по настоянию своего сокамерника пришёл к его отцу, который зарабатывал тем, что занимался ремонтом квартир. Работа была не официальной, но парня это устраивало. Лучше побольше заработать самому, чем отдавать какую-то часть в виде налога государству, которое лишило его маму достойной зарплаты, а его — нормального детства.
Наставника звал не иначе как по отчеству — Борисыч, выказывая тем самым своё уважение. Его учитель стал для него эталоном того, каким должен быть настоящий мужик, у которого имеется семья. Он частенько бывал у них в гостях и видел все метаморфозы, которые происходили с этим суровым и строгим мужчиной вне работы. Как он расплывался в улыбке и млел от счастья, когда его младшенькая, подпрыгнув и повиснув на шее, целовала его в щёку. Как он немного робко уступает жене в споре в каком-то бытовом конфликте, сглаживая все углы. Он стал примером для подражания для парня, который, не помня отца нормальным, совсем не имел понятия о тонких гранях семейной жизни.
И однажды он даже выразил мысль, что если бы Борисыч был его отцом, то он вряд ли бы сел в тюрьму. Брови мужчины поползли вверх.
— Да-а?! — удивлённо произнёс он. — А по моему оболтусу этого не скажешь, - уже вторую ходку мотает. Тяжело вздохнул и мотнул головой, прогоняя только ему известные мысли.
И парень осекся и сделал один неутешительный вывод: от сумы и от тюрьмы не зарекаться, особенно в такое время. Когда руководство — что муниципальных, что частных предприятий — по большому счёту ищет разные лазейки, лишь бы не платить работягам за выполненную ими работу. Самая ходовая и эффективная отмазка — это пренебрежительно бросить в толпу негодующих: «У нас в Конституции этого нет».
И если сейчас вы подумали, что на более серьёзных и крупных предприятиях ситуация лучше, то вы очень разочаруетесь, узнав, что разница между ними не так уж и велика. Так, например, на одном из металлургических предприятий входящего в крупный холдинг компаний в двух тысяча восемнадцатом году сотрудница, занятая тяжёлым и вредным трудом, где вредность составляла тридцать два процента, к удивлению для себя вдруг обнаружила, что её оклад ниже минимального уровня, установленного Федеральным Законом Р.Ф. Это грубое нарушение того, что в Трудовом Кодексе Р.Ф. чётко прописано. Минимальный размер оплаты труда — это оплата за труд неквалифицированного сотрудника, занятого на работе полный рабочий день. И туда не входят ни стимулирующие (то есть премия), ни социальные, ни доплаты за превышение норм труда, ни районные коэффициенты. Одним словом — это заработная плата того, кто находится на стажировке и ещё не допущен к самостоятельной работе. То есть голый оклад - тариф квалифицированного сотрудника.
Ошеломлённая своим открытием, она записалась на приём к председателю Профсоюза горно-металлургических компаний, по совместительству являющейся ещё и депутатом Законодательного Собрания от правящей партии по области. И в ответ услышала знакомую до боли отговорку:
— У нас нет этого в Конституции.
— Как нет?! Статья о заработной плате была утверждена в двух тысяча втором году. Другие статьи, прописывающие наши права, ещё раньше — начиная с тысяча девятьсот девяносто восьмого года.
Женщина стала перечислять статьи по памяти, ибо не один день всё это изучала. Припёртая фактами к стенке, председатель сначала растерялась и, чуть наклонившись вперёд, вдруг зашептала:
— Да... они уже привыкли брать без меры. Они не дадут поднять зарплату. Никто не даст. Они уже привыкли...
А потом, спохватившись, вдруг начала жаловаться на свою безденежную жизнь:
— Я тоже так же живу, поверьте, у меня порой нечем кормить ребёнка.
Но толстая золотая цепь на шее, а к ней и золотое кольцо на пальце говорили об обратном. Но красноречивее всех о её непомерно «тяжёлой жизни» кричала её новая Audi, припаркованная неподалёку.
Видя, что с таким «защитником» работяг кашу не сваришь, женщина предприняла ещё одну попытку найти справедливость. Написала обращение генеральному директору этого предприятия как к депутату от «Единой России», где очень чётко изложила суть проблемы и стала ждать ответ. Но депутат Законодательного Собрания и гендиректор в одном лице, который, скорее всего, даже не держал в руках Конституцию РФ, дал отписку с ответом, взятым им непонятно откуда. Звучало это так:
«Уважаемая такая-то! Поступившее в мой адрес обращение рассмотрено. Информирую вас о том, что МРОТ устанавливается Правительством Российской Федерации. Минимальная заработная плата является порогом оплаты, ниже которой работодатель не может оплачивать своим сотрудникам МРОТ. МРОТ не является "голым" окладом — это совокупная заработная плата, включающая в себя базовую ставку, премии, иные надбавки. Заработок работников предприятия зависит от самых разнообразных факторов: образование, квалификация, опыт работы, выслуга лет, условия труда, сверхурочная занятость. Если на предприятии используется гибкая система оплаты труда с применением премий, то в состав минимальной заработной платы обычно включают оклад, доплаты за превышение норм труда, стимулирующие выплаты (то есть премии)».
Ну и ну. Она не верила своим глазам. Так извратить понимание МРОТа ещё никому не удавалось, даже самому отъявленному мошеннику. Включить в потребительскую корзину на одного человека и оклад, и премию, и доплату за стаж, и сверхурочные — это был нонсенс.
Началось противостояние двух сторон. На женщину стали оказывать давление, которое порой доходило до абсурда. Начальник участка перехватил её по дороге в раздевалку прямо перед работой и рванул с места в карьер.
— Ты когда сюда устраивалась, тебя зарплата устраивала?! — не спросил, а скорее предъявил претензию.
— Ну, на выживание худо-бедно хватало.
— Ну а сейчас? Чем ты недовольна?
— Да тем, что беспрерывный рост инфляции сожрал все мои доходы. Цены все эти годы безудержно ползли вверх, а зарплата топталась на месте.
— Ну, мы не в состоянии повлиять на цены.
— Да, но предприятие обязано по закону индексировать зарплату прямо пропорционально росту цен.
— На что тебе деньги? Вон пошла, взяла пятьдесят грамм рыбки и сто грамм каши, поела — и хватит тебе. Я вот так питаюсь и ничего, зато пузо не растёт.
Хлопнул себя по животу для убедительности и пошёл дальше, думая, что смог убедить очередную дурочку. Но у этой «дурочки» в сумке уже лежало письмо для коллективной подписи.
Конфликт набирал обороты. Придя на пересменку, она рассказала коллегам о состоявшемся разговоре и о том, как начальник участка хлопал себя по животу, уверяя, что каждый день съедает не больше ста грамм каши и пятидесяти грамм рыбы. И поднялся вселенский ор. Коллеги тут же рассказали, какие дорогостоящие таблетки он пьёт для похудания, а уж о его столе, ломящемся от яств, так вообще ходят легенды.
— Да знаю я об этом, — досадливо махнув рукой, произнесла она. — Просто удивляюсь и не понимаю: чего он хотел добиться, вливая мне в уши такую информацию?
Известно ей так же было, что его оклад составлял десять её полных зарплат, а сверху ещё падала не менее меньшая премия. Хотя на предприятии запрещено раскрывать свой уровень зарплаты — типа это коммерческая тайна. Но шила в мешке не утаишь. Большая часть коллектива знала, что этот человек не брезгует и левым незаконным заработком. Некоторым лицам он уже на протяжении нескольких лет закрывал нехилое совмещение, которое полностью забирал себе, даже не высчитав подоходный налог. И люди, не зная, как защититься, отдавали всю сумму и даже не заикались о подоходном налоге, ибо несогласие каралось лишением премии и определением в такую задницу, что вместо дома по окончании рабочей смены можно было уехать в морг. Мало того, когда дело доходило до реального совмещения для работяги, здесь он контролировал каждое движение мастера. Мужикам не разрешал закрывать больше двух с половиной тысяч, а женщинам — так вообще не больше пятисот рублей.
На одном из участков, рассчитанного на шесть человек, где бригадиром был мужчина, осталось две женщины. Они, не жалея себя, целый месяц тянули лямку за шестерых, делая всё, чтобы, не дай бог, не остановилось производство. Мастер пообещал закрыть им хорошее совмещение, и они ждали, что их труд оценят по достоинству. Но в начисления сунул нос начальник участка и очень грубо заявил:
— Ты зачем бабам закрываешь так много? Закрой им по пятьсот рублей — и хватит. Бабам зачем вообще деньги? Что они делали?
— Ну так-то они за шестерых вдвоём весь месяц пахали и даже помощи не просили. Я обещал.
— Да мне пофиг. Чего ты им там обещал! Я сказал — не больше пятисот, значит, пятьсот.
А потом потребовал лишить премии ту, которая открыто выражает недовольство уровнем заработной платы. Разговор состоялся такой:
— Эту лиши на сто процентов за участок.
— А как и за что я её лишу? Она свои обязанности выполняет добросовестно, ещё и на завалы ходит копать.
— Ну, значит, без премии останешься ты.
— Ну хорошо, значит, я побуду без премии.
За что начальник участка так ненавидел женщин, что из месяца в месяц требовал от мастера лишать ту или иную премии, известно было лишь, наверное, одному богу. Но то, что мастер в течение полугода ходил без премии лишь за то, что не хотел чинить произвол, было неоспоримым фактом.
Подписанное коллективом письмо полетело по разным инстанциям вплоть до Президента страны, но ситуация не спешила меняться в лучшую сторону, а гайки работягам закручивали всё больше и больше. Так, например, на участок, где находилось три человека, оставили один стул с указанием обедать по очереди. Но как можно угадать, у кого и когда появится возможность перекусить в беспрерывном производстве, где нет ещё и людей на подмену?
А дальше началось вообще веселье. Комичность этой ситуации хорошо смог бы описать только М. Зощенко. Сотрудницу вместе с мастером вызвали на ковёр, где сидела целая делегация из семи или восьми человек.
— Ну вот, вы говорите, вам денег не хватает, а вы одна живёте?
— Нет, не одна. Я воспитываю дочь.
— Вы её одна воспитываете?
— Ну как-то да.
— А чего вы себе мужика не найдёте? Найдите себе мужика, пусть он вас обеспечивает.
«Вот те номер», — подумала ошеломлённая сотрудница. — «Да даже работающие здесь мужики все имеют вторую работу и вместо отдыха в законный выходной подрабатывают как будто бы они студенты какие».
И пока она размышляла, то заметила, как эти лица, улыбаясь, пересматриваются друг с другом и обмениваются какими-то двусмысленными взглядами. Это её не на шутку разозлило, и она неожиданно для них вдруг выдала:
— Ну хорошо, я уже нашла. И это любой из вас. Так что меж собой тут порешайте, кто меня обеспечивать будет.
Мужчины смущенно захихикали, а потом один из них, посмотрев на своего соседа, очевидно ища поддержки, произнёс:
— А чего сразу мы?
И чуть замялся. Со стороны выглядело так, что они сейчас реально имеют в виду кого-то конкретного и где-то рядом действительно сидит кандидат в женихи.
— Ну это же ваша идея. А инициатива наказуема, так что я жду. Можете, если что, через детскую считалочку определиться — меня любой вариант устроит.
Раздались смешки. Мальчики опустили взор в пол. Именно мальчики, ибо все они были моложе её. И сидящий во главе, вертя головой из стороны в сторону, неловко ответил:
— Нет, ну мы-то тут при чём? Вы найдите кого-то не среди нас.
Из всего этого абсурда, который происходил минут пятнадцать, очень четко обозначился вывод, что особи мужского пола, занимающие те или иные руководящие посты, вместе с владельцами производств, хотят сделать из Российских женщин меркантильных шлюх.
Единственное, что ей не было предложено на тот момент напрямую, — это пойти и обслужить дальнобойщиков на трассе.
Тем женщинам, у которых всё-таки были мужья и которые выражали недовольство, руководство предлагало бросить этих — которые зарабатывают мало по тем или иным причинам — и найти себе других.
Вот так и живёт Россия: владельцы предприятий, некоторые из которых даже не имеют Российского гражданства, берут с предприятий, отстроенных народом, столько, сколько хотят, невзирая на производственную мощность. Руководители — столько, сколько могут. А работяги, рискуя потерять последнее, несут на предприятие инструменты — от пассатижей, амперметров и лопат до маркеров, ручек и тетрадей.
В две тысячи двадцать шестом году ситуация повторилась. МРОТ Федеральным законом по области был утверждён в величину двадцать семь тысяч девяносто три рубля, что составило сто шестьдесят девять рублей в час по тарифной сетке, не ниже. В её же корешке стояла цифра в сто двадцать три рубля, что составило всего лишь около двадцати тысяч рублей за полный месяц. Коллеги на её просьбу подписать коллективное обращение замахали руками — каждый выразил мнение, что этим ничего не изменишь, а сделаешь себе только хуже. Вот и пришлось ей в одиночку написать письмо и разослать по инстанциям, таким как Президентский сайт и лидеру партии ЛДПР. И пока Президентский сайт играл в молчанку, партия ЛДПР подключила прокуратуру. И покуда областная прокуратура ждала список документов, ей снова стали лить в уши, что МРОТ — это не цельная, а совокупная величина, в которую входит совмещение, часть премии и так далее и тому подобное. Хотя МРОТ- это величина за отработанное время. А паремия- это вознаграждение за качество, поэтому как и районный коэффициент она должна ложиться сверх МРОТ. Ибо их терминология не одно и то же. Это как разные субстанции разной плотности, которые всегда разделяются и отталкиваются друг от друга даже если попытаться их смешать. Мало того, по стандартному трудовому договору, которого придерживаются абсолютно все предприятия, все доплаты ложатся на оклад, но если он ниже МРОТа, то часть любой доплаты автоматически попадает в величину МРОТа — те же сверхурочные, например, или доплата за совмещение, — что уже является грубым нарушением статьи 133 Трудового кодекса Р.Ф.
Но это уже другая история, которая не касается судьбы Михаила и героев этого повествования. Поэтому вернёмся к нашим героям.

Осень решила побаловать горожан теплом. Солнце ярко светило на ясном, чисто-голубом небе — не было ни облачка. Ветер затих, и природу окутала звенящая тишина. В сверкающе-прозрачном воздухе, казалось, искрилось волшебство.
Подруги шли, наслаждаясь прогулкой, и Оксана рассказывала, как в детстве заблудилась в этом парке, тогда казавшемся ей огромным и величественным.
— Представляешь, — улыбнувшись, сказала она, — как я тогда испугалась, запаниковала. То в одну сторону пойду, через минуту в другую — и реву белугой, растерялась окончательно. А всё из-за того, что отвлеклась на красивую бабочку и хотела её поймать. Сошла с дороги, зашла в заросли — и всё. Даже забыла, в какой стороне дорога.
Луиза слушала невнимательно в пол уха и размышляла о жизни Михаила. Она была в небольшом недоумении. Почему на его судьбу не обратил внимание образовательный комитет? Не помог матери собрать ребёнка в школу? Ведь образование — неотъемлемое право, которое должно неукоснительно соблюдаться. Ну допустим, в России нет образовательных комитетов, как у них во Франции, но значит, должны же быть другие социальные структуры, которые просто обязаны были проконтролировать ситуацию и обеспечить ребёнка защитой права на образование.
Да, хотя бы та же городская администрация, которая составляет рычаг местной власти в населённом пункте. Ведь не на Луне же жила эта семья все эти четырнадцать лет?
И, озадаченная такой проблемой, пусть и небольшого по меркам России города, Луиза вдруг увидела это. На краю лужайки в парке стояло дерево, отливающее золотом. Не желтизной, как обычно, а именно золотом. Казалось, протяни руку и сорви лист — и в ладони окажется золотой франк. Теперь все её недомыслие о величании осени золотой стало очень очевидно. Что касается приписывания этому времени года таких определений, как «жёлтая», «рыжая», «унылая», — здесь не было никаких сомнений. Но Луиза в этом плане была немного перфекционист и никак не могла понять, почему осень называют ко всему прочему ещё и золотой.
Теперь же она, затаив дыхание и отбросив все лишние мысли, восхищённо смотрела на это чудо. И ей тут же захотелось запечатлеть эту красоту, но с собой ничего для рисования не было. Поэтому она сделала несколько фото с твёрдым намерением прийти сюда на следующий день и нарисовать на холсте, какой бывает осень на Урале. Ведь фото немного не дотягивает до этого совершенного великолепия и не в полной мере передаёт это волшебное свечение.
Но следующий день совсем не походил на предыдущий. Он был полной его противоположностью. Поднялся ветер, небо хмурилось, тучи затянули всё вокруг. Было десять утра, а казалось, что на дворе вечер. Но Луиза была не из тех, кто быстро сдаётся. Поэтому она взяла мольберт и всё, что нужно для рисования, и пошла в парк.
Но, к её разочарованию, от вчерашнего волшебства не осталось и следа. На дереве не осталось ни листа. Все они теперь каким-то унылым ковром лежали на земле, словно в них застыло какое-то сожаление о былом. Ко всему прочему стало ещё холоднее, ведь пошёл мелкой крупкой то ли град, то ли снег — было непонятно, как назвать сие явление. Град обычно идёт с дождём, но мороси не было, а для снега вроде как рано. Но она подумала и решила, что это всё-таки снег, пусть и твёрдый. Он падал на этот ковёр и таял, оставляя на листьях прозрачные капли, словно её невыплаканные слёзы.
Женщина с сожалением для себя подметила, что она опоздала. Опоздала к этому дереву и опоздала быть счастливой. Уныние снова настигло её. Ложь, предательство прошли лезвием по сердцу. Она ощутила себя этими ненужными, опавшими листьями. Ветер усилился и полоснул по лицу жгучим белым огнём, но в этот момент она ощутила, как от листьев, несмотря ни на что, исходит тепло. Везде на земле уже лежал снег, такими крупицами белого мелкого льда, как будто здесь просыпали манную крупу. А вот листья, пусть и мокрые, были всё так же желты.
Она повернулась к ветру лицом, и снег больно и беспощадно ударил сильным порывом, снова обжёг, пробирая до мозга костей в каком-то бурном неистовстве. Но это отрезвило Луизу, и её хандра стала утихать и исчезать. Ей понравилось это буйство природы, которое заставляет жмуриться, наклонять голову вниз, чтобы хоть одним глазом увидеть дорогу, закрывать лицо рукой от больно ударяющих грубых снежинок.
Она не стала садиться на общественный транспорт и, с вызовом такси тоже решила повременить, и пошла домой пешком. Шла, сопротивляясь ветру, и всю дорогу прокручивала в голове вчерашний и сегодняшний день, сравнивая яркость и волшебство того и серость и суровость этого. И чем дольше она брела вперёд, сопротивляясь ненастью, тем дальше и безвозвратнее уходила её хандра и печаль, наполняя её новой жаждой жизни.
И, не будучи поэтом, она вдруг написала:
Осень, дожди, золотой листопад —
Не мани меня, осень, обернуться назад.
Может, были печали — загрущу я потом,
И взорвёшь ты их, осень, среброснежным огнём.
И кручина моя тонкой коркою льда
Ляжет новой строкой уходящего дня,
Застывая, как воск, как фрагменты на ленте,
Не оставив следа на лучистом рассвете.
И не важно теперь, в сердце болью кто был, —
Нежным пледом, как сон, листопад всё укрыл.
Перечитала несколько раз, оценивающе, и решила, что да, мысль она выразила точно, и бумага часть горечи взяла на себя, освободив её душу от некоторых капель уныния.
Заглянула в телефон и увидела около десяти голосовых сообщений с неизвестного номера. Включила на прослушку и вздрогнула. В трубке раздался всхлип и рыдания вперемешку с извинениями Диего. Он очень сожалел о своём поступке и клялся: «Это был лишь один-единственный раз, и он очень корит себя за это».
Луиза почувствовала отвращение и в то же время сожаление о своей несбывшейся мечте. Но что она могла поделать? Она уже больше не сможет доверять тому, кто так жестоко её предал. Раньше он был её счастьем, её воздухом, её солнцем. А что теперь? Теперь лишь горький осадок лежал на сердце неприятным грузом и доставлял нестерпимую и режущую боль.
Ей казалось, что она уже избавилась от этого ощущения, но нет. Чувство обиды вновь взбудоражило её.
«Да как он может, после всего что натворил, так бесцеремонно врываться в мою жизнь?!»
Номер был отправлен в блок. А она, немного поразмыслив, написала ещё одно стихотворение:
Не звони, не зови и не плачь,
Всё, что было, — урок, неудачный матч.
В небе звёзды зажглись, но холодная мгла —
Расставанье — отдельная глубина.
Безграничная синь, голубые глаза —
Позабудется всё, чего помнить нельзя.
Не звони, не зови и не плачь —
Не в твои ворота залетает мяч.
Сделал, что хотелось, мне — безумно жаль,
И в рассветной дымке вся моя печаль
Растворится в небе песней журавля
И заглушит эхо отзвуки тебя.
Из душа вышла Оксана. Ей было неловко, что на работе отказались дать ей отгул или отпуск без содержания, и ей приходится оставлять подругу одну. Но был некоторый плюс: ей разрешили работать неполный рабочий день. Поэтому, выполнив самую важную и неотложную работу, она поспешила домой.
— Что-то случилось? — обеспокоенно спросила она, заметив грусть Луизы.
— Диего голосовые прислал, — недовольно произнесла та и зарыдала.
Она не хотела рассказывать Оксане о своей проблеме — её всегда воспитывали быть сильной. Но сейчас она чувствовала такую обиду, что не хватило сил бороться с этим в одиночку. Почва уходила из-под ног, она теряла самообладание, и ухватиться в этот момент ей было не за что. И, не сдерживая слёз, она разрыдалась.
Подруга обняла её так крепко, как могла, гладила по голове и терпеливо ждала, когда закончится этот сырой поток боли — она знала по себе: пока слёзы льются, слова только мешают. Постепенно рыдания стали тише, переходя в редкие судорожные вздохи и всхлипывания, а потом и вовсе стихли, оставив после себя лишь влажную дорожку на щеках и тяжёлую усталость во всём теле.
— Всё хорошо. Ты не одна, — тихо прошептала подруга, чуть отстранившись, чтобы посмотреть ей в глаза. — Я здесь. И мы вместе с этим справимся. Хоть по крупицам, хоть по щепотке, но соберём всё обратно. Или не будем собирать — если тебе сейчас хочется просто дать этому рассыпаться и больше не трогать. Тогда, наоборот, разбросаем всё к чертям собачьим.
Девушка благодарно закивала и рассказала наконец о своей беде.
— Вот дурочка, — корила её шутливо Оксана, а потом добавила уже более серьёзно: — Нашла о чём переживать. Посмотри на себя: ты молода, красива, успешна. Да этот Диего ногтя на твоём мизинце не стоит. Он просто проходимец и плут. А ты вместо того чтобы так убиваться, лучше обрати свой взор на тех, кто не сводит с тебя глаз, но не решается подойти. А их, я думаю, с десяток наберётся. Так не лучше ли сделать шаг навстречу кому-нибудь из них?
И Луиза невольно вдруг вспомнила тёплый взгляд Росарио, то, как он трепетно и нежно, лаская слух, произносил её имя. И твёрдо решила, что после Оренбуржья обязательно съездит в Италию.
В стекло кухонного окна ударил голубь — очевидно, не рассчитав траекторию. Он резко взмахнул крыльями, будто пытался затормозить в воздухе, но было уже поздно. Звонкий стук эхом прокатился по тихой кухне, на мгновение прервав мерное тиканье часов и шуршание осеннего дождя или уже снега за окном. Снова взмахнул крыльями и улетел.
— О, к добрым и срочным вестям, — подытожила хозяйка жилища.
Луиза улыбнулась такому суеверному наблюдению подруги, и ей вдруг стало весело. Этот неловкий голубь, казалось, унёс с собой её тяжёлый осадок, который так точил всё её нутро. И растерзанная душа девушки снова обрела цельность. Она впервые вздохнула полной грудью, не ощущая никаких оков.
И каково же было её изумление, когда на следующий день ей вдруг позвонила бабушка и сказала, что в Италии появилось неотложное и срочное дело.
На самолёт до Москвы, а дальше — до Милана, Луиза садилась совсем другим человеком. Её тело было заряжено живой и светлой энергией. Казалось, Россия перемолола её грусть и невзгоды в труху, не оставив даже крупицы того, что могло бы испортить ей настроение.
Она отправила смс на знакомый номер: «Мой самолёт приземлится в Милане. Если у тебя есть желание, ты можешь меня встретить».

Росарио стоял у окна своей мастерской и смотрел, как вечерний Палермо медленно зажигает огни. В руке он держал только что заточенный резец, но работа не шла. Он уже третий раз подходил к незаконченной статуе, и уже третий раз отходил, не притронувшись к мрамору.
В кармане джинсов завибрировал телефон.
Он нехотя достал его, ожидая очередного спама или уведомления от банка. Но, взглянув на экран, замер.
«Мой самолёт приземлится в Милане. Если у тебя есть желание, ты можешь меня встретить.»
Луиза.
Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, громче, как будто пыталось вырваться из груди. Росарио перечитал сообщение дважды, трижды. Слова не менялись — простые, короткие, но они заставили его улыбнуться. Впервые за последние недели. Впервые по-настоящему.
Он не знал, что именно изменилось. Не знал, почему она решила написать ему. Не знал, что случилось у неё с Диего. Но одно он знал точно: она позвала его. И он не мог, не хотел, не имел права не откликнуться.
Пальцы дрогнули, набирая ответ. Он хотел написать что-то сдержанное, спокойное — чтобы не спугнуть, не показаться слишком навязчивым. Но руки жили своей жизнью.
«Я приеду. Скажи время. Буду ждать.»
Отправил. И тут же почувствовал, как в груди разливается тепло, смешанное с лёгким волнением.
Росарио посмотрел на свои руки — они слегка дрожали. Он рассмеялся тихо, почти беззвучно. Зрелый бывалый мужчина, скульптор, которого знает полмира, дрожит как мальчишка перед первым свиданием.
Он положил резец на стол и принялся собираться. Сначала просто ходил по мастерской, не зная, с чего начать. Потом взял себя в руки и начал действовать методично, словно от этого зависела вся его жизнь. Душа — пусть и не сразу — но всё же оживала от осознания предстоящей встречи.
— Так, — пробормотал он вслух. — Что мне нужно? Чистая рубашка. Брюки. И...
Он остановился, глядя на полку, где стояла коробочка с кольцом. То самое, которое он так и не подарил. Которое лежало без дела, ожидая своего часа. Тогда, в Париже, всё пошло не так. Но сейчас... сейчас он чувствовал, что всё может измениться.
Росарио взял коробочку, открыл. Кольцо сверкнуло в свете лампы — тонкое, изящное, с маленьким камнем, который переливался чистым и благородным светом, как его ожившее чувство. Он закрыл крышку и сунул коробочку в карман брюк.
— Не сейчас, — тихо сказал он самому себе. — Сначала — встреча. Потом — разговор. А потом — уже видно будет.
Он посмотрел на себя в маленькое зеркало, висящее у выхода. Борода, — от этого следовало избавиться. Он провёл рукой по лицу, одёрнул рубашку и встряхнул головой, словно пытаясь сбросить с себя накопившуюся усталость.
Он хотел купить цветы. Но потом подумал, что слишком много цветов уже было. Он хотел подарить Луизе что-то другое. Что-то, что будет только их. Может быть, ту самую фигурку, которую он вылепил по возвращении из Парижа? Ту, что была похожа на неё — задумчивую, красивую, с глазами, излучающими умиротворение.
Росарио подошёл к столу и взял статуэтку в руки. Она была ещё сырой, необожжённой — глина хранила следы его пальцев. Он смотрел на неё, и ему казалось, что она улыбается ему в ответ. «Когда-нибудь, — подумал он, — я сделаю тебя из мрамора. И поставлю в саду, где все будут видеть тебя и твою красоту. И думать о тебе. И радоваться тебе». Он немного улыбнулся, погладил статую по щеке, затем накрыл её тканью и убрал в шкаф, чтобы не повредить случайно. Она будет ждать своего часа — как и он сам.
Теперь оставалось только пережить ночь. Ночь, которая тянулась бесконечно, даже не думая подчиняться обычному течению времени. Он лежал на кровати в своей комнате, смотрел в потолок и прокручивал в голове их встречу. Как она выглядит сейчас? Сильнее ли стали морщинки у глаз или мягче? Счастливее ли она стала или её взгляд стал суров? Что она ему скажет? Что скажет он? Слова не укладывались в готовые фразы, каждый раз рассыпаясь шёпотом в тишине.
Росарио встал, подошёл к окну. Ночь была тёплой, почти летней, хотя календарь упрямо показывал осень. Над Палермо сияли звёзды — те же, что когда-то видели его отца и деда. Те же, что видели начало всего и будут видеть конец. Они не давали ответов — но и не требовали. Просто были. Просто горели. Просто ждали, как и он.
Он открыл телефон и снова перечитал её сообщение.
— Я приеду, — прошептал он в ночную тишину.
На следующий день он был в аэропорту на два часа раньше. Стоял у выхода из зоны прилёта, сжимая в руках букет из белых роз, таких же прекрасных, как она сама.
Он глубоко вздохнул, провёл рукой по свежевыбритой коже и улыбнулся самому себе. Такой типаж ей наверняка нравится больше. Слова придут сами. Как тогда, в Париже. Как всегда приходили в самые нужные моменты. Он был готов. Готов к встрече, готов к разговору, готов к тому, что всё может измениться. Или не измениться. Готов к любому исходу, кроме одного — он не даст ей уйти.
Он не знал, что случилось у неё с Диего. Не знал, чем она жила всё это время. Не знал, готова ли она к новому чувству. Но он знал, что она здесь. Что она написала ему. Что она сделала этот шаг навстречу, когда могла не делать. И он не позволит себе его упустить.
Из дверей зоны прилёта показались первые пассажиры. Росарио выпрямился, поправил воротник рубашки и замер в ожидании, вглядываясь в лица проходящих мимо людей. Сердце снова застучало быстрее, напоминая о том, что он не просто встречает друга. Он встречает свою судьбу. И этот день станет началом чего-то нового. Тёплого. Настоящего. Настоящего до дрожи в кончиках пальцев.
Он ждал. Он боялся. Но он был счастлив.

Уго приболел. Ему нездоровилось, и совсем не хотелось никуда идти. Было одно желание — лечь и полежать, укрывшись с головой одеялом, чтобы никто не трогал, не звал, не напоминал о том, что сегодня снова наступит вечер, полный крови и криков.
Но сегодня — день жертвоприношений.
Он лежал на кровати, глядя в потолок, прислушивался к мерному тиканью часов. Он знал: как только придёт сообщение. А оно всегда приходит. Короткая фраза: «Спектакль начинается». Ему придётся встать и нажать на рычаг, приготовить свечи, освещение, ножи и уйти, хотя в принципе можно и не уходить — закрыть плотно дверь и просто поспать.
Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Голова гудела тупой, назойливой болью, а в груди поселилась липкая, тоскливая тяжесть. Казалось, что его тело — это чужой сосуд, наполненный свинцом.
Превозмогая боль, он встал. Ноги дрожали, и он на мгновение опёрся о спинку кровати, чтобы не упасть. Голова кружилась, в ушах шумело, но он заставил себя сделать шаг. Потом ещё один. Стены комнаты чуть покачивались, словно он стоял на палубе корабля в шторм. Он дошёл до шкафа и надавил на полку, приводя механизм в движение. Вся беда была в том, что в его распоряжении имелась только одна комната и небольшая кухня. И если он сегодня никуда не пойдёт, то придётся спать на узком диване на кухне. Где он и расположился, все приготовив еще до сообщения.
Парень спал, а в его уши вторгался полный ужаса крик ребёнка.
— Я боюсь, мне страшно, я не хочу играть в такую игру, пустите! — а следом визг вперемешку с плачем.
Уго встал. Голова гудела, пол ходил ходуном. Он облокотился на стол, сделал пару шагов, подошёл к двери и чуть приоткрыл её, чтобы попросить гостей быть потише, — и его взгляд невольно столкнулся с тревожным взглядом зелёных глаз, которые молили о помощи.
Сердце пронзила калёная стрела. Он взревел, как раненый зверь, и, забыв про недуг, бросился к собравшимся. Толкнул грубо одного из них — тот от неожиданности потерял равновесие, ухватился за рядом стоящего, и вместе они повалили третьего. Тот упал и ударился тыльной стороной ладони о пол. От удара рука разжалась, и ритуальный нож, неприятно звякнув, оказался на полу.
Парень незамедлительно этим воспользовался, схватил оружие, махая им налево и направо, вскричал:
— Твари! Её вы не тронете! Слышите? Все прочь отсюда!
Как вообще они смеют причинять боль его фее, его богине?
Воспалённый мозг видел перед собой Лючию, а адреналин сделал своё дело. Уго забыл про боль и энергично орудовал ножом. Уверенным и чётко выверенным движением перерезал верёвку на руке девочки и спустил её с алтаря. Подхватил свободной рукой, как пушинку, и направился к выходу.
Братья ордена растерялись и замешкались. Будь на месте Уго кто-то другой, вряд ли бы он ушёл далеко и занял бы место на алтаре вслед за этой пятилетней крохой. Но у всех в памяти был ещё свеж тот эпизод, как поплатились те, кто покушался на жизнь хозяина этого жилища. Поэтому они все как один подняли руки вверх — в знак того, что не собираются вступать в бой, — и постарались дистанцироваться. Расступились, открывая путь к лестничному проёму, который вёл к выходу.
Лидер группы написал короткое СМС: «Хозяин жилища сорвал спектакль». И между ним и кем-то невидимым и неизвестным началась переписка.
А Уго, спустившись по лестнице, отодвинул засов и открыл дверь. Вышел со своей дорогой ношей на улицу и пошёл как можно дальше от этого проклятого места, всё ещё держа нож в руках. Так он вышел на оживлённую улицу и сначала даже не понимал, почему от него шарахаются прохожие.
По лбу потекла струйка пота. Он попытался вытереть её рукой и только сейчас заметил, что нож всё ещё у него.
Он замер на мгновение, глядя на собственную руку. Нож блеснул в уличном свете, и лезвие всё ещё хранило тёплую каплю — не крови, нет, это был пот. Или слеза. Уго не стал разбираться.
Он быстро сунул нож за спину в шорты и прикрыл футболкой, прижал девочку к груди и двинулся дальше, стараясь не смотреть в лица прохожих. Но они смотрели на него — на его растрёпанные волосы, на бледное лицо, на девочку, которая сидела на его руках, и крепкой хваткой держала за шею, прижимаясь всем телом и крепко зажмурив глаза и всё ещё дрожа.
— Эй, парень! Всё в порядке? — окликнул его пожилой мужчина с тростью.
Уго не ответил. Он свернул в ближайший переулок, потом в другой, и только когда шум улицы стих, позволил себе остановиться. Он опустился на корточки у мусорного бака, осторожно положил девочку на колени и заглянул в её лицо.
— Эй, сестрёнка, — прошептал он. — Ты слышишь меня?
— Дядя... — едва слышно прошептала она. — Ты меня спас?
Уго кивнул, сглотнул комок в горле и улыбнулся — неловко, словно разучился уже это делать, презираемый всеми.
— Спас. А теперь пойдём. Нам нужно найти, где ты живёшь, и я отведу тебя к маме. И не зови меня дядя, я ведь твой братик.
Девочка слабо улыбнулась, и в этот момент Уго понял, что теперь не она, а он — её защита, её щит, её последний рубеж.
Он поднялся, прижал её покрепче и направился в сторону старого жилого квартала, где горели редкие окна. И с каждым шагом он чувствовал, как в нём прорастает что-то новое — то, чему раньше не было места: решимость без страха, ярость без слепоты.
— Знаешь, где ты живёшь? — поинтересовался он, надеясь, что Лючия сейчас покажет дорогу. Девочка кивнула и назвала адрес, как учила мама. Но Уго, как ни старался, никак не мог припомнить такой улицы.
— Знаешь, куда нам идти?
Девочка замотала головой: эти места ей были незнакомы. Уго двинулся в сторону городского парка. Расчёт был на то, что её семья часто здесь отдыхала и девочка оттуда обязательно укажет путь. Но и там она лишь непонимающе созерцала незнакомые ей места.
Парень выдохся и сел на лавочку, теряя последние силы. Адреналин исчерпал себя, и его залихорадило. Он упёрся локтями в колени, наклонился и обхватил голову руками. Девочка стояла рядом и держалась за его коленку, а потом вдруг робко произнесла:
— Братик, мы можем позвонить моей маме. Она приедет за мной.
Ну разумеется! И как это ему самому не пришло в голову?
— Ты знаешь её номер? — оживился спаситель.
— Да, — закивала та в ответ. — Мы с мамой выучили его наизусть. Я знаю все цифры по порядку.
— Хвала богам! — воскликнул он и достал из кармана шорт телефон. Его привычка спать с телефоном сегодня как никогда оправдала себя. Он взглянул на экран и ахнул: с десяток пропущенных звонков с одного и того же номера, а он, блуждая по городу, даже этого не слышал. И всего одно непрочитанное сообщение со знакомого номера требовало неотлагательного прочтения. Он открыл и прочитал:
«Девочку ты нашёл случайно. Она заблудилась и потерялась. Так её родителям и скажи. И ничего больше».
Уго облегчённо вздохнул, это означало его победу, и теперь преследования уже точно не будет.
Прежде чем позвонить, он поговорил с девочкой и попросил её не говорить, что он спас и вынес её из дома.
— Скажешь своей маме, что я встретил тебя на улице, хорошо?
Кроха закивала, соглашаясь на все условия.
Он набрал цифры, и в трубке раздались гудки, которые казались ему бесконечно долгими.
— Слушаю, — раздался тревожный женский голос на другом конце.
— Я нашёл вашу девочку. Она в порядке. Приезжайте скорее и заберите её. Я не могу долго ждать.
— Где вы? Вы не лжёте? Она в порядке?
— Да, она в порядке. Но, если вы вызовете полицию, то не думаю, что смогу передать её вам в целости и сохранности. Вы слышите? Никому ни слова. И приезжайте одна.
— Где вы? Куда ехать?
— Мы в городском парке, у центрального фонтана.
Женщина бросила всё, села в старенький «Рено» и уже через десять минут была на месте. Вбежала в парк и остановилась возле фонтана, она смотрела во все глаза, но не увидела ни Уго, ни своего ребёнка.
Ну конечно. Телефонный хулиган решил поразвлечься, зная о её горе и где-то раздобыв её номер телефона.
Её негодованию не было предела. Целая неделя поисков её крохи сводила уже с ума, а тут ещё такое. Таких тварей, как он, надо сжигать прилюдно на костре, чтобы другим было неповадно глумиться над горем других людей...
Снова раздался телефон. Она подняла трубку, чтобы разразиться тирадой ругательств и проклятий, но уставший и болезненный голос в трубке произнёс:
— Где вы уже наконец? Мне очень плохо. Я не могу караулить вашего ребёнка так долго.
— Я у центрального фонтана в парке.
— Да?! — обрадованно и с каким-то облегчением произнёс парень и сказал куда-то в сторону: — Твоя мама здесь.
Они встали и стали осматриваться, но среди небольшого количества людей девочка не находила знакомого лица и напряжённо вглядывалась в вечернюю даль, всё сильнее сжимая руку парня.
По голосу говорящего женщина чувствовала, что он не врёт, но не могла понять, в чём дело.
— Где вы? Мы вас не видим.
— Я вас почему-то тоже, — ответила раздосадованная женщина.
— Тогда стойте на месте, а мы обойдём фонтан вокруг. Вот видите — мы идём, и я машу рукой над головой.
— Я тоже помашу рукой, — ответила та и подняла свободную руку вверх.
Но время шло, а оппоненты никак не могли увидеть друг друга. Наконец из глубины души прямо в мозг женщины прорвалась столь очевидная догадка.
— Вы в каком городе находитесь? В Трапани?
— Нет, в Палермо.
Женщина хлопнула себя по лбу. Ну конечно. С этого надо было начинать сразу. Кто сказал, что её ребёнок, пропавший в Трапани, должен вдруг найтись именно здесь? Вот она бестолочь.
Уго на мгновение замер, переваривая услышанное. Палермо. Трапани. Два разных города, разделённых несколькими часами дороги. Он перевёл взгляд на девочку, которая всё ещё сжимала его руку, и в его голове начала складываться картинка, от которой становилось не по себе.
Парень сглотнул. Его мозг лихорадочно работал. Если её похитили в Трапани и привезли сюда, значит, эта организация очень крупная, распространённая на несколько городов, а может, и стран. Масштабы поражали. Значит, проживание в другой стране никак не спасает от того, чтобы не оказаться на алтаре. Его мысли прервал обеспокоенный и взволнованный голос женщины в трубке.
— Скажите, можете ли вы ещё подождать? Я уже в машине и еду к вам.
— Да, мы будем ждать. Я бы и сам её отвёз, но не умею водить и не имею машины. Да и не очень хорошо себя сегодня чувствую.
Женщина вбежала в парк уже поздним вечером, но свет фонарей очень чётко выделил на фоне пустующего парка две фигуры: худощавого и очень бледного парня, который сидел на лавочке и, казалось, уже спал, и её дочку, держащую того за руку.
— Аврора! — с надрывом тревоги и радости вскрикнула она.
Парень вздрогнул и подскочил, озираясь по сторонам, а девочка со всех ног уже бежала к маме.
— Мамочка, мамочка! — кричала она, и слёзы текли по её не по-детски взволнованному лицу.
Уго обошёл лавочку и, не говоря ни слова, устремился по узкой тропинке прочь, скрываясь в густых зарослях и пропадая из поля зрения.
Мама подхватила ребёнка, расцеловывая, стала рассматривать дочку на предмет травм, но, кроме небольшого синяка на запястье, больше ничего не обнаружила. Температура тела тоже была в норме. Она снова бросила взгляд на лавочку — ей хотелось очень многое сказать этому парню и особенно поблагодарить, — но того уже и след простыл.
Женщина прижала дочь к груди и пошла к выходу из парка, чувствуя, как отступает страх и на его место приходит усталость и облегчение. Аврора обвила её шею руками и уткнулась носом в плечо.
— Мама, я очень по тебе скучала и мне было страшно, — тихо произнесла девочка. — И ещё братик просил никому не говорить про него. Мы же не расскажем, правда, мама?
— Поговорим, когда сядем в машину, — ответила Анна, стараясь говорить спокойно. — Сейчас нам нужно уехать отсюда как можно быстрее.
Она ускорила шаг, оглядываясь по сторонам. Парк казался пустым, но ей вдруг стало чудиться, что за каждым деревом кто-то прячется. Она уже почти бежала, когда наконец увидела свой старенький «Рено» — он стоял там же, где она его оставила.
— Садись, малышка, — сказала она, открывая заднюю дверцу.
Аврора послушно забралась внутрь. Анна захлопнула дверь, обошла машину и села за руль. Завела двигатель, и он заурчал с лёгким надрывом.
— Ну, поехали домой, — выдохнула она и посмотрела в зеркало заднего вида. — Ты как, доченька?
Но Аврора, оказавшись сначала у мамы на руках и почувствовав себя уже в безопасности, а потом и в машине, перестала тревожиться и теперь спала безмятежным сном и чему-то мило улыбалась.
Анна смотрела на неё в зеркало, и у неё сжалось сердце. Она видела этот сонный, доверчивый лик, эту улыбку — и не могла поверить, что всё это время её дочь была в лапах каких-то безумцев, которые вот так запросто похищают детей. Она перевела взгляд на дорогу, выдохнула и выехала за указатель поворота.
Вечерний и сумрачный Палермо проплывал мимо — витрины, редкие прохожие, светофоры, мерцающие жёлтым. Анна вела машину медленнее обычного, боясь разбудить дочь, боясь нарушить эту приветливую, а не зловещую тишину, которая наконец воцарилась в салоне.
Через несколько минут она свернула на трассу, ведущую в Трапани. Дорога была пустой, и только фары выхватывали из темноты бесконечные придорожные оливы и редкие указатели.

Уго добрел до дома совсем разбитым. Около двери остановился, не решаясь открыть её. Прислушался — вроде тихо, значит, его не поджидают. Облегчённо вздохнул, вставил и повернул ключ. Замок произвёл характерный щелчок, и дверь чуть подалась вперёд. Парень, чувствуя сильную усталость, навалился на неё всем телом и провалился в полутемный проём. Закрыл за собой дверь и пошёл по лестнице вверх. Толкнул верхнюю дверь и застыл на пороге: у камина сидел человек.
Хозяин жилища напрягся и повёл руку за спину, нащупывая рукоять ножа. Если биться — то насмерть. Плохо только то, что ему сейчас нездоровится и во всём теле чувствуется слабость. Он окинул взглядом комнату — нет ли ещё кого, на кого придётся тратить свою энергию. Гость встал и, подняв руки вверх, поспешил успокоить пришедшего:
— Спокойно, я не желаю тебе зла. Меня лишь просили передать тебе вот это.
Он поспешно вытащил из кармана новый телефон и протянул его Уго.
— Вот, возьми. А свой отдай мне — он засвечен. Ты совершил ошибку, позвонив маме девочки именно с этого телефона, поэтому его надо ликвидировать как можно быстрее. У тебя никогда не было этого телефона. Ты слышишь? Никогда.
Визитёр не пытающийся даже скрыть лицо ушел, а Уго наконец-то смог отдаться своей слабости. Он упал на свою мягкую и такую удобную кровать и оказался в царстве Морфея. Но сон его был тревожен.
Ему снилась Лючия. Она стояла в поле, в белом платье в красный горошек, и махала ему рукой, улыбаясь. Он бежал к ней, но земля уходила из-под ног, превращаясь в болото. Он вяз, проваливался, а она становилась всё дальше и дальше.
Потом поле исчезло, и он оказался в доме — с алтарём, свечами и тенями на стенах. На жертвеннике лежала Лючия. Связанная. С ножом у горла. И чей-то шёпот звучал в ушах: «Ты сделал ошибку. Ты не должен был вмешиваться, она всё равно сейчас умрёт».
Он хотел крикнуть, но не мог. Язык стал тяжёлым, словно каменный. Он дёрнулся — и проснулся.
Пот заливал лицо. Сердце колотилось как бешеное. Он сел на кровати, оглядывая комнату. Всё было тихо. Темно. Только слабый свет ночника рисовал на стене его же дрожащую тень.
На тумбочке лежал новый телефон. Тот самый, что передал гость. Уго взял его и заглянул. Ну надо же — все необходимые контакты были внесены, но история звонков была ещё чиста.
Он снова упал на кровать, чувствуя ломоту во всём теле, и сразу же забылся сном. А пока он спал, карабинеры Трапани пытались дозвониться на его телефон, но абонент был вне сети.
Звонки сыпались один за другим — короткие, настойчивые, требовательные. Дежурный офицер хмурился, глядя на экран, и в который раз набирал номер, который им передала взволнованная женщина.
— Нет ответа, — бросил он коллеге, сидящему напротив. — Отключён. Либо батарея села, либо он сам выключил.
— Или ему кто-то помог это сделать, — мрачно усмехнулся тот, откидываясь на спинку стула. — Слушай, мы не можем бесконечно долбить в одну точку. Если он не выходит на связь, значит, не хочет.
— Или не может, — ответил первый и снова взглянул на номер. — Женщина сказала, что он спас её дочь. Что он был бледен, едва стоял на ногах. Она дала его телефон на случай, если...
— Если что? — перебил коллега.
— Если ему вдруг понадобится наша помощь.
Повисла тяжёлая тишина. Офицеры переглянулись. Один из них медленно опустил трубку и положил её на стол. На экране всё ещё горел номер Уго — молчащий, недоступный, словно его владелец растворился в воздухе, как и все следы той ночи.
— Что скажешь? — спросил младший.
— Скажу так, — ответил старший, снимая очки и потирая переносицу. — Если этот парень жив, он сам выйдет на связь. Если нет — мы его не найдём. Такие люди не любят, когда их ищут. Но проверить и опросить его всё равно надо. Пробей по базе данных, кому принадлежит этот номер.
Он поднялся и подошёл к окну. За стеклом утро обнимало город, развеивая его ночные тайны. Где-то в этом городе всё ещё спала девочка, которую вернули домой. А где-то в другом — в Палермо — спал её спаситель. И никто не знал, что их связало больше, чем просто случайность.
Уго проснулся довольно рано и, не имея желания даже попить чай, поспешно оделся и вышел на улицу. Он должен, он просто обязан положить этому конец, ведь его фея в опасности. Сегодня понедельник, а значит, полицейский участок должен работать. Его шатало. Но он шёл вперёд, гонимый одной лишь мыслью о том, что если он задержится на слишком долгое время, то его богиня пострадает.
Дежурный принял документы и проводил его к свободному офицеру. Уго сел напротив и начал рассказывать о том, как в его дом непонятным образом проникают люди в мантиях и масках и проводят жертвоприношения.
Офицер записал всё, что услышал, потом поднял глаза на Уго, переваривая услышанное, и уточнил:
— Значит, вы утверждаете, что в ваш дом неведомо каким образом проникают люди?
— Совершенно верно, — подтвердил Уго. — Я всегда, поверьте, всегда закрываю дверь, даже на засов изнутри.
— Что вы говорите, — напустив на себя серьёзный вид, произнёс офицер, а потом хлопнул рукой по столу и громко расхохотался.
Смех был резким, неестественно громким. Офицер откинулся на спинку стула, схватился за край стола, и слёзы выступили на его глазах.
— Засов! — повторил он, вытирая лицо. — Вы слышали, Паоло? Засов! Люди в масках, жертвоприношения, засов! — он повернулся к Уго, и взгляд его стал холодным, несмотря на улыбку. — Слушай, парень. Ты вчера перебрал? Или это травка такая пошла? Маски? Жертвоприношения?
— Подскажи-ка мне, дружок, а куда деваются трупы?
— Трупы?
— Да, да, трупы. Ведь если были жертвы, значит, были и трупы. Логично же? Ты же не станешь сейчас утверждать, что они сами по себе уходят на кладбище.
С десяток офицеров, собравшихся на его смех в предвкушении весёлого зрелища, еле сдерживали улыбки и внимательно смотрели на заявителя.
— Они превращаются в пепел.
Здесь парень озвучил лишь то, что видел сам. Ведь он даже не видел, как сжигают тела в крематоре, а лишь выгребал пепел — и даже не сообразил, как со стороны это звучит нелепо.
Кабинет заходил ходуном от общего гогота взрослых и здоровых мужчин.
— Ну конечно! — хлопнул себя по лбу Сальваторе. — Как это я сам-то не догадался и не дошёл до этого!
И они наперебой стали засыпать его каверзными вопросами, а видя его растерянность, сами стали давать не менее крючковатые ответы. И бог знает, сколько бы это ещё продолжалось. Но один из полицейских обратил внимание на нездоровый цвет лица парня и, пока у всех было безудержное веселье, пошёл и взял из аптечки электронный градусник. Направил в район шеи и нажал на кнопку.
— Парни! Да у него жар, он же бредит!
Он развернул градусник к коллегам, и цифра 41,7 сказала всё за себя.
— Мать честная, да он же весь горит! Паоло, вызывай скорую!
Мужчины засуетились, достали аспирин, дали выпить. Намочили полотенце и стали обтирать им шею, руки и лицо. Не хватало ещё, чтобы он прямо здесь, вот так вот запросто, взял и помер. Зрителей сразу поубавилось — все заспешили заняться своей прямой работой.
Сальваторе зашёл в туалет и набрал странное СМС: «Владелец грозит закрыть сцену». Это означало, что Уго как владелец жилища, где проходят обряды, их предал.
Он нажал «отправить» и убрал телефон в карман. На мгновение задержался у зеркала, глядя на своё отражение. Безразличное лицо, спокойные глаза. Никто бы не догадался, что этот человек только что подписал смертный приговор тому, кто ещё минуту назад сидел в кабинете и бредил о жертвоприношениях.
Сальваторе усмехнулся уголками губ, поправил воротник и вышел из туалета. В коридоре он столкнулся с Паоло, который мчался в туалет, чтобы освежить полотенце холодной водой.
— Осторожнее, — бросил Сальваторе, едва посторонившись. — Там скользко.
— Да, да, — пробормотал Паоло, не останавливаясь. — Он всё ещё в бреду. Говорит про «фею», про какой-то алтарь. Я уже думаю, может, психиатра вызвать сразу?
— Да брось, специалисты неотложки сами разберутся, лишь бы он не помер от этой горячки, кто его знает, сколько времени он находится в таком состоянии.
Паоло только отмахнулся и скрылся за дверью туалета, а через минуту оттуда донесся шум воды — он снова мочил полотенце, чтобы вернуться к Уго и сбить жар.
Прошло не больше десяти минут, когда в коридоре послышались торопливые шаги, голоса, и дверь кабинета распахнулась. Вбежали двое санитаров в синей форме с красным крестом на рукавах. За ними — врач с чемоданчиком, коротко стриженная женщина лет сорока с быстрым, цепким взглядом.
— Где пациент? — спросила она, не тратя времени на приветствия.
— Здесь! — крикнул кто-то из офицеров и махнул рукой в сторону стула, где полулежал парень.
Санитары уже катили каталку. Врач подошла ближе, и на мгновение всё стихло. Она приблизилась к Уго, опустилась на одно колено, проверила пульс, заглянула в глаза, приподняв веко, и тут же выпрямилась.
— Обезвоживание, сильная интоксикация, температура критическая, — отрывисто перечислила она. — Есть подозрение на инфекцию. Быстро! На носилки!
Санитары переложили парня на каталку с ловкостью, которая говорила о многолетней практике. Уго не сопротивлялся — он был без сознания или в глубоком забытьи, лишь губы его что-то шептали, но слов было не разобрать.
Врач накрыла его тонким одеялом и обернулась к стоявшему рядом Сальваторе.
— Он ваш сотрудник?
— Нет, — ответил тот, скрестив руки на груди. — Заявитель. Пришёл с историей о ритуалах и жертвоприношениях. Мы думаем, он бредит.
Врач усмехнулась, но ничего не сказала. Она уже видела таких. Уставшие, измождённые люди, которые не знают, где правда, а где вымысел. Но жар в 41,7 не врёт. И она собиралась бороться за него, за его жизнь.
— Лючия... — выдохнул Уго. — Не дайте... им... убить...
Голос сорвался. Он снова провалился в темноту.
Санитары переглянулись, но промолчали, ускоряя шаг. Двери участка распахнулись перед ними, и каталка исчезла в ярком свете утреннего Палермо, скрывшись в чреве белой машины с мигалкой.
Сальваторе стоял на крыльце и смотрел вслед скорой помощи, пока та не скрылась за поворотом. Потом достал телефон, проверил, ушло ли сообщение, и, удовлетворённый, удалил его со своего телефона, после чего убрал его обратно в карман.
Он постоял ещё несколько секунд, вдыхая утренний воздух. Солнце уже поднялось, и Палермо просыпался — где-то лаяли собаки, вдалеке загудел трамвай, прошелестели редкие машины. Жизнь шла своим чередом, и никто в этом городе не знал, какая драма только что разыгралась здесь, на пороге полицейского участка.

Карабинеры Трапани пробили телефон и выяснили: он не принадлежит физическому лицу, он собственность курьерской службы по доставке еды из ресторанов.
— То есть, — медленно проговорил старший офицер, потирая подбородок, — этот человек, который спас девочку и вышел на связь с матерью, звонил с телефона, который числится за службой доставки пиццы?
— Именно так, — ответил его коллега, сверившись с экраном. — Номер зарегистрирован на фирму «Sicilia in Bocca». Доставка еды по всему Палермо. Сотрудники пользуются корпоративными телефонами. Обычная практика.
— И кто из сотрудников пользовался этим телефоном вчера вечером?
— Вот здесь начинается самое интересное, — усмехнулся коллега. — По документам — никто. Телефон числится в резерве, лежит в офисе компании. По крайней мере, так сказал менеджер, когда мы ему позвонили. Но он добавил, что недавно у них пропало несколько таких телефонов. Заявили в полицию, но дело замяли — мелкая кража.
— Ну, тогда я думаю, в этой истории нужно поставить жирную точку, — устало произнёс старший, растирая лицо и разминая шею. — Нет смысла гоняться за призраком, который ещё и пользуется не своим телефоном. Даже если он и замешан в краже этого телефона — это уже не наше дело. Тогда становится понятным, почему парнишка не любит полицию.
— То есть закрываем дело? — уточнил младший.
— Так мы его официально и не начинали, — ответил старший, разводя руками. — Девочка нашлась, и её мама забрала заявление о пропаже ребёнка. Опрашивать её она строго-настрого запретила — чтобы не будоражить сознание. Она хочет вместе с дочкой забыть побыстрее этот тяжёлый эпизод их жизни.

      Энрико сидел недовольно-задумчив. Его важный винтик идеального механизма сломался, и с этим надо что-то делать. Обычно он без сожаления заменял одну деталь на другую, но этот винтик — не такой, как все. Другой такой найти будет сложно. Конечно, на крайний случай можно обойтись и без него, но тогда сузится круг — по его собственному вычислению, — а это лишняя опасность, которая будет держать в постоянном напряжении. А Уго — словно фильтр, который следит за очисткой контингента. Почему-то те, кто начинает замышлять предательство, обычно начинают с него, как те же Адриано и Теодоро. И для самого Энрико Конте Уго является своего рода громоотводом. А после того как он прикрыл его от них, он стал для него фигурой на порядок выше и значимее, чем другие.
Перед ним стояла непростая задача: понять, от чего произошла поломка и как это исправить. Если грамотно починить такой винтик, то ему не будет цены — он даже будет способен на самопожертвование и положит свою жизнь на его защиту. Поэтому весь расклад того и предыдущего дня лежал у него на столе. Группа людей уже отрабатывала по разным источникам, кто такая Лючия и что она значит в его жизни.
Наконец картина стала ясна, и он увидел свой недочёт. Первое: парень остался без должного медицинского надзора. Второе: он очень одинок и не имеет друзей. Это серьёзное упущение с его стороны как организатора. Третье в его жизни есть очень важный для него человек.
Энрико откинулся на спинку кресла и медленно провёл пальцем по лбу. Он всегда гордился тем, что предусматривает всё до мелочей. Но сейчас он понял: он упустил из виду человеческий фактор. Уго — не просто винтик. Он — живой человек, у которого есть потребности, слабости и привязанности. И его болезнь, и его одиночество — это бреши в системе, через которые может просочиться хаос.
Один из членов тёмного ордена, нашёл нужного человека. Это должно сработать. Молодая медсестра, загруженная работой сверх нормы, жаждущая хоть как-то снизить нагрузку. Что же, он предоставит ей этот шанс. Теперь ей достаточно работать на полставки — то есть не полный рабочий день. Главная её задача — быть с Уго на связи и незамедлительно реагировать, если он пожалуется на недомогание. Осталось дождаться выписки того из клиники. Он уже приступил к проработке грамотного и весомого диалога с ним, и уверенность в успешном завершении этого дела подняла ему настроение. Но прежде чем заняться латанием дыр, нужно чтобы предатель понёс наказание.
Уго поправлялся, и его телефон молчал. Ни инструкций, ни приветствий, ничего. Он был горд собой и рад: он спас Лючию и положил конец страшной организации.
Медсестру вызвал главврач после суточного дежурства и сказал, что наконец-то они приняли ещё одного специалиста и теперь она, как и хотела, сможет работать на полставки. И в свободное от работы время — ухаживать за своей больной матерью. А так как есть заинтересованные лица в её судьбе, зарплата её сохранится на прежнем уровне.
Девушка шла домой озадаченная, но на пороге дома её уже ждал курьер с письмом, в котором оказались инструкции к действиям и приличная сумма наличными.
Сумма в конверте была такой, что у неё перехватило дыхание. За эту цену можно было забыть о долгах, купить лекарства на полгода вперёд и хотя бы месяц не думать о том, как свести концы с концами. А в инструкции — ничего сложного. И если такой куш будет ей капать ежемесячно, то вообще о завтрашнем дне можно даже не думать. Можно в короткие сроки скопить на жильё побольше, установить там джакузи — как это облегчит состояние её мамы! Да и ей самой будет гораздо легче.
— Это не сон, — прошептала она, пересчитывая купюры. — Это реальность. Самая настоящая. И всё, что от меня требуется, — быть рядом. Иногда. По чуть-чуть. Следить за его давлением, за его настроением, за состоянием. И порой — просто говорить с ним, чтобы он не чувствовал себя одиноким.
Да с такими условиями она согласна даже стать ему другом и даже время от времени приглашать его к себе домой на какие-нибудь праздники — Рождество, например, или Пасху. Это гораздо безопаснее, чем рисковать своим здоровьем работая сверх нормы. Да еще и с больными людьми, от которых вирус и бациллы летают по всей клиннике, а потом придя домой разбитой и уставшей тягать на себе больную маму.

Уго вернулся домой и тут же был скручен двумя визитёрами, заперт в небольшой холодной комнате на первом этаже и оставлен без еды и воды. Поначалу он долбился в дверь, требуя его выпустить, и разбил кулаки в кровь, но вскоре силы покинули его, и он сел на каменный холодный пол, пытаясь понять, что им от него нужно.
В его ещё не до конца прояснившееся сознание вползла неприятная и разочаровывающая мысль: карабинеры ничего не сделали, а значит, его старания и борьба были напрасны. И возможно, что в это воскресенье он закончит свою жизнь на алтаре.
Было очень обидно. Нет, не за себя — за Лючию. Он не сможет её защитить.
Он обхватил голову руками, потому что совсем не понимал, куда их деть, — они сильно болели. Время от времени он массировал и давил себе в область висков, отвлекая себя от боли в руках. В маленьком окне под потолком стало темно, а к парню так никто и не заглянул. А ему уже хотелось и есть, и пить, и справить нужду, но на его зов снова никто не ответил. Он прислонил ухо к двери, пытаясь услышать хоть что-то, но зловеще звенящая тишина не сулила ничего хорошего.
Альберто спустился по лестнице, отодвинул тяжёлый засов и открыл дверь. Свет с площадки проник в комнату и осветил калачиком свернувшегося спящего Уго. Он дрожал всем телом.
Сатаниста совсем не прельщала роль тюремщика, но он единственный оказался на этот момент свободен от рабочего графика, ибо числился свободным художником. Поэтому и получил такое поручение. Ему были даны указания на все дни, которые проведёт здесь Уго. Ему запрещено было причинять ему лишний вред, и парень не на шутку испугался и забеспокоился. От лежания на холодном полу у их заключённого может подняться температура, а это грозит тем, что они в любую минуту могут поменяться местами.
Он выругался, поставил на пол ведро с крышкой для справления нужды и, не имея представления, что ещё можно использовать, отодрал от пола в коридоре кусок ковролина и постелил на пол.
Альберто опустился на корточки и осторожно тронул Уго за плечо. Тот вздрогнул, резко распахнул глаза и отшатнулся, ударившись спиной о стену.
— Тихо, тихо, — сказал Альберто, поднимая руки в примиряющем жесте. — Я не причиню тебе вреда.
— Ты кто? — всполошился Уго.
— Я принёс ведро. И постелил тебе ковролин. Поэтому переляжь на него и ничего не спрашивай, мне запрещено с тобой говорить.
Уго настороженно посмотрел на незваного гостя, затем перевёл взгляд на ведро в углу и кусок ковролина, расстеленный на холодном полу. Он хотел задать ещё десяток вопросов, но увидел лицо Альберто — испуганное, напряжённое, с нервно дёргающимся кадыком. И понял: этот человек действительно не имеет права говорить. Он сам — заложник.
— Ладно, — тихо сказал Уго, медленно поднимаясь и перебираясь на ковролин. — Я понял. Ты просто делаешь свою работу. Но если у тебя будет шанс, если ты что-то сможешь сделать... ты ведь постараешься мне помочь?
Альберто ничего не ответил. Он только опустил глаза и быстро вышел, задвигая засов. Тяжёлый металлический лязг прозвучал в тишине, как приговор.
Уго остался один. Он лёг на ковролин, глядя в тёмный потолок, и прислушался к своим ощущениям. Пол под ним уже не казался таким ледяным. Ведро стояло в углу — унизительное, но необходимое напоминание о том, что он ещё жив. Голод и жажда всё ещё терзали его, но маленькая милость в виде ковролина дала ему странное чувство — будто кто-то, пусть и в пленнике, признал в нём человека.
Время потянулось однообразной вереницей. Еду в виде кусочка ржаного хлеба и стакан воды принесли лишь на третий день. Он жадно проглотил всё это одним присестом и даже не понял — ел он что-то или нет.
Дни слились в один бесконечный серый ком. Уго перестал считать их. Он просыпался от холода, засыпал от голода, просыпался снова — и всё повторялось. Иногда ему казалось, что он умер и теперь находится где-то между мирами, в пустоте, где нет ни звука, ни тепла, ни даже собственной тени. Да, давно забытое, но очень знакомое ему чувство. Он словно вернулся в то время, когда по воле не очень честного и порядочного владельца остался без работы и жилья.
На пятый день он перестал чувствовать запах плесени и сырости. На шестой — перестал слышать собственное дыхание. Он лежал на ковролине, глядя в темноту, и думал о Лючии. О том, как она улыбнулась ему в парке перед тем, как уйти с мамой. О том, как её рука сжимала его пальцы. О том, что он не сможет ей помочь, если не выберется отсюда.
Он попытался встать, но ноги не слушались. Тогда он оперся о стену и, шатаясь, поднялся. Пошёл к двери, приложил ухо к холодному металлу. Тишина. Та же зловещая, гудящая тишина, что и в первый день. Но теперь она казалась другой — живой, насмешливой. Будто сама пустота смеялась над ним.
— Я не умру здесь, — прошептал он, ударяя кулаком по двери. Удар был слабым, почти беззвучным. — Слышите? Я не умру!
Голос прозвучал глухо и чуждо. И ответа не было.
Он опустился на колени, потом снова лёг на ковролин, чувствуя, как холод пробирается сквозь тонкую ткань. Закрыл глаза и погрузился в забытьё. В нём не было снов — только чернота, время от времени прорезаемая образами: поле, белое в красный горошек платье, Лючия, машущая ему рукой. Но теперь она стояла дальше, чем раньше. И он знал: если он не встанет, она исчезнет навсегда.

Паоло с женой и дочкой сидели за столиком в ресторане. Свой выходной он решил посвятить полностью семье и был очень рад, когда в одном из заведений ему ответили, что есть свободный столик. Они сделали заказ и мило беседовали, ожидая, когда накроют на стол. К их столику подошла официантка и принесла напитки, чтобы гости могли скрасить ожидание, потягивая холодные соки. Поставила на стол стакан и тяжело вздохнула — так, будто у неё умер кто-то из родных.
— У вас что-то случилось? — тут же поинтересовался Паоло.
— Ах нет, что вы, у меня всё нормально.
— Да, но вы так вздыхаете, будто вас очень сильно что-то беспокоит. Вы знаете я карабинер и мой долг помогать людям, так что не стесняйтесь, поделитесь, может я смогу вам помочь.
— Ой, извините, что доставила вам неудобство, просто я переживаю об одном молодом человеке. Знаете, он почти каждый день ужинает за этим столиком, а по воскресеньям еще завтракает и обедает наш завсегдатай. А вот последнее время не появлялся вообще, и уже долгое время его столик пустует. Я переживаю, не случилось ли чего. Может, вы как полицейский попробуете хоть что-то узнать про него? Я так поняла, он не имеет здесь родственников и живёт совсем один. Парень немного странный, скажу я вам, нелюдимый, но добрый. А вот, кстати, полюбуйтесь, он не так давно занял первое место в кулинарном поединке и теперь является нашим почётным посетителем.
Она указала на стенд. Паоло повернул голову и увидел его.
Сердце дрогнуло.
Уго. С фотографии на него смотрел тот самый парень, который сидел в участке, рассказывал о жертвоприношениях, алтаре и девочке. Тот, над которым они смеялись. Тот, кого они назвали бредящим психом.
Воскресенье. Жертвы. В голове стал оживать забытый диалог.
«Они превращаются в пепел».
Паоло сглотнул. Холодок пробежал по спине. Он вспомнил его бледное лицо, дрожащие руки, горячечный блеск в глазах. И теперь — это фото на стене. Улыбающийся, нормальный, живой человек, который каждое воскресенье сидел здесь, а теперь исчез.
— Может, он просто заболел? — неуверенно предположила жена, заметив, как изменилось лицо мужа.
Но Паоло уже не слушал. Он смотрел на фотографию и думал об одном: возможно, парень не врал. Возможно, он действительно был там. И теперь, возможно, лежит где-нибудь в канаве и кормит червей.
— Да, — рассеянно ответил он, но взгляд его оставался прикован к стене. — Возможно, заболел.
Он не стал говорить жене, что в голове у него только что сложилась жуткая картина. Что он вспомнил каждое слово Уго. И что теперь он знал: если этот парень исчез, значит, они всё прощёлкали.
— Я отойду на минуту, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Мне нужно позвонить.
Он вышел на улицу, достал телефон и набрал номер участка.
— Слушай, — сказал он в трубку дежурному. — Помнишь того парня, который пришёл с историей про жертвоприношения? Я только что увидел его фото в ресторане. Он пропал. Я хочу проверить его дом. Сегодня же.
— Хм, тут такое дело... Лист за это число выдран из журнала с корнем.
Паоло замер. Холодок пробежал по спине. Это уже не случайность. Кто-то очень не хотел, чтобы адрес остался в записях. Но почему? Просто хотели скрыть личность Уго — или боялись, что кто-то придёт по его следу?
Профессиональное чутьё говорило: он двигается в правильном направлении.
— Рауль, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Вспомни, пожалуйста, хоть что-то. Его же ты фиксировал.
— А ну-ка опиши мне его ещё раз, как он выглядел?
— Худощавый брюнет, рост где-то метр семьдесят.
В трубке повисла тишина. Паоло слышал, как Рауль сопит, пытаясь воскресить в памяти образ.
— А всё, вспомнил! — выпалил дежурный. — Записывай адрес. Вход со двора.
— Ты уверен?
— На все сто. Я запомнил, потому что он сказал: «Заходите со двора, в проулок». Странный был тип, вот и запомнился. И адрес у него скажем так не стандартный.
Паоло записал адрес на салфетке дрожащей рукой и сжал её в кулаке.
— Спасибо, Рауль.
Он сбросил вызов, вернулся в заведение, быстро чмокнул жену в щёку и сказал:
— Извините, я должен срочно уехать. Дело не терпит отлагательств.
 Быстро расплатился за ужин, оставил щедрые чаевые и, не дожидаясь вопросов от семьи, вышел из ресторана. Сев в машину, он на мгновение замер, перепроверил адрес на салфетке, затем вбил его в навигатор.
Дорога заняла не больше пятнадцати минут. Он припарковался в узком переулке, заглушил двигатель и вышел. Вход действительно был со двора — глухой, неприметный, спрятанный между старыми зданиями. На этой стороне домов не было окон, только глухая стена, покрытая слоями облупившейся краски, и одна единственная дверь, обитая ржавым железом. У самой земли виднелось узкое, пластиковое окно — очевидно, для вентиляции, но на данный момент плотно закрытое.
Паоло огляделся. Двор выглядел заброшенным. Когда-то здесь, судя по следам на асфальте, стояли мусорные баки, но их давно убрали, перенесли в другое место, и переулок опустел. Ни машин, ни прохожих. Тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом города.
Он обошёл дом и к собственной радости обнаружил, что у Уго с другой стороны есть сосед. Позвонил — ему открыл мужчина средних лет, в перчатках на руках.
— Чем могу быть полезен? — любезно поинтересовался он, и тут его лицо исказила гримаса. Паоло на мгновение вдруг увидел растущие клыки. Но мужчина изобразил зевоту и прикрыл рот рукой.
— Извините, — произнёс он. — Время уже позднее. Хочется спать.
Паоло зажмурился и слегка тряхнул головой — наваждение спало.
«Вот чёрт, — подумал он. — Я устал и толком не выспался, вот и мерещится всякое».
— Я бы хотел спросить, знаете ли вы своего соседа?
— Того, что проживает на втором этаже?
— А так он на втором этаже живёт, — словно сделал вывод Паоло и поднял голову вверх, пытаясь разглядеть здание выше. Но и здесь его ждало разочарование — там тоже не было окон.
— Ну да, а где же ещё? Я на первом, он на втором, а справа от меня, от вас слева находится сувенирный магазин. — Он качнул головой в сторону, указывая на дверь. — Но сейчас он закрыт, время совсем позднее. Так что вас интересует?
— Знаете ли вы своего соседа сверху?
— Помилуйте, как я могу знать того, кого ни разу не видел? Наши двери с разных сторон этого здания находятся, вот и не довелось как-то встретиться. Возможно, я знаю его как посетителя этого магазина, но, поверьте, днём здесь много разного народу проходит.
— Может, вы слышали какие-нибудь крики, шум, громкую музыку?
— Ну что вы! Если бы здесь было так шумно, я бы здесь не жил. Я люблю, знаете ли, тишину. Да и у меня везде шумоизоляция, поэтому даже если бы я и захотел, то вряд ли бы что смог услышать. Вы меня извините, пожалуйста, что я вас держу на пороге. Но если вы пройдёте внутрь, то затащите с собой кучу микробов, и мне вместо того чтобы лечь спать, придётся всё здесь отмывать.
— А откуда же вы тогда знаете, что у вас есть сосед?
— Ну, может, соседка, я не знаю. Просто про соседа сказали вы, а я лишь иногда вижу, когда прохожу мимо, что туда или оттуда кто-то выходит. А кто из них кто — мне, как бы, без разницы. Да и адрес имеется, а значит, помещение жилое.
Паоло не хотелось уходить, всё его нутро кричало о важности этого субъекта, но он не мог ни за что ухватиться, а продолжать бессмысленный диалог было глупо и непрофессионально.
— Я удовлетворил ваше любопытство? Смог чем-то помочь? — поинтересовался вампир, кроя про себя последними словами Уго, который оставил его уже без четырех полноценных обедов. Ибо братству до разрешения проблемы пришлось затаиться и прекратить свою деятельность.
— Да, извините за беспокойство, — ответил офицер. — Приятных вам снов.
Паоло вернулся к своей машине. Сел за руль, но в последний момент передумал. Он, пожалуй, подежурит здесь несколько дней и понаблюдает за ситуацией. Его выходной всё равно уже испорчен, а ко всему прочему на работе придётся брать отгул. Никто сверху не даст распоряжений официально дежурить около этой двери по одному лишь его подозрению. Парень мог просто уехать на отдых или к родственникам, здесь не из-за чего шум поднимать.
Он опустил спинку сиденья, приглушил свет в салоне и устроился поудобнее. Время перевалило за полночь, и переулок погрузился в абсолютную тишину. Даже городской гул стих, будто сам город затаил дыхание. Паоло завёл будильник на пять утра и решил немного вздремнуть. Позвонил и попросил напарника взять за него отгул на несколько дней и по возможности привезти ему чего-нибудь перекусить.
— И долго ты собираешься там торчать? — недовольно поинтересовался тот, сонным голосом, понимая, что теперь вся работа ляжет на него одного.
— Не знаю, но дня три — не меньше, может, неделю. Послушай, я чувствую, что здесь что-то не так. Мне надо выяснить.
— Ты там случайно в экстрасенсы не подался? А то может, тебе стоит переквалифицироваться? — шутливо произнес тот.
— Ой, вот только давай не начинай. Я просто проверю и всё на этом. Обещаю, если в течение этого времени ничего не изменится, я про это забуду и не буду больше вспоминать. Только в участке не трепись, будь другом, а то посмешище из меня сделаешь.
— Ну что ты, с меня достаточно того, что я уже считаю тебя чудаком.
— А вот за это отдельное спасибо. Очень надеюсь, мы с тобой когда-нибудь сочтёмся.
Напарник зевнул, потом усмехнулся, но в голосе его послышалась лёгкая тревога:
— Ладно, шучу я. Ты, главное, осторожнее там. Если что — звони. Я прикрою.
— Договорились, — ответил Паоло и отключился.
Он посмотрел на тёмный фасад дома, на окно подвала, попытался представить, как это здание выглядит изнутри, потом достал бутылку с водой и чуть отпил и снова уселся поудобнее.
В голове он рисовал план. Вход со двора, дверь, которую он проверил, — заперта. Подвал с окном — непонятно, к кому он относится: к жилищу Уго, его соседу или магазину. Сосед на первом этаже — слишком вежливый и слишком фальшивый. И сувенирный магазин справа, который, по его словам, закрыт. Но Паоло готов был поспорить: в этом здании есть ещё один вход. Возможно, через магазин. Или через подвал. Или через что-то, что он пока не видит.
Он перевёл взгляд на чёрное небо. Звёзды прятались за облаками, и только слабый свет фонаря освещал пустой переулок. Тишина была почти осязаемой, как плотная ткань, накрывшая город.
— Ну что же, я подожду. Ровно столько, сколько нужно, — подумал про себя Паоло и снова откинулся на кресле.
Он прикрыл глаза, но не спал. Внутри него тихо гудела натянутая струна терпения. Он знал: такие дела не терпят суеты. Нужно выждать, дать ситуации проявить себя. Кто-то обязательно выйдет из этой двери. Или войдёт в неё. И тогда он будет готов.
Ночь сменилась рассветом, а рассвет закатом и так несколько раз к ряду, с утра и к вечеру в переулок падала тень и было боле менее сносно, а вот за полдень салон машины прогревался так, что у Паоло плавился мозг, спасала от полного безумия холодная вода, которую подвез ему напарник. Он мочил полотенце и укрывал им голову, так знойная жара чуть отступала и становилось немного легче, а он молил мысленно бога, чтобы уже хоть кто- то бы да показался входящим или выходящим из этой двери.

Энрико сидел и барабанил пальцами по столу. Дело нужно побыстрее закончить. Приход полицейского не сулит ничего хорошего. Можно, конечно, переехать в другую страну и начать всё сначала там, но он очень любил Палермо.
Этот город был его. Каждая улица, каждый камень, каждый закат над морем — всё это дышало им, хранило его следы. Здесь он построил свою империю не на песке, а на страхе и преданности. Здесь он чувствовал себя неуязвимым. И уезжать — значило признать поражение. А Энрико не привык проигрывать.
Он поднялся, подошёл к окну и посмотрел на ночной город. Где-то там, в одном из переулков, сидел полицейский, который слишком близко подобрался к его тайне. И этот полицейский не был дураком — он ждал. Но ждать — тоже искусство. И Энрико знал, как играть в эту игру.
Утром он включил камеру и увидел дремлющего в кресле Альберто. Отлично, представление для Уго начинается. Он покажет полицейскому, что значит настоящая игра профессиональных актёров.
Энрико зашёл в гардеробную и нажал на дощечку. Потайная дверь с лёгким, чуть слышным щелчком подалась вперёд. Он поднялся по лестнице, открыл ещё одну дверь и оказался за камином в жилище Уго.
Молниеносно приблизился к сонному Альберто и высушил его до последней капли.
О, как приятна на вкус кровь молодых людей! Это как попробовать в ресторане изысканное блюдо. А кровь детей — это словно пригубить кровь ангела. Энергия от такой крови переполняет всё тело. Это взрыв, это фейерверк.
Энрико отступил на шаг, вытер губы тыльной стороной ладони и с наслаждением закрыл глаза на мгновение. Он чувствовал, как сила растекается по венам, наполняя каждую клетку ликующей мощью. Альберто — всего лишь пешка, расходный материал в этой партии. Но он сослужил свою службу до конца.
Он взял со стола нож и несколько раз ударил в область сердца и живота уже мёртвого тела, затем полил сверху кровью, которую поставляли с пункта приёма крови. На экстренный случай. Но питаться такой кровью — это всё равно что сидеть на хлебе и воде: ни взрыва энергии, ни вкуса. Однако Уго должен видеть, что ради него он убил человека.
Энрико отступил на шаг, любуясь своей работой. Тело Альберто лежало в неестественной позе, кровь растекалась по телу и по полу. Картина была почти идеальной — если не считать того, что жертва не сопротивлялась и не кричала. Но Уго не нужно знать этих деталей. Ему достаточно будет увидеть результат.
— Искусство требует жертв, — тихо произнёс Энрико, вытирая руки о тряпку. — И сегодня ты, мой дорогой Уго, станешь частью этого искусства.
Он вернулся к себе и заказал изысканный ужин из ресторана, где подают блюда, достойные королей. Пока повара готовили, а курьер собирал заказ, запах свежей крови успел пропитать всё жилище Уго — он стал его частью, его фоном, его новой плотью. Казалось, даже стены начали дышать этим густым, медным воздухом.
Пусть Уго не только глазами, но и обонянием прочувствует, кто о нём заботится и кому он обязан своей безбедной жизнью. Запах — самая древняя память. Он проникает глубже слов, живёт дольше страха. Энрико хотел, чтобы этот медный, тягучий аромат въелся в сознание Уго, стал для него синонимом покоя и опасности одновременно. Чтобы каждый вдох напоминал: ты здесь не случайно. Ты здесь потому, что я так решил. И живёшь ты потому, что я тебе разрешил.
Он перенёс все блюда в жилище Уго, вытащил кухонный стол и поставил его посередине комнаты. Накрыл стол так, как накрывают в ресторане, — не забыл даже про вино и бокалы.
Белая скатерть легла на поверхность стола мягко, почти бесшумно, словно знала своё место. Золотые приборы засверкали в тусклом свете камина. Фужеры из тонкого хрусталя отражали пламя свечей, которые он зажёг с той же тщательностью, с какой священник зажигает лампады. Красное вино, ещё не разлитое по бокалам, стояло в центре стола — как главное действующее лицо этого ужина. Изысканные закуски, ароматные горячие блюда, десерты — всё было разложено с безупречной симметрией.
Энрико отступил на шаг, окинул взглядом стол и остался доволен. Идеальный ужин для идеального спектакля.
Он достал из кармана небольшой пульт и нажал на кнопку. Лёгкая классическая музыка полилась из скрытых колонок — тихая, изящная, почти неуловимая, как далёкий шум прибоя.
— Теперь можно приглашать гостя, — прошептал он, направляясь к подвалу.
Энрико спустился по лестнице, тяжело ступая, чтобы Уго услышал его приближение. Он хотел, чтобы каждый шаг отдавался в груди пленника, как отсчёт, как тиканье часов перед казнью. Засов лязгнул, дверь со скрипом отворилась.
— Выходи, — сказал Энрико, и голос его прозвучал ровно, почти приветливо. — Хватит прятаться в темноте. Я приготовил для тебя ужин. Настоящий. Не хлеб и воду.
Уго сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел на него исподлобья. Он был бледен, под глазами залегли чёрные тени, губы потрескались. Но даже в этом состоянии он не выглядел сломленным — скорее настороженным, как зверь, который ещё не понял, ловушка перед ним или еда.
Энрико понял его настроение и поспешил растопить лёд недоверия.
— Поверь, Уго, я не знал, что с тобой так поступили. Я был в отъезде. Но знай, они все поплатятся за это. Мы ведь друзья, а мои друзья неприкосновенны.
Он говорил мягко, почти ласково, и каждое его слово звучало как обещание. Уго поднял на него глаза — тяжёлый, колючий взгляд, в котором смешались усталость и недоверие.
— Друзья? — переспросил он, и голос его сорвался на хрип. — Мы не можем быть друзьями. Вы… — он запнулся, — они хотели убить Лючию. Вы все желаете ей смерти. Мы не можем быть друзьями. Убейте меня лучше, я не хочу так жить.
— Послушай, Уго, та девочка — не Лючия. Её имя Аврора. А твоя Лючия уже взрослая дама, и она…
— Я знаю! — перебил его Уго. — Не надо разговаривать со мной как с идиотом. Да, я не такой, как все, но я не кретин, слышите? И если бы мне не испортили личное дело, я бы, возможно, работал поваром в том ресторане, где занял первое место и где моя фотография висит сейчас на доске почёта. Я знаю, что она не Лючия… — он чуть помолчал, словно что-то вспоминая, и добавил: — но она так похожа на неё… Поэтому не смейте её трогать! Слышите?! Не смейте её трогать!
Голос его сорвался, и в тишине комнаты повисла дрожащая нота отчаяния. Уго стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Слёзы не текли по его лицу, но глаза горели — влажные, горячие, полные боли, которую он носил в себе годами.
Энрико смотрел на него с лёгким любопытством, склонив голову набок, словно изучал редкий экспонат.
Он планировал завести этот диалог наверху за столом, но Уго его немного удивил. Ну что же, так даже лучше.
— Послушай, Уго, я очень понимаю тебя, посмотри, я тоже не такой как все, я боюсь микробов и хожу в перчатках. Знаешь, как на меня брезгливо смотрят некоторые люди? Мы с тобой очень похожи, мы знаем, что такое презрение людей. И я ведь изначально спрашивал тебя, когда предлагал эту работу, есть ли у тебя какие пожелания, но ты сказал, что тебя всё устраивает. - Это была ложь, но Уго был тогда в таком состоянии, что вряд ли помнил вообще что-то. Здесь главное — говорить с полной уверенностью в голосе и смотреть убедительным взглядом, — но, если бы ты только мне тогда сказал про Лючию, я бы сделал вот что.
Он достал из кармана телефон, не спеша разблокировал его, набрал короткое сообщение и нажал «отправить». Экран погас, и он убрал телефон обратно, глядя на Уго с лёгкой, загадочной улыбкой.
— Хочешь узнать, что это за сообщение? — Энрико приподнял бровь, и в его голосе зазвучала почти детская игривость. — Ах да, прости, твой телефон остался наверху, совсем забыл. Вот я растяпа. Прошу, молодой человек, подняться наверх.
Он сделал широкий, почти театральный жест рукой, указывая на дверь, и в его улыбке мелькнула тень насмешки. Уго перевёл взгляд с его лица на тёмный проём и почувствовал, как внутри закипает тревога.
Он шагнул вперёд. А потом, не сдерживая себя, во весь дух помчался наверх. Он поднялся раньше Энрико и к его приходу уже успел прочитать: «С сегодняшнего дня всем строго-настрого запрещено подбирать для участия в спектакле девочек, девушек, женщин и бабушек с зелёными глазами».
Вампир поднялся, а Уго, рыдая, рухнул на колени прямо перед Энрико, обхватив его ноги руками. Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, неудержимые. Всё, что он сдерживал годами — боль, страх, одиночество, — вырвалось наружу, разрывая грудь на куски.
— Прости меня! — закричал он, всхлипывая, и голос его сорвался на хрип. — Прости, я был дураком! Я не понимал, что ты делаешь для меня! Я думал, ты враг, а ты… ты единственный, кто меня понял!
Он сжимал колени Энрико, прижимаясь лбом к его ногам, и слёзы оставляли мокрые пятна на дорогой ткани брюк.
— Я не хотел тебя предавать! Я просто испугался за неё, за Лючию, я не знал, что ты… что ты такой… Ты спас меня! Ты дал мне дом, работу, смысл! А я… я повёл себя как последний идиот!
Уго поднял на него заплаканное лицо, и в его глазах горело отчаяние, смешанное с благодарностью, которая была почти болезненной.
— Я больше никогда не буду сомневаться в тебе! Клянусь! Я сделаю всё, что ты скажешь! Всё, что угодно! Только прости!
Энрико стоял неподвижно, глядя на распростёртого у его ног человека, и в его взгляде читалось торжество. Он медленно протянул руку, и в этом жесте было столько величия, сколько бывает у царя, снисходящего до нищего.
— Друзья? — переспросил он, чуть склонив голову, и голос его прозвучал мягко, почти ласково.
— Друзья! — подхватил обрадованный Уго, и впервые за долгие дни в его глазах загорелся живой свет. Он ухватился за протянутую руку, сжал её с такой силой, словно боялся, что она исчезнет, и почувствовал, как Энрико помогает ему подняться.
— Ну вот и славно, — сказал Энрико, освобождая руку и мягко хлопая Уго по плечу. — Теперь ты знаешь точно: у тебя действительно есть друг.
Уго кивнул, вытирая мокрое лицо рукавом, и на его губах наконец мелькнула улыбка — робкая, неуверенная, но живая.
— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо тебе.
Энрико кивнул, но в его глазах мелькнула тень, которую Уго не заметил — тень холодной, расчётливой улыбки человека, который только что выиграл партию.
Он указал на стол:
— Садись. Всё готово. Ты должен поесть и набраться сил. Завтра у нас важный день. Завтра ты начнёшь новую жизнь.
Уго послушно опустился на стул, не сводя глаз с Энрико. В груди у него разливалось тепло — и он позволил себе поверить в него, как в единственного человека на земле, которому можно доверять. Он не видел, как Энрико перевёл взгляд на тело Альберто и усмехнулся чему-то невидимому. Не видел, как в глубине его зрачков сверкнул алый отблеск. Он видел только друга.
А друг улыбался в ответ.
— Скажи, вот ты считаешь Лючию другом. Но вы ведь совсем с ней не общаетесь. Она ведь ни разу не была у тебя в гостях, так? — спросил Энрико, наливая в бокал вина.
— Угу, — закивал парень, прожёвывая пищу. — Ей и не нужно приходить. Она всегда будет моим другом. Она ангел, она фея.
— Это хорошо. Просто я боюсь, что, если и я не буду часто рядом, ты можешь забыть, что мы с тобой тоже друзья. А я, знаешь ли, очень занятой человек.
— Нет, нет, Энрико, не переживайте, — поспешил его уверить новоиспечённый друг. — Вы теперь тоже мне друг до скончания времён. Вы наш спаситель, мой и Лючии.
— Ну что же, тогда нам надо это как следует отметить, — произнёс тот, поднимая вверх бокал и отпивая чуть-чуть — чтобы распробовать аромат вина.
Он сделал глоток, задержал вино на языке, прикрыл глаза, словно дегустатор, наслаждающийся редким букетом. Уго смотрел на него с благоговением, не решаясь прикоснуться к своему бокалу, пока старший не опустит свой.
— Прекрасное вино, — сказал Энрико, ставя бокал на стол и обводя пальцем край. — Настоящее, выдержанное, дорогое. Как и настоящая дружба, Уго. Она не терпит суеты и фальши.
Он посмотрел на парня с лёгкой, почти отцовской улыбкой, но в его взгляде читалось что-то ещё — что-то, что Уго, поглощённый едой и теплом, не заметил.
— Пей, — мягко сказал Энрико. — Это за нашу дружбу.
Уго поднял бокал и сделал осторожный глоток. Вино оказалось терпким, с горьковатым послевкусием, но он не посмел поморщиться. Вместо этого он улыбнулся и сказал:
— За нашу дружбу.
Энрико смотрел, как он пьёт, и в уголках его губ затаилась тень улыбки. Уго не знал, но в этом бокале было нечто большее, чем просто вино. Это была его последняя капля свободы — растворённая, разбавленная, утопленная в сладком обмане.
— Вкусно? — спросил Энрико.
— Очень, — ответил Уго, и впервые за долгое время он чувствовал себя почти счастливым.
— Завтра у меня свободный вечер, и мы могли бы провести его вместе. Как ты на это смотришь?
— О, — восторженно произнёс Уго, — я с удовольствием проведу с вами время!
И тут его взгляд зацепился за труп Альберто. Парень вздрогнул от неожиданности и пролил на себя вино, затем вопросительно посмотрел на Энрико. Тот в ответ усмехнулся.
— Я же сказал, что наказаны будут все, кто причинил тебе вред. И этот — первый.
Уго стошнило. Он отшатнулся от стола, схватившись за край скатерти, и его вырвало на пол, смешивая остатки еды с вином и желчью. Колени подкосились, и он опустился на четвереньки, задыхаясь, вытирая рот тыльной стороной ладони.
— Господи... надо убрать это отсюда... — прохрипел он, глядя на расплывающееся пятно на полу, потом перевёл взгляд на труп, и его снова вывернуло.
Энрико спокойно наблюдал за ним, стоя поодаль, с бокалом в руке. Он не двинулся с места, не подошёл, не помог. Только ждал, когда приступ закончится.
— Зрелище не для слабонервных, — заметил он с лёгкой усмешкой и покрутил в руке бокал, заставляя вино совершить внутри круговорот, отчего его насыщенный аромат стал подниматься вверх и расходиться по комнате. Он вдохнул это благоухание, ощущая свежесть гор, где прорастал виноград, из которого позже сделали это вино. Он чувствовал необузданный холодный ветер, влажный горный туман и бескрайнюю свободу. Однажды в таком густом, как патока, тумане ему средь бела дня удалось уйти от преследователей. Именно тогда он понял, что дневное солнце может быть не опасно. Перевёл взгляд на парня.
— Но, Уго, ты должен понять: это — цена защиты. Я убираю тех, кто угрожает мне и моим друзьям. Или тем, кого я считаю друзьями.
— Да я это понимаю, — ответил Уго, не скрывая отвращения, — но я ел. Чуть ли не сидя рядом с ним.
— Да успокойся. Будь твёрже. Всё, что живо, со временем превращается в прах. А ну-ка, давай-ка помоги мне.
Он взял стол со съестным за один край, а Уго по его указанию — за другой, и они переместили его от центра комнаты ближе к кухне.
Энрико был доволен собой. Уго наконец увидел труп и его старания в его защиту, а ещё теперь он — соучастник по уничтожению улик.
— Вот видишь, — сказал Энрико, выпрямляясь и отряхивая руки, — быть другом — это не только пить вино и говорить о высоком. Иногда нужно помогать другу решать проблемы. Даже такие… — он кивнул в сторону тела, — …неприглядные.
— А ну-ка, нажми на рычаг.
Уго открыл шкаф, повернул полку — и из пола бесшумно выехал алтарь. Энрико нажал на кнопку сверху жертвенника, и крышка с лёгким шипением поехала вбок, открывая камеру кремации.
Труп Альберто Энрико одной рукой закинул внутрь — так, будто тот ничего не весил, — и снова нажал на кнопку, возвращая крышку в прежнее положение.
— Вот и всё, — спокойно сказал вампир, вытирая руки о тряпку, которую держал наготове. — Никаких следов. Никаких вопросов. Чисто, быстро, эффективно.
— Но давай-ка мы с тобой переберёмся на кухню. Здесь сейчас станет немного жарковато.
Стол вместе со съестным перенесли на кухню. А Энрико, прежде чем зайти туда, нажал ещё какой-то механизм.
Уго обернулся на звук — глухой, металлический, словно где-то глубоко под полом пришла в движение тяжёлая шестерня. Он не увидел ничего необычного, но воздух в комнате будто стал плотнее, и по стенам пробежала едва заметная дрожь.
— Что это было? — спросил он, останавливаясь в дверном проёме.
Энрико обернулся и улыбнулся той же лёгкой, загадочной улыбкой.
— Всего лишь вентиляция.
Уго не поверил. Он уже понял, что механизм делал нечто большее, чем просто включал вентиляцию. И по истечении этого процесса он выгребет из жертвенника пепел и поместит его в металлическую банку из-под кофе.
— Проходи, — сказал Энрико, жестом приглашая его на кухню, где на столе уже ждали свежие тарелки и новый прибор. — Твой ужин остывает.
Уго сделал шаг, но остановился. В голове мелькнула ледяная мысль, от которой похолодело внутри.
«Вот незадача, — подумал он. — Будет новый пепел, а я до сих пор ещё не выбросил предыдущий — от тех мучителей и того парня, которого принесли в жертву позже».
Он замер на пороге, чувствуя, как комната начинает давить на него. Старая банка стояла всё там же, на полке, в углу — та самая, которую он должен был освободить от содержимого, но всё забывал или откладывал, потому что никак не мог решить, что с этим делать. Если бы не пепел третьего человека, он бы выбросил все в помойку, но тот третий не заслуживал такого к себе отношения, а те двое не заслуживали достойных похорон.
— Уго, — окликнул его Энрико, и голос его прозвучал чуть настойчивее. — Ты идёшь?
— Да, — ответил Уго, прогоняя мысли. — Иду.
Завтра утром он всё сделает как надо.
Утро пришло в комнату без окон — не с солнечными лучами, не с пением птиц, не с первым светом, просачивающимся сквозь шторы. Вместо этого — лишь ровный, неестественный свет лампы, которая горела всю ночь, чтобы Уго не проснулся в полной темноте. Он не заметил, когда провалился в сон — просто усталость навалилась на него тяжёлым, вязким одеялом, и он отключился прямо за столом, уткнувшись лицом в сгиб локтя.
Тело, измученное неделями голода, холода и постоянного страха, наконец получило то, в чём так отчаянно нуждалось: тёплую пищу, вино, покой. И оно сдалось без боя. Сон пришёл глубокий, плотный, почти беспамятный — такой, в котором не снятся сны, а есть только тишина и тепло, разливающееся по каждой клетке. Он спал, не чувствуя времени, не слыша, как Энрико бесшумно поднимается из-за стола, как подходит ближе, склоняется над ним.
Парень дышал ровно, глубоко, и в его лице впервые за долгие месяцы не было ни тревоги, ни боли. Исчезла вечная напряжённая складка между бровей, разгладились морщинки у глаз, губы чуть приоткрылись — и на них играла лёгкая и безмятежная улыбка. Он выглядел по земному красиво и казался почти ребёнком, уставшим от долгой дороги. Таким, каким его никто не видел много лет.
Энрико смотрел на него с холодным, изучающим любопытством, которое постепенно сменялось чем-то другим — удовлетворением мастера, который только что завершил сложную работу. Он не торопился. Сначала стоял, наблюдая за дыханием Уго, за тем, как его ресницы чуть подрагивают во сне, как пальцы расслабленно лежат на столе. Потом медленно наклонился, осторожно приподнял парня за плечи и под колени, и поднял с лёгкостью, которая казалась почти неестественной для человека его комплекции.
Уго что-то пробормотал во сне, но не проснулся — лишь прильнул щекой к груди своего спасителя, как ребёнок, ищущий защиты, и доверчиво замер, продолжая дышать ровно и спокойно. Энрико перенёс его через комнату к кровати, которую он приготовил заранее — свежее бельё, мягкая подушка, лёгкое одеяло. Всё было готово к тому, чтобы Уго проснулся отдохнувшим, восстановившим силы, готовым к новому дню. К новой работе, к новому витку их общей истории.
Он опустил парня на матрас, поправил подушку, укрыл его одеялом, поправил край, закрывая плечи. Уго вздохнул глубже, перевернулся на бок, поджал колени к животу, как делают во сне те, кто привык защищаться от мира. И замер.
Энрико выпрямился, окинул взглядом спящего. Свет лампы падал на его лицо, делая его почти ангельским, мягким, беззащитным. И в этой тишине трудно было представить, что этот человек — тот самый, кто выгребал пепел из камеры кремации, кто с ножом в руках отбивался от толпы здесь когда- то присутствующих, кто видел смерть своими глазами. Сейчас он был просто парнем, который слишком долго не спал, слишком много пережил и наконец позволил себе расслабиться.
Вампир развернулся, подошёл к алтарю и нажал на скрытый механизм, опуская его в первичное состояние. Тяжёлая каменная плита бесшумно ушла в пол, и комната снова стала выглядеть как обычное жильё — без следов крови, без намёка на ритуалы. Только лёгкий запах дыма и старого дерева напоминал о том, что здесь происходило всего несколько часов назад.
Он бесшумно вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь, оставляя Уго в тишине и полумраке. В коридоре остановился, достал телефон и отправил короткое сообщение: «Нужна уборка».
Ответ пришёл почти сразу: «Будет сделано».
Энрико убрал телефон в карман и направился к выходу. Он знал: пока Уго спит, один из братьев ордена, работающий в клиннинговой компании, уже едет сюда, чтобы отмыть жилище до блеска. И сделает это тихо и аккуратно, чтобы не разбудить спящего. Никаких следов. Никаких вопросов. Только чистота и порядок, которые так ценятся в этом мире.
Уго проснулся в до блеска отмытом жилище. Аромат свежести ещё витал в воздухе и напоминал запах леса после дождя — чистый, прохладный, прозрачный. Никаких тошнотворных запахов, никаких следов от его вчерашней рвоты. Ничего, что напоминало бы о боли и страхе.
Он довольно потянулся, и приятная нега разлилась по всему телу — мышцы расслабились, суставы хрустнули, наполняясь теплом и жизнью. Вчера он съел всего немного, после того как его вывернуло, поэтому организм находился в полном порядке и ничуть не страдал от переедания после долгого голодания. Лёгкость, почти забытое чувство, разливалась внутри, и Уго улыбнулся своим мыслям.
Он сел на кровати, огляделся. Всё сияло чистотой. Полы блестели, стены казались свежевыкрашенными, воздух был таким прозрачным, что хотелось дышать глубже. На журнальном столе — пустая ваза, которую он не помнил; рядом — аккуратно сложенные чистые полотенца. Даже банка из-под кофе стояла на своём месте, вымытая и блестящая. Он взял её в руки — внутри ничего не было, пустота. И от этого стало легче.
Он встал, подошёл к столу, провёл пальцем по поверхности — ни пылинки. Потом заглянул на кухню: там тоже было идеально чисто. Плита сияла, раковина блестела, на столе стоял заварочный чайник и чистая кружка.
Уго заварил себе чай, сел за стол и сделал глоток. Тёплая жидкость разлилась по телу, согревая изнутри. Он закрыл глаза и позволил себе просто наслаждаться этим моментом — тишиной, чистотой, покоем. Без страха, без прошлого, без пепла. Только он и этот лесной запах, напоминающий о том, что жизнь может быть другой.
Он пил чай и размышлял над тем, почему он сам не догадался просто смыть весь этот пепел в канализацию. Это же так просто — включить воду и дать пеплу уйти вместе с ней. Никаких походов в безлюдные переулки, никаких встреч с полицейскими, никакого риска. Просто открыть кран и смотреть, как серая взвесь утекает в трубы, исчезая навсегда, словно её и не было. От таких мыслей он почувствовал, насколько проще и легче могла бы быть его жизнь, если бы он умел доверять своей голове, а не только сердцу. Если бы он вовремя замечал очевидные решения и не искал сложных путей там, где всё давно придумано.
Парень усмехнулся своим мыслям, сделал ещё глоток чая и снова оглядел чистую комнату. Кто-то позаботился о нём, пока он спал. Кто-то убрал следы, которые он оставил вчера. Кто-то вернул ему дом, в котором можно дышать полной грудью, не задыхаясь от запаха смерти.
«Энрико, — подумал он. — Только он мог это сделать».
И на душе снова стало светло и спокойно. Уго допил чай, поставил кружку на стол и, чувствуя в теле лёгкость и бодрость, решил, что сегодня он проведёт день иначе. Без страха. Без прошлого. Просто будет жить. И, возможно, в следующий раз, когда в его руках окажется пепел, он просто смоет его в воду — тихо, быстро, без свидетелей, чтобы даже мысль о нём исчезла вместе с серыми частицами.
Этот светлый день своей новой жизни он решил отметить в любимом ресторане. Там, где его фотография висела на доске почёта, где он когда-то угадал капонату с закрытыми глазами и почувствовал себя почти нормальным. Ему хотелось снова ощутить ту лёгкость, тот восторг, когда зал аплодировал ему, а официанты смотрели с уважением. Если его любимый столик в этот день будет занят, он, конечно же, придумает что-то другое. Но он надеялся, что сегодня удача будет на его стороне.
Он набрал номер ресторана. В трубке раздался вежливый голос администратора.
— Ресторан «La Dolce Vita», слушаю вас.
— Здравствуйте, — сказал Уго, чувствуя, как в груди зарождается лёгкое волнение. — Я Уго Инферрера. Подскажите, свободен ли мой столик сегодня?
На том конце повисла короткая пауза. Администратор, видимо, сверялся с бронированием. Уго сжал трубку чуть крепче, боясь услышать отказ.
— Уго Инферрера? — переспросил голос, и в нём послышалась лёгкая нотка узнавания. — Ах, наш почётный гость! Да, конечно, ваш столик свободен. Мы всегда рады вас видеть. Во сколько вы планируете подойти?
Уго выдохнул, и на его губах заиграла улыбка. Впервые за долгое время он чувствовал, что его ждут. Что он — не лишний, не странный, не тот, кого нужно бояться или избегать. А просто гость, который приносит радость. И оставляет щедрые чаевые, поэтому за то чтобы обслужить именно его у официантов всегда возникают споры.
— Сегодня, буквально минут через тридцать я буду у вас, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно.
— Отлично. Мы всё подготовим, синьор Инферрера. Ждём вас.
Уго положил трубку и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле телефона. Сегодня он был не просто Уго. Он был Уго Инферрера — человек с фамилией, с местом в мире, с теплом внутри. И он собирался наслаждаться этим днем в полной мере. Он оделся в свою любимую рубашку, аккуратно причесался и, выходя из дома, на мгновение задержался у двери. Вдохнул свежий воздух и шагнул навстречу новой жизни.
Официант подошёл к группе студентов, уже успевших расположиться за столиком Уго, и с вежливой, чуть виноватой улыбкой произнёс:
— Прошу прощения за неловкость, но к сожалению, произошла небольшая накладка в бронировании. Этот столик уже зарезервирован. Позвольте проводить вас за другой — я подберу для вас не менее удобное место, а в качестве извинения от заведения — комплиментарные коктейли для всей компании.
Он говорил вежливо, с достоинством, но в глубине души уже прикидывал, что коктейли, конечно, будут не за счёт ресторана, а из его собственного кармана. Однако он знал наверняка: чаевые, которые оставит Уго, с лихвой перекроют этот небольшой расход. Такие клиенты, как Уго Инферрера, — большая редкость. Они ценят чужой труд, не торгуются, платят щедро и оставляют после себя ощущение, что работаешь не зря. Именно поэтому его столик всегда старались держать свободным, когда была возможность усадить гостей иначе. Но Уго долго не появлялся, и стол стали отдавать другим посетителям всё чаще. Теперь же, с его возвращением, всё должно было встать на свои места — тихо, естественно, как и прежде.
Уго вышел из дома, плотно прикрыв за собой дверь, и на мгновение задержался на пороге, наслаждаясь свободой и свежим искристым воздухом. Но едва он сделал несколько шагов в сторону улицы, как его взгляд упёрся в фигуру у тротуара.
Около машины стоял Паоло. Тот самый карабинер, который громче всех смеялся в участке, когда Уго рассказывал правду. Тот, кто потом с притворным участием растирал его полотенцем, словно это могло загладить унижение. Уго узнал его сразу — по осанке, по тому нагловатому прищуру, по снисходительной полуулыбке, которая, казалось, намертво въелась в его лицо.
Он остановился, и в груди поднялась холодная волна отвращения. Этот человек был частью того дня, когда над ним смеялись, когда его слова превратили в посмешище. Память о том дне была живучей и ядовитой. Уго медленно, почти демонстративно сплюнул на асфальт, словно выплёвывая вместе со слюной всё, что связывало его с этим человеком. Слюна показалась ему горькой — такой же горькой, как воспоминание о тех насмешках, которые до сих пор звенели в ушах.
Уго не сказал ни слова. Просто опустил взгляд, поправил воротник рубашки и уверенно пошёл вперёд, будто этот человек был ему совсем не знаком. Ни замедления шага, ни поворота головы, ни тени узнавания на лице. Только ровный, спокойный ритм шагов по тротуару, только прямая спина и руки, спокойно опущенные в карманы.
Он шёл так, словно Паоло был частью старой, ненужной декорации, которую он перерос и оставил позади. В его походке чувствовалась новая сила — та, что рождается, когда человек перестаёт быть жертвой. За спиной остался дом без окон, пепел в банке, смех карабинеров. Впереди — вечер с Энрико, ресторан, его столик и новая жизнь, которую он только начал строить.
Паоло оторвался от машины и энергично двинулся навстречу, сокращая расстояние быстрыми, уверенными шагами.
— Уго Филиппо Инферрера. У меня к вам есть пара вопросов. Можете ли уделить мне немного вашего времени?
Уго остановился, но не обернулся полностью — лишь чуть повернул голову, словно проверяя, не ошибся ли. В его глазах не было ни страха, ни удивления. Только холодная, настороженная вежливость, которую он, казалось, взял из ниоткуда, как берут вещь, о существовании которой не подозревали до этой минуты.
— С кем имею честь говорить? — произнёс он ровно, почти сухо, и в его голосе не было ни тени узнавания.
Он стоял, чуть склонив голову, и ждал ответа, будто перед ним был совершенно незнакомый человек, будто тот день в участке, смех, холодное полотенце — всё это случилось с кем-то другим. Паоло на мгновение замялся, но быстро взял себя в руки, протягивая удостоверение.
— Паоло Риццуто, карабинер. Мы встречались в участке, когда вы приходили с заявлением.
Парень скользнул взглядом по удостоверению, но не взял его в руки. Только чуть заметно кивнул, словно подтверждая факт, не имеющий для него никакого значения.
— Помню, — сказал он без эмоций. — Чем могу быть полезен?
— Просто вы куда-то пропали и о вас стали беспокоиться не равнодушные к вашей судьбе люди, — сказал Паоло, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доверительно. — Вот я и решил проведать вас и ещё раз выслушать о вашем заявлении. О жертвоприношениях.
Уго скривился, словно от неприятного запаха, и в его голосе зазвенела ледяная вежливость:
— Офицер, я был болен. Я бредил. Меня еле спасли. Не будете же вы серьёзно воспринимать слова и показания человека, находившегося не в себе?
— Вас выписали из больницы больше двух недель назад, — спокойно возразил Паоло. — Я проверял. Но вы всё равно после этого нигде не появлялись.
— А я был обязан где-то появиться? — Уго приподнял бровь, и в его голосе скользнула едва заметная усмешка.
— Но всё же, где вы были всё это время?
— Дома. Где же ещё? Мне всё ещё нездоровилось, я приходил в себя. Смотрел фильмы, пил чай на травах. Или вы меня в чём-то подозреваете?
Паоло чувствовал всем своим нутром, что парень лжет. Каждое слово звучало гладко, слишком гладко, будто заучено наизусть. Но диалог никак не выходил на нужное ему направление. Он попытался надавить с другой стороны, наугад:
— А что вы делали вчера вечером?
Уго усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень того самого холодного огня, который Паоло уже видел однажды — в участке, перед тем как скорую вызвали.
— Я? Пил вино.
— Один?
— Нет, со своим отражением в зеркале. Или это преступление — пить со своим отражением? Я, знаете ли, уже взрослый человек. Мне двадцать два года, и я могу себе позволить выпить хоть вино, хоть бренди, не спрашивая ни у кого разрешения. А теперь — с дороги. Дайте мне пройти. Я очень спешу.
Он шагнул вперёд, и Паоло, сам не ожидая от себя, чуть посторонился. Уго прошёл мимо него, не оборачиваясь, не замедляя шага. Спина его была прямой, походка — уверенной. Но где-то глубоко внутри, там, куда не доставал взгляд карабинера, в теле был мандраж и его руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, и дрожь ушла. Исчезла, как исчезает всё, что не должно быть замечено.
Паоло размышлял, где и что он сделал не так, но ответа не находил. Диалог рассыпался в прах, едва начавшись — Уго был неуязвим, как стена, за которой ничего не видно. Он ушёл, оставив после себя только пустоту и горький осадок подозрений. Паоло стоял у машины, перебирая в голове каждое слово, каждый жест, каждую интонацию — и всё было гладко, слишком гладко, будто парень репетировал этот разговор много раз.
Магазин! — вдруг осенило его, словно луч света в тёмной комнате. Он ухватился за эту мысль, как за последнюю нить.
Он обогнул здание, остановился прямо рядом с входом, заглушил двигатель и вышел из машины. Не торопясь, созерцая всё вокруг, вдыхая окружающий воздух, будто пробуя его на вкус, он вошёл внутрь. Магазин оказался небольшим, но наполненным до краёв всякой всячиной. Посетителей было немного — всего пара человек, разглядывающих сувениры у дальней стены.
Паоло окинул взглядом пространство. Статуэтки, картины, магниты, маски и мантии — вот что было в этом небольшом магазине. Мантии и маски. Он задержал взгляд на них чуть дольше, чем следовало. Это как-то связано? Или просто совпадение, туристический товар, который продаётся в каждом сувенирном магазине Палермо?
Его мысли прервал учтивый, слегка вкрадчивый голос продавца, который возник рядом так неожиданно, словно вырос из-под земли.
— Чем могу помочь? Что вас интересует?
Паоло перевёл взгляд на него. Мужчина средних лет, с безупречно гладко выбритым лицом и внимательными глазами, которые, казалось, видели больше, чем говорили. Он улыбался той самой вежливой, почти профессиональной улыбкой, которая не выражала ровным счётом ничего.
— Осматриваюсь, — ответил Паоло, стараясь говорить спокойно и небрежно. — У вас интересный ассортимент.
— Благодарю, — продавец чуть склонил голову. — Мы стараемся радовать наших гостей. Особой популярностью пользуются маски и мантии — туристы любят увозить с собой частичку сицилийской тайны. Есть и эксклюзивные вещи, ручная работа.
— А знаком ли вам этот человек? — Паоло повернул экран телефона к собеседнику, чтобы тот увидел лицо Уго.
— Да, конечно. Это наш очень частый посетитель. Он что-то натворил?
— Подскажите, а что он покупает? — спросил Паоло, проигнорировав вопрос.
Продавец чуть помедлил, словно припоминая, и с лёгкой усмешкой пожал плечами:
— Вы знаете... абсолютно ничего. Странный малый, скажу я вам. Постоянно рассматривает маски и нюхает мантии.
— Нюхает?! — переспросил Паоло, насторожившись.
— Да, да. Очень странный малый.
Паоло подошёл ближе к стеллажу, взял в руки одну из мантий, поднёс к лицу и вдохнул. Продавец слегка улыбнулся — ещё один чудак, решивший проверить запах ткани.
— Действительно, они у вас пахнут... — протянул Паоло, разглядывая плотную ткань.
— А что вы хотите? — перебил его продавец с лёгкой ноткой деловитости. — Эти маски и мантии сдаются в аренду. Мы стираем их только при сильных загрязнениях, а если вещь возвращается в нормальном состоянии, она просто вешается обратно. Экономия времени и средств.
— И как часто и много вы сдаёте таким образом мантий и масок? — спросил Паоло, не отрывая взгляда от ткани.
Продавец оживился, видимо, тема ему была близка и даже приятна:
— Знаете, это очень прибыльное дело. Вот вчера, например, студенты колледжа на постановку пародии на «Нотр-Дам де Пари» взяли с десяток таких мантий. А школьники старшей школы вообще около тридцати — они «Гарри Поттера» ставят. Я иногда, знаете ли, любопытствую ради профессионального интереса, где тот или иной клиент собирается их задействовать. Но если вам нужны на покупку абсолютно новые, то они у нас чуть поодаль висят, вон там, в конце у стены, — продавец указал направление, но Паоло это уже не интересовало. Он разочарованно вышел на улицу, сел в машину, со злостью ударил ладонями по рулю и выругался сквозь зубы. Всё впустую. Куча времени потрачена, никакого результата, а в участке его дожидалась гора отчётов, протоколов и пропущенных звонков, которые накопились в его отсутствие. И теперь придётся разгребать всё это в одиночку, в то время как коллеги, скорее всего, уже точат языки у него за спиной. А парень видать, просто какой- то фетишист, это же надо ходит и нюхает мантии. Теперь понятно почему его переклинило во время лихорадки. И он сам то тоже хорош надумал себе всякого, нет бы просто заниматься своей не посредственной работой. Резко нажал газ и машина с надрывом и нервным ревом рванула с места, оставляя на асфальте, две короткие черные полосы.
Продавец, убедившись, что карабинер уехал, достал телефон и коротко напечатал: «С законником прошло всё гладко».
Он был горд своей сообразительностью — и тем, как ловко всё устроил. Мантии, которыми пользовались сатанисты, он расположил прямо на видном месте, да ещё и догадался сдавать их в прокат. Никто из случайных покупателей даже не подозревал, что за яркими сувенирами и туристическими безделушками скрывается вход в иной мир. А новые мантии, развешанные на стеллажах у стены, надёжно закрывали тайную дверь — ту самую, что когда-то вела на склад магазина и на обратную сторону здания.
Раньше, когда здесь был продуктовый, разгрузка товара шла с обратной стороны, чтобы не мешать покупателям. Но магазин закрыли, здание перестроили, и теперь здесь располагался сувенирный магазин, где он выступал в двух ролях: для простого обывателя — радушным продавцом, а для братьев — молчаливым гардеробщиком, хранителем чужих тайн и чужих масок.
Паоло вернулся в участок и с головой ушёл в рутину, стараясь не замечать насмешливых взглядов, которые то и дело скользили по нему. Он уже почти забылся в бумагах, когда к нему подошёл один из коллег и с лёгкой, чуть ехидной улыбкой поинтересовался, не хочет ли он поучаствовать в миниатюре к их профессиональному празднику. Паоло нахмурился. Странно. Обычно подготовку начинали за две-три недели до самого праздника, а до лета ещё далеко. Но раз вопрос был задан, он пожал плечами и спросил, как будет называться сценка и о чём она.
Коллега выдержал театральную паузу, обводя взглядом притихших сослуживцев, чьи лица светились предвкушением, и торжественно произнёс:
— «В погоне за больной фантазией».
И прыснул вместе со всеми. От их дружного смеха задрожали висящие картины на стене, пролилось на стол кофе из очень полного стакана. Паоло перевёл тяжёлый взгляд на напарника, который обескуражено развёл руками, мол, это не я, они сами всё разузнали. В участке повисла та самая напряжённая, почти липкая атмосфера, когда смеются над тобой, но ты должен делать вид, что не понимаешь этого. Он только стиснул челюсти и вернулся к бумагам, чувствуя, как тишина за его спиной становится всё громче.
— Ну ладно, — процедил он сквозь зубы, бросив предупреждающий взгляд на напарника. — Сочтёмся ещё. Пожалеешь ты ещё о своей болтливости.
Напарник виновато опустил глаза и принялся усиленно изучать какую-то бумажку на своём столе, стараясь не встречаться с Паоло взглядом. А тот снова уткнулся в отчёты, но мысли его были далеко — он прокручивал в голове разговор с продавцом, запах мантий, улыбку Уго и тот презрительный взгляд, которым парень наградил его около своего дома. Он чувствовал, что где-то рядом — ответ, но он ускользал, прятался в тенях, как тени в том старом переулке. И чем больше он пытался его схватить, тем быстрее он таял, оставляя после себя только запах сырости и старой ткани.

Вечер опустился на Палермо густым, бархатным мраком. Энрико, как и обещал, прислал машину за Уго ровно в восемь. Парень стоял на пороге, приглаженный и взволнованный — впервые за долгое время он надел чистую рубашку и даже попытался причесаться, хотя пряди всё равно упрямо падали на лоб. Водитель окинул его одобрительным взглядом и кивнул:
— Выглядишь отлично, друг. Тебя уже заждались и скучают.
Уго улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается странное, почти забытое тепло. Ему никто никогда не предлагал такого — провести вечер вместе, как друзья. Он сел в чёрный автомобиль, и они поехали через вечерний город. Где-то в районе старой набережной машина остановилась у здания, которое выглядело как особняк: кованые ворота, высокие окна с приглушённым светом, и ни одной вывески. Только небольшая табличка у двери с золотыми буквами: «La Dolce Notte».
— Что это за место? — спросил Уго, выходя наружу.
— Дом, где сбываются мечты, — ответил водитель с лёгкой, загадочной улыбкой. – Развернул машину и нажав на газ, оставил Уго на пороге этого заведения.
Внутри было просторно и роскошно. Мягкий свет, бархатные портьеры, бокалы с шампанским, тихая музыка, доносившаяся из гостиной. И девушки — красивые, ухоженные, улыбчивые, одетые в дорогие платья, которые скорее подчёркивали, чем скрывали их совершенные тела. Они двигались с грацией балерин, смотрели с теплотой, к которой Уго не привык, и в их взглядах не было ни жалости, ни насмешки — только внимание и мягкая, почти материнская забота. Его проводили в комнату в которой горел приглушенный свет.
— Это мой друг, — сказал Энрико, представляя Уго. — Сегодня он мой почётный гость. Отнеситесь к нему как к самому дорогому человеку в этом городе.
Девушки подошли к Уго с улыбками, и одна из них — высокая брюнетка с зелёными глазами, — взяла его за руку и провела в глубь комнаты и усадила на диван.
— Ты хочешь что-нибудь выпить? — спросила она, наклоняясь ближе, чтобы он лучше слышал. — Или, может, хочешь просто поговорить?
Уго не знал, что ответить. Весь его опыт общения с женщинами был равен нулю, но здесь, в этой комнате, с этой девушкой, он чувствовал себя почти как все. Как будто его жизнь началась заново, с чистого листа.
Энрико сел в кресло напротив, откинулся на спинку и одобрительно наблюдал за происходящим. В его руке сверкнул бокал с янтарной жидкостью. Здесь он был совсем другим, без грима без перчаток, с расстегнутой на распашку рубашкой. Очевидно, что в этой комнате его не смущало наличие микробов.
— Расслабься, Уго. Ты это заслужил.
Час пролетел незаметно. Уго разговаривал, сначала неуверенно, но потом всё более свободно. Девушки слушали его с искренним интересом, и никто не перебивал, никто не смеялся, никто не смотрел с превосходством. У него впервые за многие годы возникло чувство, что он нужен и что им искренне интересуются.
Одна из девушек, совсем юная блондинка с большими васильковыми глазами, принесла ему чай в изящной фарфоровой чашке и села рядом, положив руку ему на плечо. Уго вздрогнул от её прикосновения, но она мягко улыбнулась:
— Ты такой милый, когда смущаешься. Не бойся, здесь тебе ничего не угрожает.
Уго смотрел на неё и думал: «Вот как, оказывается, живут те, у кого есть друзья. Те, кто не одинок. Те, кто не боится вечеров, потому что знает, что есть куда пойти и с кем выпить чай».
Энрико подошёл к нему через некоторое время, присел на подлокотник кресла стоящего рядом и тихо сказал:
— Видишь, Уго? Жизнь может быть красивой. Если ты знаешь правильных людей и умеешь доверять им. Мы с тобой всегда будем друзьями. И ты всегда можешь приходить сюда. Это место — для тех, кто устал от одиночества.
Уго кивнул, чувствуя, как глаза защипало от подступивших слёз. Он уткнулся в плечо своей соседки и тихо сказал:
— Спасибо тебе. Я никогда не чувствовал себя так... нормально.
В его голосе слышалась неподдельная благодарность. И девушка нежно провела рукой по его волосам, успокаивая, убаюкивая.
— Ты всегда можешь прийти к нам, — прошептала она. — Здесь тебя ждут.
Уго закрыл глаза и позволил себе расслабиться впервые за долгие месяцы. В этом доме не было боли, не было криков, не было алтаря. Только тепло, музыка и внимательные глаза, которые смотрели на него с добротой.
Энрико остался стоять в стороне, глядя на Уго, и на его губах застыла та самая тень улыбки — довольной, хищной и почти неуловимой, как отблеск пламени на стекле.
Одна из девушек грациозно подошла к нему и провела рукой по его груди. Энрико подался вперёд, впился ртом в её губы, и они растворились в другом конце комнаты. До Уго донеслись сладостные стоны девушки, приглушённые музыкой и шёпотом ночи.
За Уго принялись две. Одна ласкала и гладила его шею, голову, грудь — медленно, словно изучала каждую линию его тела. А другая каким-то неуловимым движением оставила его без брюк, и он почувствовал, как прохладный воздух коснулся кожи, заставляя вздрогнуть. Он не успел испугаться — её руки уже скользили по его бёдрам, мягкие, уверенные, тёплые, а губы другой оставляли дорожку поцелуев от ключицы к плечу.
Они говорили с ним на языке, которого он не знал — языке прикосновений, взглядов, дыхания. Он чувствовал, как его тело отвечает им, как напряжение, которое он носил в себе годами, начинает таять, уступая место чему-то новому, и прежде неизвестному. Одна из девушек опустилась перед ним на колени, и он зажмурился, позволяя себе раствориться в этом потоке ласки, в этом тепле, в этой иллюзии близости, которую он не знал никогда раньше. Внутри него, там, где всегда была пустота и холод, вдруг разлился странный, почти обжигающий жар. Он не знал, можно ли ему это чувствовать. Но он позволял себе — впервые за долгие годы — просто быть живым, просто быть желанным, просто быть.
Девушки заметили его неопытность и лукаво переглянулись — этот парень был совсем сырой глиной, из которой можно вылепить всё, что угодно. Он терялся, не зная, куда деть руки, пытался угадать, что от него хотят, и в этом была такая трогательная беспомощность, что они почувствовали себя почти богинями, творящими нового человека.
Его бой-скаут, до этого момента стоявший навытяжку, как на посту, теперь выдал себя с головой: тело его вытянулось, напряглось, готовое к бою, но совсем иного рода. Та, что внизу, стащила с него плавки одним лёгким, почти невесомым движением, и прежде чем он успел опомниться, провела языком снизу вверх — медленно, уверенно, словно читая его тело, как древнюю рукопись. А другая покрыла его губы поцелуем.
Парня охватила безудержная дрожь. Мозг взорвался на тысячу осколков, и каждый из них рисовал ему ослепительные картины: вспышки света, полёт, падение в бездну, которая оказалась не страшной, а тёплой и манящей. Он потерял связь с реальностью, с временем, со своим именем. Был только язык, руки, дыхание, и этот жар, разливающийся по телу, как расплавленное золото.
Он хотел что-то сказать, но не мог вымолвить ни слова — только слышал, как собственное дыхание срывается на хрип, а пальцы сжимают край дивана, будто он боится упасть в пропасть. Но падать было не страшно. Потому что там, внизу, его уже ждали. Девушки направляли, подсказывали удерживали ритм, а он, совсем потеряв реальность двигался им в такт.
Позже, когда они уже собирались уходить и Уго благодарил всех, кто был рядом, Энрико повернулся к нему, положил руку на плечо и произнёс с едва заметной отеческой нежностью в голосе:
— Я рад, что тебе понравилось. Помни: у тебя есть я. И я всегда буду рядом. И кстати. Эти две девушки тоже твои, поэтому в любое время дня и ночи они будут свободны, чтобы обслужить только тебя.
Уго смотрел на него с благоговением, как на спасителя. В его голове больше не было места сомнениям. Только благодарность и верность. Энрико же смотрел на него с холодной уверенностью победителя. Ему казалось, что он только что привязал Уго к себе ещё одной, более тонкой и прочной нитью, которую тот уже никогда не сможет разорвать. Девушки — всего лишь инструмент, но инструмент надёжный, и Уго, как он и предполагал, попался на крючок доброты.
Уго, выходя, оглянулся на особняк, светящийся мягким жёлтым светом в ночи, и подумал: «Теперь у меня есть место, где я могу быть счастлив». Он не знал, что это место — всего лишь ещё одна клетка, только с золотыми прутьями и бархатными подушками, но в эту минуту ему было всё равно. Потому что внутри него впервые за долгие годы было спокойно и тихо — почти как в детстве, когда он ещё не знал, что такое предательство и одиночество.
Уехали они так же, как и приехали — на разных машинах. Энрико скользнул в свой такой же чёрный автомобиль, который подвозил Уго, бесшумно, как тень, даже не попрощавшись, только коротко кивнул на прощание. Уго остался стоять у дверей особняка, провожая взглядом удаляющиеся огни, и чувствовал, как ночной воздух остужает разгорячённую кожу.
Он медленно побрёл к ожидающей его машине, но в этот раз движения его были иными — не было в них прежней неуверенности, не было той скованности, которая сопровождала его всю жизнь. Он сел около водителя и тот завёл двигатель. Уго на мгновение задержал взгляд на своём отражении в зеркале заднего вида. Там, из темноты, на него смотрел не тот испуганный мальчишка, который боялся каждого звука и взгляда. Смотрел мужчина. Уверенный, спокойный, знающий, что в этом мире есть не только страх и боль, но и тепло, и ласка, и возможность чувствовать себя нужным.
Они выехали на пустую ночную дорогу, и ветер, врывающийся в приоткрытое окно, обдувал его лицо, унося остатки чужого запаха, чужого прикосновения. Но внутри осталось что-то новое — чувство, которое он никогда не испытывал прежде. Чувство собственной силы. И он знал: он уже никогда не будет прежним Уго. Тот парень остался где-то там, между прошлым и этим вечером, растворился в воздухе, пропитанном ароматом пачули и женских духов.
Уго Инферрера возвращался домой. Но дом теперь был не тем, что прежде. И он сам был не тем.
В кармане зазвонил телефон. Уго, всё ещё находясь под впечатлением от пережитого вечера, с трудом выудил его из кармана и взглянул на экран — номер был незнакомым. Он на секунду замешкался, но всё же принял вызов.
— Алло? — голос его звучал хрипловато, но вполне уверенно.
— Добрый вечер, Уго Филиппо, — раздался в трубке мягкий, приятный женский голос, в котором слышалась забота и лёгкая улыбка. — Как вы себя чувствуете?
Уго нахмурился, не понимая, кто это и откуда у неё его номер.
— Простите, а кто это? — осторожно спросил он.
— Меня зовут Грациэла, — представилась собеседница, и в её голосе послышалась тёплая нотка. — Я ваша личная медсестра. Меня наняли, чтобы я время от времени проверяла ваше самочувствие, следила за давлением, настроением, общим состоянием. И, возможно, когда-нибудь мы даже станем друзьями.
Уго замер. В груди что-то дрогнуло — не страх, не настороженность, а что-то тёплое, почти забытое. Кто-то позаботился о нём. Опять. И этот кто-то был тем же, кто вчера укрыл его одеялом, кто убрал его дом, кто дал ему почувствовать себя человеком. Энрико.
Уго прикрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло, похожее на то, что он испытал в доме утех. Только теперь оно было другим — глубже, спокойнее. Не возбуждение, не вспышка, а тихая, надёжная благодарность, которая согревает изнутри, как глоток горячего чая в холодный вечер.
— Спасибо, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Я… я очень ценю это.
— Я заеду к вам завтра утром, — сказала Грациэла. — Проверю давление, пульс, просто поговорю с вами. Хорошо?
— Хорошо, — ответил Уго, и на его губах сама собой появилась улыбка.
— Тогда до завтра, Уго. Отдыхайте.
— До завтра, Грациэла.
Он убрал телефон, но ещё долго держал его в руке, глядя на погасший экран. Этот день подарил ему столько всего, сколько он не получал за всю жизнь: уважение, женское тепло, заботу, дружбу. И теперь — человека, который будет рядом, даже когда он один.
Он поднял голову, посмотрел на ночное небо над Палермо, и впервые за долгие годы подумал, что, возможно, жить — не так уж и плохо. И даже он, со своим диагнозом, со своей историей, со своей вечной отчуждённостью, найдёт себе друзей по душе. Тех, кто увидит в нём не странного парня с тяжёлым прошлым, а просто человека. И, возможно, однажды он перестанет чувствовать себя одиноким — потому что рядом есть те, кому он небезразличен. Он закрыл глаза и тихо выдохнул. Завтра будет новый день. И он проживёт его так, как давно мечтал.
Девушка ему понравилась — и как медсестра, и как будущий друг. Её зелёные волшебные глаза напоминали Лючию, и Уго очень хотел провести с ней как можно больше времени. Но сегодня — день жертвоприношений, и у него есть некоторые обязательства, а у девушки дежурство в клинике. Уго решил отложить знакомство с Грациэлой на потом. Возможно, ему удастся с ней прогуляться по парку или провести время в ресторане. Он шёл по дороге, вдыхая свежий от бриза воздух, и чувствовал себя очень счастливым.
А в это время в ресторане на окраине Палермо Луиза и Росарио наконец смогли вырваться из рутины дел и назначить встречу.
Они заняли столик в небольшом уютном ресторане. За окном — вечер, мягкий свет свечей, тихая музыка и аромат средиземноморской кухни. Луиза улыбается, но в её глазах уже мелькает лёгкая тень беспокойства. Росарио то и дело поглядывает на часы, извиняется и выходит из-за стола, оставляя её одну с остывающим бокалом вина.
Он ждёт курьера с большим букетом цветов, чтобы сделать ей предложение. Сердце его колотится быстрее обычного, ладони влажные, и он прокручивает в голове слова, которые хочет сказать. Но время тянется, курьер задерживается, и Росарио всё чаще отлучается, ссылаясь на звонки и дела. Луиза чувствует себя неловко, её нервозность нарастает. Она делает вид, что рассматривает меню, но мысли путаются. Почему он такой отстранённый? Неужели он сожалеет о встрече? Решив проветриться, она извинилась и вышла на улицу.
Вечерний воздух обдал её прохладой. Она остановилась у витрины старинной лавки, но рассеянный взгляд скользнул по фасадам домов. Мысли её путались, и, сама не заметив, Луиза пошла вперёд, разглядывая архитектуру узких улочек. Старые балконы, кованые решётки, цветы на подоконниках — она шла, погружённая в этот лабиринт, пока не осознала, что не помнит дороги обратно. Паника накрыла её, но она попыталась взять себя в руки. Она прошла ещё пару поворотов, надеясь выйти к знакомым местам, и в конце концов свернула в глухой переулок, где стояла одна единственная, но приоткрытая дверь.
Откуда, из глубины, плавно и красиво лилось песнопение — многоголосое, почти церковное. Луиза с надеждой подумала: «Может, среди них есть тот, кто знает французский или русский? Они помогут мне найти дорогу». Она толкнула дверь, поднялась по узкой лестнице, и когда её взгляд привык к полумраку, она застыла: человек в капюшоне заносил нож над ребёнком, лежащим на алтаре.
От неожиданности и леденящего ужаса Луиза вскрикнула. Громко, пронзительно, и тут же спохватилась, закрыв рот рукой. Но было уже поздно. Песнопение оборвалось. Все головы повернулись в её сторону. Тени и маски уставились на неё, и в этой тишине, нарушаемой лишь её собственным прерывистым дыханием, она поняла: она не нашла дорогу. Она нашла то, от чего нужно бежать. Тут же развернулась и стремительно побежала по лестнице вниз. К выходу, к спасению.
— Вот чёрт, — выругался один из братьев. — Кто сегодня должен был проверить дверь за Уго? Почему не проверили?
И пока он выяснял виновника столь неприятного происшествия, за Луизой бросилось несколько человек. Её нагнали прямо у выхода и, грубо схватив за волосы, потащили обратно. Она попыталась вырваться, но руки держали крепко, пальцы впивались в волосы и плечи, и она слышала только собственное сбитое дыхание, топот ног и злой шёпот, летящий из-под капюшона. От резкого и грубого движения, сережка на ее ухе расстегнулась и упала чуть в стороне от входа. Её втащили внутрь, и дверь захлопнулась. Тут же обыскали, а потом втолкнули в небольшую каменную комнату. За спиной зло лязгнул засов. Чуть позже туда же втолкнули перепуганную девочку. Жертвоприношение сорвалось. Братство снова затихло в ожидании известий. Теперь в доме Уго дежурило несколько человек, а он не любящий таких гостей, решил пока пожить в отеле.
Росарио вышел на улицу, но Луизы там не увидел. Беспокойство охватило его. Сначала он подумал, что она в дамской комнате, и попросил одну из официанток проверить эту версию, но тщетно — её там не было. Кто-то из посетителей видел, как она пошла в сторону от ресторана. Он выругался и попытался ей позвонить, но телефон был в ее сумочке в ресторане. Тревога сжала грудь холодными пальцами.
Он заплатил за ужин, взял её сумочку и двинулся в том направлении, а несколько минут спустя уже набирал номер полицейского участка, сообщая об исчезновении своей подруги. Патрульные подключились к работе, но тщетно — девушка как в воду канула. В гостинице она тоже так и не появилась.
Софи, не дозвонившись до внучки, тоже забила тревогу. Назревал международный скандал. На уши были подняты все службы, и это очень осложняло ситуацию сатанистам. Её фотография была помещена на первых полосах всех газет. Телевидение призывало откликнуться даже тех, кто мельком где-то её видел.
И на третий день Росарио вдруг позвонил один из ювелиров и сказал, что ему на лом принесли одну серёжку и по фотографии он понял, что это серьга именно его спутницы, ибо это был эксклюзивный раритет, что доказывало: другой такой похожей просто не существует. И делал ее его знакомый коллега во Франции, он уже позвонил ему и убедился, что другой такой пары он больше не делал никому.
Росарио смотрел на серьгу, лежавшую на бархатной подложке, и не мог отвести взгляда. Золото тускло поблескивало в свете лампы, бриллиант, хоть и маленький, но чистой воды, казался единственным живым пятном в этой комнате. Он взял её в руки — она была лёгкой, почти невесомой, но в ней, казалось, сосредоточилась вся тяжесть последних трёх дней. Он помнил, как Луиза надевала их тем вечером перед выходом из гостиницы, как поправляла волосы, улыбаясь своему отражению. «Это память о бабушке», — сказала она тогда. И теперь одна из этих серёжек лежала у него на ладони — сломанная, оторванная от пары, почти мёртвая без своей хозяйки.
— Кто принёс? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Женщина, — ответил ювелир. — Сказала, сын нашёл на асфальте. Я ей заплатил как полагается и тут же позвонил вам.
— Адрес её имеется?
— Обижаете. Конечно имеется, я сразу понял, что это за серьга, поэтому зафиксировал всё как следует.
Он достал листок, аккуратно записал адрес и протянул Росарио. Тот взял бумагу, сжал в руке, чувствуя, как под пальцами зашуршал тонкий слой старой бумаги. Сердце забилось быстрее. Он больше не ждал — он действовал.
Выкупил у ювелира серьгу и отправился по адресу, мысленно прося лишь об одном: пусть те, кто ему нужен, окажутся дома. Поднялся по лестнице и позвонил. Дверь открыла женщина. Узнав в нём местного и знаменитого скульптора, она очень удивилась и обрадовалась такой встрече. Росарио тоже был рад — у него словно камень свалился с плеч. Та, которая ему нужна, стояла перед ним, а у неё за спиной из комнаты выглядывал любопытный малец.
— Здравствуйте! Это ваш сын нашёл эту серьгу? — он разжал ладонь, и в его руке блеснул голубым отливом камень.
— Да, да, — закивала женщина и пригласила его войти, но Росарио отказался и попросил познакомить его с её сыном.
— Микеле, подойди сюда, — позвала женщина сына.
Мальчишка вышел из комнаты и внимательно уставился на гостя. Возможно, когда он вырастет, то тоже станет знаменитостью — крутым галкипером или нападающим в футбольной команде. А пока ему будет чем похвастаться перед друзьями: он оказал огромную услугу человеку, чьё имя звучит на весь мир.
— Можешь показать мне место, где ты нашёл это кольцо? А я угощу тебя большой порцией мороженого, — предложил Росарио.
Глаза Микеле вспыхнули — так, как умеют вспыхивать глаза только у мальчишек, которым вдруг предложили нечто большее, чем просто прогулку. Он закивал с такой готовностью, что даже мать улыбнулась, и, наспех обувшись, выскочил за дверь вслед за гостем.
На улице Микеле сразу же сделался важен и сосредоточен. Он то и дело оглядывался по сторонам — не столько для того, чтобы сориентироваться на местности, сколько для того, чтобы убедиться: его видят. Каждый прохожий, каждый знакомый, каждая старушка у подъезда — все должны были стать свидетелями того, что он, Микеле, идёт рядом с самим Росарио. С тем самым скульптором, чьё имя знает весь мир. Если никто не увидит — что ж, тогда ему, чего доброго, и не поверят. А так — пусть смотрят. Пусть запоминают. Пусть завидуют.
До места они дошли минут за двадцать. И за эти двадцать минут Микеле успел поздороваться с десятком своих приятелей — и даже с теми, с кем раньше и не здоровался. Он кричал им через улицу, махал рукой, подпрыгивал, привлекая внимание, и чувствовал себя так, будто идёт не по пыльному переулку Палермо, а по красной дорожке. Теперь-то уж точно никто не скажет, что он что-то выдумал. Теперь все видели: он не врал. Он шёл рядом с настоящей знаменитостью.
Мальчик показал место. Мужчина окинул взглядом пустой переулок — тот самый, глухой и безлюдный, где стояла единственная дверь. Туда, где всё началось. Он запомнил каждый камень, каждый поворот, каждую тень, которая ложилась на стены в этот час. Потом отвёл Микеле в джелатерию и разрешил ему выбрать всё, что тот захочет. Мальчишка сиял, уплетая мороженое, а Росарио смотрел на него и думал о своём. Расплатился, потрепал Микеле по голове, отправил домой и снова вернулся туда, где была найдена серьга.
Он ещё не догадывался, какую роковую ошибку совершил. Никому не сказал, куда идёт. Ни полиции, ни Софи, ни кому-либо ещё. Просто пошёл — один, движимый только надеждой и отчаянием. А переулок уже ждал его - суровый и беспощадный.
Мужчина нажал на звонок, и ему открыл молодой парень атлетического телосложения. Он быстро окинул взглядом территорию за спиной мужчины и, убедившись, что тот один, применил электрошокер. Подхватил падающего визитера и втащил внутрь, запирая дверь на засов.
Росарио очнулся в полумраке. Первое, что он почувствовал, — холод камня, впившегося в спину, и тяжесть цепей на запястьях. Они были крепко закреплены в стене, и каждое движение отзывалось лязгом металла, гулким и беспощадным. Голова гудела, во рту пересохло, а тело ломило так, будто его пропустили через жернова.
Он попытался приподнять голову — и замер. В нескольких шагах от него, в углу той же каменной комнаты, сидела Луиза. Её лицо было бледным, в глазах застыл страх, но она была жива. Жива. И в этот миг, среди холода и боли, это было единственное, что имело значение. Она обнимала девочку чья фотография уже висела везде о просьбе помочь в розыске.
— Вот чёрт. Это же надо было так влипнуть, — выругался мужчина на русском, полагая, что его никто не понимает.
— О боже, — обрадованно отозвалась Луиза. — Ты знаешь русский?
И она с восторгом бросилась обнимать Росарио, совсем забыв, что они пленники.
Всё это время ей было не с кем поговорить. Луиза почти не говорила по-итальянски, поэтому девочка её совсем не понимала. Да и перепуганный ребёнок не годился в собеседники. Всё, что она делала, — обнимала кроху, сидя на куске ковролина, и, чуть покачиваясь, тихонько пела ей французскую колыбельную. Ту, которую ей пела мама, а до неё — бабушка. Ту, которую она будет петь своему ребёнку. Если удастся выжить.
— Давно я здесь? — спросил мужчина, осматривая комнату.
— Нет. Тебя втащили двое парней. А третий стоял у двери. Тебя заковали и вышли. Кроха снова перепугалась и начала истошно визжать, и мне пришлось её успокаивать. Я хотела уже подойти осмотреть тебя и убедиться, что ты жив, а не мёртв, но ты, слава богу, пришёл в себя.
Она не сказала ему, как долго смотрела на его неподвижное тело, боясь подойти. Как ей казалось, что ещё одна смерть — и она сломается. Как она молилась, чтобы он дышал.
— Это хорошо, — подытожил сам для себя мужчина и чуть дёрнул цепь. Эта цепь напомнила ему скульптуру «Скованный раб» — ту самую, которую они рассматривали в Лувре и не хило так поспорили. Он даже немного сравнил себя с этим рабом и, внимательно посмотрев на женщину, вдруг произнёс:
— А ты знаешь, ты права. Тот раб разорвал путы и освободился. Он сбежал далеко. Туда, где жили свободные племена. Он стал их частью и умер свободным человеком. Оставив после себя кучу ребятишек.
Женщина в испуге отстранилась и внимательно всмотрелась в его лицо, пытаясь понять, не сошёл ли он с ума.
— Мы выберемся, верь мне,- произнес мужчина и в его взгляде читалась уверенность.
Беглого взгляда хватило опытному глазу, чтобы определить: здание перестраивалось сравнительно недавно, и цепи вбиты в относительно новую стену. Да ещё каким-то неумехой. Одна из цепей была вбита в рыхлую кладку. Мужчина постучал по стене и прислушался. А потом, улыбнувшись своей догадке, попросил Луизу вернуться на место. А сам принялся расшатывать и раскручивать одно из креплений. На пол посыпались мелкие крупицы штукатурки и кирпича. Каждая минута была на счету, и мужчина напряг все силы, даже не замечая стекающего по лбу пота. Он привык работать с камнем — но теперь не пытался создать из него что-то стоящее внимания. Теперь он его крошил в прах и пыль.
 

Энрико сидел в глубокой задумчивости. Он медленно водил пальцем по подбородку, и в его глазах застыла тень досады — редкой гостьи, которую он не привык впускать в своё холодное, безупречно выстроенное сознание. Мысли текли тяжело, как ртуть, и в этой тягучей, вязкой тишине он вдруг отчётливо понял: Палермо больше не принимает его как своего.
Город, который он любил больше жизни, который он считал своим до последнего камня, до последнего заката над морем, — теперь словно отторгал его. Каждая улица, каждый переулок, каждая трещина в старых стенах будто восставали против него, как живой организм, пытающийся избавиться от чужеродной клетки. Палермо выталкивал его из себя, медленно, но верно, и это было хуже любой прямой угрозы. Это было предательство. Предательство любимого города.
А тут ещё эти две птицы угодили в его клетку — ту самую, в которую они не должны были попасть. И вот что с этим делать?
Одна — внучка председателя крупной компании, будущий её президент. Другой — скульптор, чьё имя знают далеко за пределами Сицилии. Если эти двое пропадут бесследно, будет скандал. Не просто шум — скандал, который затянется на десятилетие. Карабинеры перевернут не только весь город, но и всю страну. Вытрясут всё, что можно и нельзя. А потом придут снова.
В таких условиях работать невозможно. Энрико это понимал отчётливо, как понимал и то, что просто отпустить их он тоже не мог.
Предложить сотрудничество? Нет. Даже если Луиза и согласится, то лишь для того, чтобы выбраться из западни, — а потом сама откроет на него охоту. Финансов и связей ей хватит с лихвой. Такой враг не должен остаться в живых.
Росарио? Тоже нет. Это человек, который живёт живым словом, а не мёртвыми числами. Он самодостаточен — его не привлекают ни деньги, ни страх. К тому же если лишить его любимой, он превратится в ещё более опасного врага, который будет охотиться за ним, как за зайцем.
Энрико тяжело вздохнул, постучал пальцем по столу, делая не утешительный вывод. Оба варианта не несли в себе нужного для него результата. Убрать без следа — значит поднять шум, который не утихнет десятилетиями. Оставить — значит держать в своём доме двух змей, которые только и будут ждать момента, чтобы ужалить. Он привык, что каждый его шаг выверен, что каждая фигура на доске стоит там, где нужно. А теперь доска трещала по швам, и фигуры двигались сами по себе, без его воли.
Эти двое должны погибнуть — но так, чтобы не осталось ни малейших сомнений в том, что это несчастный случай. Вариант смерти от передозировки наркотиками сразу отпадает: в это никто не поверит, и копать начнут пуще прежнего. Что-то похожее на то, что кто-то из них уснул за рулём, — тоже головоломка: слишком много вопросов, слишком мало ответов.
Они должны умереть так, чтобы никто не усомнился — обычная, нелепая, почти банальная смерть. И тела должны соответствовать ситуации. Всё должно выглядеть естественно. До отвращения естественно. В разное время и в разных местах.
И пока Энрико размышлял и прорабатывал план, из соседней стены с магазином выпал металлический штырь. Росарио, весь мокрый от натуги и беспрерывной шестичасовой работы, наконец держал в руках то, что освободит их окончательно.
Он поддел штырём замок, сорвал его с петель — и окова раскрылась, освобождая руку. Повторил со второй, и в его руке оказалось опасное оружие. Сначала он хотел выбить дверь и пробиться силой, но не знал, сколько человек там, за дверью. Он окинул помещение взглядом, и его глаза остановились на окне под самым потолком. Да ещё и, похоже, под окном находился какой-то коридор — до окна придётся ещё и ползти. Хотя это, наоборот, облегчало задачу: он подсадит девчонок на выступ, и они спокойно, без всякого шума и труда выползут на улицу. Они пролезут — для них окно вполне широкое. А вот для него оно уже не годится.
Но ему и не нужно выбираться. Его цель — спасти девчонок и дать им возможность уйти и вызвать стражей закона. А его задача — сделать так, чтобы им никто не помешал.
Он потёр место ожога от электрошокера, и рука, опускаясь, скользнула по карману брюк. Мужчина вспомнил о ещё одном важном деле. Он повернулся к женщине, достал из кармана коробочку, раскрыл её и, встав на одно колено, произнёс:
— Я понимаю, сейчас не время и не место. Но ты выйдешь за меня?
Женщина в изумлении смотрела на него. В голове её сама собой рождалась мысль: вот перед ней стоит достойный всякого уважения мужчина — надёжный, сильный и отчаянный. И если им суждено выжить, то остаток дней она хотела бы провести именно с ним. А если не суждено — то и после смерти она очень хотела бы быть с ним.
Она потянулась рукой к кольцу и надела его на палец. Посмотрела восхищённо на замершего в ожидании мужчину и сказала:
— Да.
Их тела слились в крепком объятии и поцелуе.
Росарио держал её руку в своей и чувствовал, как под его пальцами бьётся пульс — частый, живой, настоящий. Кольцо на её пальце поблёскивало в тусклом свете, и он никак не мог поверить, что это происходит именно сейчас, в этом каменном мешке, среди цепей и пыли, а не где-то в Париже, на теплоходе, под разноцветными огнями города.
Страх никуда не ушёл. Он всё ещё сидел где-то под рёбрами, холодный и липкий. В любую секунду дверь могла открыться, и тогда всё — и это кольцо, и этот поцелуй, и это хрупкое, только что рождённое «да» — рассыплется в прах. Но одновременно с этим страхом внутри него поднималось что-то другое. Что-то, чему он не знал названия. Это было не мужество и не отчаяние. Это была ясность. Впервые за долгие годы он точно знал, что делает. Он не скульптор, который ваяет из мрамора чужую красоту. Он мужчина, который защищает свою женщину. И это было проще и важнее всего, что он делал в жизни.
Он медленно отстранился, посмотрел ей в глаза — заплаканные, но светлые, — и провёл ладонью по её щеке. Пальцы дрожали. Он не хотел, чтобы она это заметила, но она заметила. И улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что он почувствовал, как камень, который он так долго носил в груди вместо сердца, дал первую трещину.
— Хорошо, — сказал он тихо, и голос его звучал хрипло, но твёрдо. — Тогда у нас есть план. Ты и девочка выберетесь через окно. Я останусь и задержу их, сколько смогу. Вы найдёте телефон, позвоните в полицию или службу спасения.
Он говорил это ровно, почти спокойно, но внутри у него всё сжималось. Он не знал, выживет ли сам. Не знал, увидит ли её снова. Но он знал другое: если она выберется, если она будет жить, то всё, что он сделал в этой жизни, — не напрасно. Каждый резец, каждое прикосновение к камню, каждая ошибка и каждый триумф — всё вело к этому моменту. К этой женщине. К этому кольцу. К этому поцелую.
Он поднялся, немного поработал с цепью, чтобы она уверенно лежала в руке, провел несколько взмахов и обернулся к Луизе.
— Иди первой. Я подсажу тебя. Потом подашь руку девочке. И не оглядывайся. Слышишь? Что бы ты ни услышала за дверью — не оглядывайся. Просто беги.
Он смотрел на неё и ждал. В глубине души затаился страх. Но поверх страха лежало что-то ещё — спокойное, почти счастливое. Он сделал то, что должен был. И теперь оставалось только одно: довести это до конца.
— Как только выйдете из переулка, поворачивайте направо и бегите в этом направлении. Там кафе, а через два квартала — полицейский участок. Самое главное: если почувствуете погоню, постарайтесь привлечь внимание как можно больше людей.
Луиза открыла окно и выглянула наружу — никого. Она подалась назад, ухватила девочку за руку, помогая заползти на выступ. Они выбрались и, взявшись за руки, что есть духу бросились прочь из этого страшного переулка.
Росарио не стал медлить. Он саданул в дверь ногой так, что вынес её вместе с частью косяка. Оказавшись в таком же полутемном помещении, он без труда разглядел лестницу наверх, по которой в его сторону бежало несколько человек. Он взмахнул рукой — и цепь с холодным, мрачным лязгом пробила голову первому. Тот повалился как подкошенный, став препятствием для остальных.
Мужчина не стал ждать, пока остальные опомнятся. Он рванул вперёд, перепрыгнув через упавшее тело, и обрушил цепь на второго. Удар пришёлся в плечо — хрустнула кость, и человек с криком отшатнулся, выронив электрошокер. Росарио рванул вверх по ступеням, перепрыгивая через две сразу. Еще один противник вытащил нож, но на узкой лестнице негде было размахнуться. Росарио перехватил его руку, толкнул — и тот полетел вниз, ударяясь о ступени, ломая перила. Другой попытался зайти сверху, но Росарио прижался к стене, пропуская удар, и обрушил цепь ему на колено. Хрустнуло. Противник осел, схватившись за ногу, и покатился вниз.
Еще один ждал на площадке. У него было преимущество — высота. Он замахнулся, но Росарио бросился вперёд, схватил его за ногу и дёрнул на себя. Они покатились по ступеням, ударяясь о перила, о стены. Цепь выпала из руки мужчины, но он успел схватить противника за горло. Они остановились на середине лестницы — один сверху, другой снизу. Росарио сжал пальцы. Противник захрипел, попытался вырваться, но силы уже покидали его.
Росарио поднялся, тяжело дыша. Он стоял на лестнице, среди тел, и смотрел вверх — туда, откуда шёл свет.
Он не чувствовал ни страха, ни боли от собственных ран. Внутри него словно открылся какой-то древний, потаённый резервуар ярости и силы, о существовании которого он даже не подозревал. Он был не скульптором, не мастером, не человеком искусства. Он был зверем, защищающим своё. Свою женщину. Свою будущую жену. Свою жизнь.
Он снова встал на ноги. Медленно, тяжело, опираясь на стену. Пальцы нащупали цепь — холодную, липкую от крови, ставшую продолжением его руки. Он поднял её и пошёл наверх.
Путь ему больше никто не преграждал. Ступени были пусты. Только тени, что метались по стенам от одинокой лампы, да тишина, густая, как смола. Он поднялся на самый верх и вошёл в комнату без окон. Здесь больше никого не было. Только каменный пол, да запах старого воска и чего-то ещё — тяжёлого, металлического, что не выветривается даже спустя годы.
Помещение было мрачным и гнетущим.
Он постоял немного, глядя в пустоту. Потом развернулся и пошёл вниз. Медленно, шаг за шагом, чувствуя, как каждый мускул отзывается болью. Он открыл дверь — ту самую, что ещё несколько часов назад была заперта на засов. И вышел на улицу.
Ночной воздух ударил в лицо, сумрачный и прохладный, как вода из горного источника. Он пах морем, камнем и далёким дымом. Росарио вдохнул полной грудью — так, что заныли рёбра, — и закрыл глаза. Кровь на его лице начала подсыхать, цепь в руке оттягивала запястье, но он не отпускал её. Ещё не время. Он стоял в этом глухом переулке, среди старых стен, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Что-то, чему он не мог дать названия. Может быть, это была свобода. Может быть, жизнь. А может, просто понимание того, что он выжил. И что его жизнь — продолжается.
Послышался вой сирен — сначала далёкий, почти призрачный, потом всё громче, всё ближе, пока не заполнил собой весь переулок. В узкий проход влетела машина карабинеров, за ней ещё одна. Двери распахнулись, и люди в форме рассыпались по двору и заспешили внутрь, осматривая тела, переворачивая раненых, переговариваясь короткими, отрывистыми фразами.
А в это время, в сувенирном магазине, стоял продавец. В руке — канистра с бензином. Он лил на стены, на стеллажи с масками и мантиями. Лил спокойно, почти буднично, как поливают цветы в саду. Потом остановился на пороге, оглядел своё творение — и чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул мгновенно, жадно, побежал по стенам, по полу, по маскам, пожирая и поглощая все следы здесь когда-то присутствующих. Продавец отвернулся и пошёл прочь. Сел в машину и уехал в неизвестном направлении. А по улице теперь включив звуки сирен неслись пожарные машины.
Луиза и Кьяра — так звали девочку — бежали по ночному Палермо именно в ту сторону, куда указал Росарио. Они бежали что есть духу, взявшись за руки. Но девочка быстро выдохлась и стала спотыкаться на ровном месте. Луиза подхватила её на руки — и в этот момент её взгляд упал на ночное кафе, о котором как раз упомянул Росарио.
Луиза решила, что это самый надёжный вариант в их ситуации. Через панораму стекла было видно, что там обедает несколько человек. Да ещё и за разными столиками — а значит, они не вместе. Ей было страшно снова попасть в руки к этим бандитам, но они всюду ей мерещились, и отдельная компания вызывала трепет и подозрения. Она вбежала на порог заведения и замахала официанту рукой с криками:
— Полиция! Полиция!
Она понимала, что на всех языках это слово звучит одинаково. Посетители окинули их взглядом, и один из них вдруг сообразил: это объявленные в розыск ребёнок и женщина, которых уже не первый день разыскивают чуть ли не по всей стране. Он встал и потянул их за свой столик, параллельно вызывая правоохранительные службы. Он совсем не понимал по-французски, поэтому диалог вёл с девочкой.
Но Луиза поступила ещё мудрее: она завладела телефоном молодого человека и набрала 911, где уже на французском очень быстро пояснила суть дела и назвала адрес. Туда нужно спешить на выручку — ведь её любимый всё ещё находится там, и ему наверняка сейчас нужна помощь.
Все вместе они уже встретились в кабинете офицера — небольшом, прокуренном помещении с тусклой лампой под потолком и запахом старой бумаги, чернил и кофе. За столом, заваленным папками и протоколами, сидел немолодой карабинер с усталыми глазами и седой щетиной. Перед ним — Кьяра, притихшая, прижавшаяся к Луизе, которая держала её за руку и то и дело поглядывала на дверь. Девочка уже успела рассказать всё, что помнила: лица, тёмную комнату с алтарём, людей в масках. Офицер записывал, кивал, но в его глазах застыла та самая обречённость человека, который понимает: без переводчика он не сдвинется с места. А Луиза — француженка, ни слова по-итальянски. Тупик.
Он уже потянулся к телефону, чтобы вызвать кого-то из переводческого отдела, как дверь кабинета открылась — и на пороге появился Росарио.
Он был всё ещё бледен, с рассечённой бровью — которую, очевидно, рассёк, кувыркаясь со ступенек, и даже не заметил, не почувствовал этого, — и следами крови на рубашке, но держался прямо. Увидев Луизу, он на мгновение замер, словно не верил, что она здесь, живая, целая. Она поднялась ему навстречу, и они обнялись — крепко, молча, так, как обнимаются люди, прошедшие через ад и вышедшие из него вместе. Кьяра смотрела на них снизу вверх, и в её глазах впервые за долгие дни мелькнуло что-то похожее на спокойствие.
Офицер кашлянул, возвращая всех к реальности.
— Прошу прощения, — сказал он, — но нам нужен переводчик. Синьора не говорит по-итальянски.
Росарио обернулся к нему и ответил ровно, почти буднично:
— Мы оба очень хорошо знаем русский язык. Я смогу перевести всё для неё на русский, а вам — с русского на итальянский. Если вы не против.
Офицер замер. Потом медленно откинулся на спинку стула, и на его усталом лице впервые за все это время появилась улыбка — не широкая, но искренняя.
— Не против? — переспросил он с облегчением. — Да я готов расцеловать вас, синьор. Вы только что сэкономили мне кучу времени.
Он повеселел, пододвинул к себе чистый бланк протокола, поправил лампу и взял ручку. Теперь всё пошло быстрее. Росарио переводил вопросы офицера на русский, Луиза отвечала, он переводил обратно на итальянский. Кьяра иногда вставляла что-то от себя, и тогда Росарио смотрел на неё с той особой нежностью, с какой смотрят на детей, которых спасли от неминуемой гибели. Кабинет наполнился звуками: скрип ручки по бумаге, тихий голос Луизы, ровный бас Росарио, короткие реплики офицера. За окном шумел ночной Палермо, равнодушный и живой. А здесь, в тусклом свете лампы, вершилось правосудие — медленное, кропотливое, но неизбежное. И в этом маленьком кабинете, среди протоколов и папок, трое людей, связанных одной ночью, одним страхом и одним спасением, наконец почувствовали, что самое страшное — позади.
Но офицер закончил писать и, отложив ручку, хмуро посмотрел на девочку. Кьяра под пристальным взглядом взрослого человека напряглась и снова испугалась. Она ещё крепче ухватилась за Луизу.
— Что такое? — заволновалась та.
Росарио перевёл её вопрос, и карабинер, немного смутившись, пояснил:
— С вами я закончил, и вы можете идти. А девочка пока останется здесь. Пока за ней не приедут.
— Не приедет кто? — попыталась прояснить ситуацию женщина, нутром чувствуя что-то неладное. В её душу закралось сомнение о порядочности этого человека. — Я не уйду отсюда, пока за девочкой не приедут родители.
Мужчина вздохнул и неловко откашлялся, а потом смущенно произнёс:
— Некому приезжать. У её мамы остановилось сердце — после пропажи девочки. А папа просто повесился. У неё не осталось родственников. Как только начнётся рабочее время, я свяжусь с отделом опеки, и её определят в приют. Она поживёт пока там. По крайней мере, до тех пор, пока ей не подыщут приёмную семью.
Он говорил совсем позабыв про чувства ребёнка. Поэтому спохватился, когда было уже поздно.
— Я не верю. Я не верю, — истошно кричала девочка. — Вы все врёте! Вы один из них, вы снова хотите отдать меня им, чтобы они меня зарезали словно поросёнка!
— Успокойся, успокойся, — гладила её по голове Луиза. — Никто тебя не заберёт. Я останусь с тобой.
Между ней и девочкой уже давно возникло некоторое доверие, и даже не понимая её французский, девочка стала успокаиваться. Она замолчала, но не разжала рук. Она вцепилась в Луизу так, словно та была единственным островком в море, которое вот-вот поглотит её.
Офицер отвёл взгляд. Он видел многое, но к таким сценам так и не привык.
— Я хочу забрать её, — сказала Луиза, глядя Росарио прямо в глаза. — И, если получится, удочерить. Ты не против?
Мужчина кивнул. А почему бы и нет? Сегодня он нашёл свою любовь и ребёнка, который не шарахается от него, как от других мужчин. Он просто обязан решить эту проблему. Ради неё. Ради Луизы. Ради них всех. И у него будет полноценная семья.
Он наклонился, взял девочку за руку, заглянул ей в глаза и произнёс:
— Я предлагаю на данном этапе вам обоим — тебе и Луизе — пожить у меня. И мы тебя никому не отдадим. Ты же не против?
Девочка кивнула в ответ. А тот подхватил её на руки и произнёс:
— Мы её забираем с собой. И пока собираем документы, она будет жить у меня. А потом чуть подумал и взглянув на свою теперь уже невесту поправился, - они будут жить у меня.
Луиза запрыгала от радости и чмокнула его в щёку. А тот, зардевшись, решил, что это самая высокая награда, на которую он мог рассчитывать. Кьяра, всё ещё держась за руку Луизы, впервые за долгие дни улыбнулась. Робко, уголками губ, но улыбнулась.
Из участка они вышли как полноценная семья — держась за руки. Они выглядели так, будто папа и мама вышли на прогулку, а между ними шла их дочка. Для полной идиллии, завершающей картину семейного счастья, не хватало лишь луж на дороге, через которые они бы дружно, по воздуху, проносили своего ребёнка.
Офицер облегчённо вздохнул и потрепал себя по волосам, чтобы взбодриться. Насыщенное ночное дежурство подошло к концу, и ему не придётся задерживаться из-за неотложных форс-мажорных дел. Это радовало. Но уходить домой он не спешил — он ждал того, кому хотел первым рассказать очень важную новость. Налил себе кофе, чтобы не клонило в сон, и стал с нетерпением поглядывать на дверь.
Паоло появился на пороге кабинета. Коллега, отставив в сторону кружку, оживлённо поднялся с места, пожал ему руку, приветствуя и отдавая должное уважение, и застрочил как из пулемёта:
— Привет, Паоло. Ты был прав. В жилище этого странного парня действительно приносили жертвы сатане. Сегодня их накрыли, и ты не представляешь, какого скандала нам удалось избежать. Эта иностранка, Луиза Дюпон, чуть не погибла, очутившись в их западне. Но благодаря смекалке Росарио Винченцо, местного скульптора, им удалось сбежать — и ещё и спасти девочку, которую разыскивали больше недели и уже не чаяли найти.
— Стоп, стоп, стоп, Альдо, не спеши. Давай по порядку.
— Да по какому порядку? Говорю же: ты не зря дежурил около жилища этого парня. Задержись ты там на пару дней подольше — стал бы свидетелем похищения иностранки. В общем, я хотел бы извиниться перед тобой за участие в насмешках.
— Да ладно, — отмахнулся мужчина, словно прошлое его уже не волновало, а важно было только настоящее — то, что происходит здесь и сейчас. — Удалось кого задержать?
— Да, пара покалеченных скульптором уже дают показания, а в доме работает опергруппа. За старшего у них твой сокурсник.
От такой новости Паоло готов был расцеловать Альдо. Это означало, что он без проблем сможет присоединиться к осмотру помещения — просто без протокола, но с правом свободного доступа.
Паоло на скорую руку сделал пару неотложных дел и, отложив всё остальное на потом, вышел на улицу. Сел за руль своего любимого Fiat Panda — недавно купленного, ещё пахнущего новизной, но уже ставшего своим.
Салон встретил его сдержанной свежестью: лёгкий запах пластика и ткани, ещё не выветрившийся до конца, смешивался с ароматом кофе из термокружки, оставленной в подстаканнике. Сиденье мягко приняло его, руль лёг в ладони — упругий, чуть прохладный, с чёткими откликами на каждое движение. Приборная панель светилась ровным, ненавязчивым светом. Здесь всё было продумано и просто. Никаких излишеств, но и ничего лишнего. Надёжная машина для человека, который ценит порядок и не любит привлекать к себе внимания. Аккуратно тронулся с места в голове прорабатывая все, на что нужно обратить внимание в первую очередь.
Лейтенант Джулио Ферранте вошёл в дом первым. За ним — трое. Дверь поддалась легко, словно её никогда и не запирали. Внутри пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё — слабым, металлическим. Комната встретила их тишиной. Обычная комната. Стол. Кровать. Шкаф. На полке — пустая банка из-под кофе, вымытая до блеска. Ничего необычного. Ничего, что кричало бы: здесь творилось зло.
Джулио прошёл вдоль стены, провёл ладонью по шкафу, зачем-то нажал на полку. Она поддалась. Не так, как должна была, — чуть глубже, чуть иначе. Он нахмурился и повернул её. Раздался тихий, почти нежный щелчок. И из пола, медленно, с шипением, выполз алтарь.
Каменный. Тяжёлый. Вот те на.
Группа мужчин в изумлении переглянулась и, не сговариваясь, принялась осматривать и ощупывать жертвенник. Один из них нащупал рычаг и нажал — крышка поехала вбок, открывая взору внутреннюю пустоту. Опытный глаз специалистов безошибочно определил назначение этой камеры.
Джулио отшатнулся. Один из его людей выругался сквозь зубы. Второй молча перекрестился. В комнате повисла тишина — густая, как смола.
— Вызывай экспертов, — сказал Джулио, и голос его звучал глухо, словно шёл из-под земли, с хрипотцой, будто что-то сдавило горло и перекрывало звук. — И Маттео.
Он прокашлялся и произнёс уже чуть громче:
— Немедленно.
Он ещё раз посмотрел на алтарь. На остатки не до конца выгребенного пепла. На банку из-под кофе, стоявшую на полке так аккуратно, будто это была не улика, а семейная реликвия. И только сейчас до него начало доходить: бред сумасшедшего, над которым они смеялись в участке, был не бредом. Это была правда. Правда, в которую никто не хотел верить.
Тем временем Паоло вошёл в дом, и ему в нос ударил запах гари.
«Ага, — подумал он. — Где-то здесь дверь. Моя прошлая догадка была верна: через магазин есть вход».
Он осмотрел стену и в одном месте обнаружил щель, через которую сочился этот неприятный, резкий запах. Оставалось только понять, как её можно открыть именно с этой стороны.
— Кто там? — раздался сверху требовательный голос.
— Джулио, это я, Паоло. Я с твоего разрешения тоже немного тут осмотрюсь.
— А, Паоло. Рад тебя видеть, — ответил коллега, спускаясь по лестнице на улицу, подальше от гнетущей обстановки. Он чувствовал, что если сейчас не глотнёт свежего воздуха, то его позывы к рвоте никогда не закончатся. — Тебе нужно подняться наверх. Ты должен это увидеть.
Паоло поднялся и понял все от начала и до конца, он заспешил обратно вниз и попросил Джулио отправить пару человек в жилище соседа снизу. Он понимал, что не имеет права распоряжаться людьми Джулио. Поэтому все решал через него.
- Потом все объясню, -проговорил он, пусть задержат его под любым предлогом, если он конечно еще там.
 А сам торопливо начал ощупывать стену, эта чертова дверь должна как- то же открываться. Он спешил, но никак не мог понять устройство этого механизма.
- Что ты там ищешь? -Поинтересовался друг.
- Чувствуешь, гарь? Здесь щель, она просачивается сквозь нее, значит здесь дверь. Они проходили сюда через этот проход. Мне нужно осмотреть его как следует.
Джулио достал телефон набрал номер и заговорил:
Здравствуйте это Джулио Ферранте, подскажите, кто сейчас занимается допросом задержанных? Отлично, я вас понял. Снова набрал номер.

Задержанный сидел на стуле, морщась от боли. Его колено было раскрошено на несколько частей.
— Послушайте, — проговаривал он сквозь стон, — я мало что знаю, я сам жертва. Я совсем недавно в этой организации, попал чисто случайно. Не поверите, но пригласили моего друга и пообещали деньги, а я увязался, дурак, за ним.
Друзья сидели в кафе и пили кофе. День был очень насыщенный — подготовкой к курсовой, которую нужно было сдать через неделю, а у них не было даже плана. Антонио смотрел на друга в ожидании того, что тот блеснёт своим искромётным умом и подкинет какую-нибудь идею. А Антонио ухватится за неё и разовьёт до конца — именно это у него всегда лучше всего получалось.
Вообще они были идеальным дуэтом. Дарио всегда мог что-то начать, но на трети пути начинал буксовать, не зная, как это продолжить. А вот Антонио наоборот: понятия не имел, с чего и как что-либо начать, но всегда мог включиться в работу и довести всё до конца. Они дополняли друг друга и вместе становились идеальным механизмом. Вдвоем они могли справиться с любой задачей им двоим было все по плечу.
— Молодой человек, не хотите ли принять участие в мини-спектакле? Участие хорошо оплачивается. — На ребят смотрел средних лет солидный мужчина с узкими усиками на лице.
— Что за спектакль? — безо всякого интереса спросил Антонио.
— О, небольшая сцена, миниатюра, ничего сложного. Просто наш актёр заболел, а выступление для важных особ, сорвать никак нельзя. А вы очень похожи на него, поэтому без труда сможете заменить. Сегодня крайняя репетиция, я вас умоляю, вам хорошо заплатят.
— Сколько?
— Триста долларов. Согласитесь, сумма очень, ну очень хорошая за пару часов работы.
— Друг, соглашайся, — с восторгом произнёс Дарио. — Когда ещё удастся так подзаработать?!
Он был рад за друга — что тот оказался похожим на актёра, который уже где-то играет и зарабатывает неплохие деньги.
— А что за театр?
— Театр миниатюр. Это частный театр, не для широких масс.
Антонио напрягся и посмотрел на того с подозрением, нахмурил брови и цепко заглянул ему в глаза.
— Порнография, что ли?
— Нет. Ну что вы?! Я бы сразу сказал вам о таких пикантных сценах. Открою вам некоторую завесу тайны: это сцены разных обрядов. Потом это используется в просветительских научно-популярных фильмах. Ну, типа человек ездил по миру и снимал определённые ритуалы. Понимаете?
— Ну, теперь немного ясно, — с некоторым облегчением произнёс Антонио. — Хорошо. Куда и во сколько нужно подойти?
— Вот визитка. Репетиция сегодня, через два часа. И да, визитку не теряйте — без неё вас не пропустят. Это своего рода пропуск.
— А могу ли я с ним прийти, ну, просто посмотреть? — оживился Дарио.
Мужчина окинул его оценивающим взглядом и, улыбнувшись, произнёс:
— Ну конечно. Может, и для вас там какая роль появится — тоже сможете подзаработать.
Спустя два часа ребята поняли, куда они попали. Их подозрения, что им предстоит отыграть роль жертвы, привели их в ступор и полное уныние. Всегда жизнерадостный Дарио рыдал теперь как младенец и умолял их отпустить. Для них стало очевидно, что этот день будет последним днём их жизни.
— Прости меня, — сказал он, прижимая руки к лицу, пытаясь остановить поток слёз. — Я дурак. Что уговорил тебя пойти сюда.
Его всхлипы прервал голос лидера.
— Братья, сегодня вместо одной жертвы у нас есть две. Но нужно ли нам приносить их обе в этот день? Наш орден нуждается в пополнении рядов собратьев. Так может, одному из них мы дадим шанс выжить и стать частью нашей организации?
В ответ закивали и зааплодировали.
— Давайте уже решайте, — сказал рядом стоящий. — И побыстрее. У вас пять минут: решить, кто жертва, а кто палач.
Друзья посмотрели друг на друга и поняли, что жажда жизни у них одинакова. Они молоды, здоровы, с кучей замыслов, и им совсем не хочется умирать. Но время шло, и нужно было делать выбор.
— Послушай, — сказал Антонио. — Я не хочу умирать. Клянусь, я убью тебя быстро. И каждый день буду приходить на твою могилу и помогать твоим родителям.
Дарио посмотрел на него и понял, что Антонио сейчас произнёс то, что должен был произнести каждый из них.
— Друзья? — прошептал он.
— Друзья навсегда, — ответил Антонио и достал из кармана монетку. — Решка — на алтарь ложишься ты. Орёл — я.
Он подкинул монету так, чтобы она вращалась в воздухе, и тут же поймал её в кулак. Разжав ладонь, помрачнел и молча скинул с себя рубаху, обнял Дарио и сам лёг на алтарь. Но убить его быстро Дарио не дали. Сначала Луиджи под песнопения и мерцание свечей сделал ему несколько надрезов. А уже после, спустя изрядное количество времени, передали нож Дарио. Это время издевательств над Антонио показалось ему вечностью. Злоба и отчаяние кипели в нём бурным горным потоком, который вот-вот прорвёт все преграды и сметёт всё, что встретится на пути. Он уже готов был, получив нож в руки, пустить его против собравшихся. Но Антонио, заглянув ему в глаза, произнёс:
— Дарио, не геройствуй и не глупи. Убей меня. Ты слышишь? Убей только меня.
Ритуальное оружие оказалось в руке, и он со всей дури ударил им друга в сердце — да так, что при ударе сломал ему одно ребро. Тот, захлёбываясь кровью, окинул его благодарным взглядом и покинул этот мир. Дарио ударили электрошокером, и он упал без чувств.
Очнулся он привязанным к стулу за столом, а напротив него сидел человек в мантии и маске.
— Не переживай, ты не пострадаешь. Мы вырубили тебя, чтобы ты не натворил глупостей. — Он достал из кармана триста долларов и положил на стол. — Это твои деньги, как и обещали. А теперь, раз уж ты наш новичок, я расскажу тебе про наш кодекс.
Кодекс был небольшим — пара правил. Более содержательным было видео о том, как карают отступников. Дарио смотрел и даже устал проявлять ужас. В его понимании зарождалось чувство, что он теперь тоже такое же чудовище. А голос рядом говорил, что в полицию идти бесполезно — там у них свои люди. А если он будет придерживаться правил и не нарушать их, то сможет получить от жизни всё.
Зашёл другой брат, в маске и мантии, и протянул говорящему банковскую карту. Тот поблагодарил и приказал развязать Дарио, а затем протянул ему карту.
— Вот держи. Эта карта оформлена на твоё имя, и на неё уже перечислена сумма сверх этих трёхсот долларов — за твоё участие в жертвоприношении. Деньги поступают с офшорных счетов, поэтому невозможно отследить начального отправителя. И я не советую тебе самому пробовать пробивать информацию. Ты ничего не найдёшь, а мы будем знать, что ты сунул нос туда, куда не следует.
Дарио слушал отрешённо. Он был опустошён, и силы покинули его. Теперь ему хотелось выйти на улицу и уйти как можно дальше. Сил на борьбу не осталось совсем. Он обречённо протянул руку, взял карточку, положил в карман, а триста долларов со стола положил на тело Антонио.
— Вы ведь обещали и ему заплатить за участие.
Человек в маске хмыкнул.
— Ну что же, пусть будет по-твоему. Но, если честно, покойник у нас впервые удосуживается такой суммы.
— Он мой друг, — зло и устало произнёс Дарио. — И всегда им будет.
Дарио зарыдал и произнёс:
— Я лишь хотел жить. Антонио хотел, чтобы я выжил. Я каждый день хожу на кладбище и прошу у него прощения. За то, что я выжил. А он нет.
— Тело Антонио Барбаро не было найдено, — заметил офицер. — Куда его дели?
— Я не знаю. Клянусь. Когда обряд проходит, все без исключения покидают помещение. Надо у Уго спросить. Он владелец жилища, наверняка он и занимается их утилизацией. Наверное, выбрасывают в море, предварительно привязав груз. Я вас умоляю. Дайте мне хоть обезболивающее, я не могу уже терпеть.
Зазвонил телефон. Офицер взял трубку.
— А, Джулио, привет. Что нужно? А, я понял, сейчас.
Он снова посмотрел на задержанного и спросил:
— Вы в жилище Уго Инферрера как проникали? Через магазин?
— Да, — утвердительно закивал тот. — Там же мантии и маски. Там мы все и переодевались. Не пойдёшь же по улице в таком виде.
— Дверь как открывается в магазин? — перебил его офицер.
— Там над входом в камеру для наказаний, прямо около угла, есть кнопка. Она имитирует цвет камня, но немного выступает наружу. Вот на неё нужно нажать — механизм придёт в действие.
Офицер передал всё как есть, и Паоло по наводке Джулио открыл наконец дверь. Клубы остаточного дыма рванули наружу, и мужчины вошли в мрачный и тёмный проход.
— Ты так и не объяснил, при чём тут сосед снизу. Его же жилище изолировано и от этой комнаты, и от магазина.
— Джулио, мысли шире. В комнате крематорий, который уезжает вниз. Плюс он наверняка работает от газа. В магазине произошёл пожар — да такой, что выгорело всё дотла. Ты же новости смотрел? Так вот: если там был пожар, а баллоны с газом не взорвались, значит, они расположены в соседней квартире. А сосед у нас кто?
Он взглянул на Джулио и по выражению его лица понял, что тот давно уже догадался, но просто шёл и не перебивал, давая высказать всю мысль.
— Правильно, — подытожил он. — Сосед снизу.
Джулио поднёс рацию и нажал на кнопку связи:
— Рокко, вы с Джино на месте? Что у вас?
— Закрыто, никто не открывает.
— Наведите справки об этом владельце. Всё, что сможете найти. И на Уго тоже. Только быстро. Нельзя терять ни минуты.
— Хорошо, вас понял.
И снова началось время запросов и ожиданий. Паоло и Джулио ходили по пепелищу и понимали, что здесь абсолютно нечего делать. Огонь поглотил всё, что мог, — даже камень пришёл в негодность, и стены стали крошиться от прикосновения. Но это означало одно: баллонов с газом здесь точно нет. А значит, им предстоит очень много работы.

Продавец и Уго встретились в клинике пластического хирурга. Мужчина сидел в кресле напротив врача и спокойно, почти буднично, объяснял, что хочет изменить лишь форму глаз — сделать их чуть уже. Этого будет вполне достаточно, чтобы стать другим человеком. Такая операция у него не первая — уже третья за его длинную, по меркам обычного человека, жизнь. Как и личность.
Он ни разу не пожалел о том, что связал свою судьбу со служением вампиру. Смерть пугала его — не боль, не конец, а неизвестность. Что там, за гранью? Будет ли его душа чувствовать то же, что чувствует он сейчас, в своём физическом теле? С самой юности он был очень нездоровым человеком и постоянно страдал от этого. Но Энрико — тогда он носил другое имя — предложил сотрудничество и дал ему испить своей крови. Немного, совсем чуточку. И болезнь отступила. Тело наполнила живая, здоровая энергия, и жизнь сорокалетнего человека заиграла другими красками.
Он нашёл своего бога. И готов был служить ему до самой смерти. Недуг был забыт, и он зажил полноценной жизнью, беря от неё всё, что только можно: любовь женщин, вкусное вино, приятный отдых в компании молодых девиц. Он ловил на себе восхищённые взгляды слабого пола и знал, что в силах дать им то, чего другие дать не могут. Его многолетний опыт изучения женских тел и эрогенных зон дал ошеломляющий результат. После первой же ночи дамы понимали, что это именно тот мачо, о котором они мечтали всю свою жизнь. А он постепенно сводил знакомство на нет и принимался за другой, ещё не вкушённый им плод.
К своему сто сороковому юбилею он всё ещё выглядел на тот же возраст и был в большом спросе у молодых особ, разбивая в прах их сердца и мечты о совместной жизни до смерти. Нет, была у него жена, которая родила ему двух дочерей. Она любила его — с его слабым здоровьем, но ушла раньше него. Девочки выросли и тоже завели свои семьи, а теперь уже и их дети совсем взрослые. И ему просто нет места среди них.  Но жену он любил той пылкой юношеской любовью, которая живым ключом, как родник, жила в воспоминаниях и сердце. Больше так он полюбить не сможет никого. И поэтому не мог больше никому позволить занять около себя её место. И не хотел никаких обязательств — он был свободным от всего человеком, не терпящим никаких ограничений. Его цель — насладиться жизнью до конца. И поэтому решение о смене лица и личности он воспринимал спокойно, как обычную рядовую процедуру. После у него будет уже другая фамилия, имя и отчество — всё это он получит здесь же, в кабинете.
А вот Уго сильно нервничал. Он терпеть не мог врачей вообще, в целом, а этому врачу он по настоянию своего друга должен был доверить изменение своего лица. Но он даже представления не имел, что на данный момент можно изменить, поэтому выбор этого мужчины стал для него спасательным кругом в решении. Он и не подозревал, что врач и бывший продавец магазина устроили эту сцену именно для него, чтобы он без всякого давления сам принял решение. По большому счёту, Уго не был с ним знаком, поэтому воспринимал его как незнакомца — либо человека, которого он когда-то мог просто встретить на улице. Энрико понимал, что для него это будет непросто, поэтому попросил отыграть для него этот номер и просто стать примером для подражания.
— А вы, молодой человек, что хотели бы изменить в своём лице? — поинтересовался врач, видя, как парень немного успокоился и в его глазах мелькнула определённая мысль.
— Я бы тоже хотел изменить разрез глаз, если можно.
— Ну отчего же нельзя, — ответил тот, внимательно изучая глаза пациента. — Вот вам бы я, наоборот, сделал их чуть шире. А если ещё немного подтянуть здесь, то ваш нос поддёрнется немного вверх. Посмотрите, как это будет идеально.
Они оба взглянули на парня и одобрительно закивали.
— Сногсшибательно, — убедительно произнёс продавец. — Теперь ни одна красотка не пройдёт мимо вас равнодушно. Вы у каждой в сердце оставите свой след.
По окончании процедуры на Уго в зеркале смотрел вроде бы тот же человек, но и не тот. Было небольшое, но очень заметное отличие, чтобы быть совершенно другим человеком.
Продавец получил новое испанское имя и стал Игнасио Варгас. С языком проблем не было вообще — за свою долгую жизнь он успел выучить с десяток языков, которыми владел идеально.
А вот Уго так и остался итальянцем. Так правильно: у него впереди долгий и кропотливый труд по изучению испанского уже на чужбине, где, впрочем, он не будет одинок. Ведь где-то рядом будет Энрико, а он обязательно подберёт ему хорошую компанию. А посему он получил удостоверение личности на имя Мауро Скарлатти. У них у обоих новая биография и новая, но очень похожая на прошлую жизнь — но уже в Мексике. Именно туда решил перебраться Энрико Конте. Теперь уже Родриго Кортес. Предприниматель и меценат, владелец нескольких нефтяных компаний.


За столиком в джелатерии сидела семья с ребёнком. Молодая женщина и мужчина, на порядок старше неё, держались за руки и нежно смотрели друг на друга, тихо переговариваясь. Это была сцена семейного счастья.
И за этим счастьем других людей наблюдал мужчина в широкополой шляпе и тёмных очках. На его руках были перчатки. Он сидел за столиком в углу и пристально смотрел, как их дочка с наслаждением поедает большую порцию мороженого.
Мужчина чуть поддел свою порцию, не спеша поднёс ко рту и, чуть попробовав, откинулся на спинку стула. Вкус мороженого был таким безвкусным, что захотелось тут же всё это выплюнуть. Но он сдержался. Здесь был один плюс: на улице жара, а мороженое изрядно холодное. Чувствовать, как по телу разливается холодок в противовес жаре, было приятно. Это как принять контрастный душ — без вкуса, но с ощущением разнообразия. Он прочувствовал холод, подождал, когда он разойдётся по телу, и перевёл взгляд на отца семейства.
«Интересно, — подумал он. — А спустя лет десять Росарио в своём решении будет таким же непреклонным?»
Он смотрел с интересом коллекционера на вещь, которая пока не его, но скоро, возможно, он сможет получить желаемое. Вообще он хотел сначала отправиться в Африку и пожить дикой охотой. Там полно племён, которые даже спят под открытым небом, и утащить посреди ночи их ребёнка не составит труда. Но такую жизнь он уже перерос. Он давно уже не охотник. Он гурман. Дегустатор и коллекционер.
Палермо выдавил его из своих брусчатых улиц, из своих закатов и дневных бризов. Выдавил из страны, которую он любил всем сердцем. Но здесь осталось то, что заинтересовало его по-настоящему. Девочка с редкой кровью, на вкус как редкое вино самого архангела. И мужчина, который лишил его этого изыска.
Это был вызов. А вызовов он не прощал. За свою долгую жизнь он присытился банальными сценами: охота, еда, ужин. Простыми отношениями, плывущими по течению. Ему нужно было больше — эмоций, интриги, игры. Он давно уже не актёр на волне жизни. Он режиссёр. Создатель культовых сцен — пусть даже для самого себя. Но это его развлечения. Его проигрыши и его достижения.
А получить в услужение такого человека, как Росарио, — большая удача. По долгу своей работы он всегда рядом с детьми, чья кровь, словно кровь ангела, будоражит каждую его клетку, стоит лишь оказаться рядом. А заполучить её, испить — это верх блаженства.
Пусть деньги не интересуют Росарио. Но у него теперь молодая жена. Пока она смотрит только на него. А что будет лет через десять? Или пятнадцать? Всё ли будет так же радужно? В её поле зрения начнут попадать более молодые, более энергичные. А в его голову заползут нехорошие мысли. И если его чувства не угаснут, а она даст повод семени сомнений упасть на плодородную почву — кто знает. Может, чтобы сохранить свой привлекательный вид, он пойдёт на риск и примет сотрудничество.
Энрико Конте — да, да, вы не ослышались, именно Энрико Конте, ибо, живя в Италии, он чувствовал себя именно этим человеком и был в Италии именно этим человеком, — поднялся со стула, расплатился и направился к выходу.
У стола счастливой семьи он остановился, ощущая жгучее желание хоть немного ощутить энергию девочки. Кьяра вздрогнула и напряглась. В поиске защиты она ухватила папу за руку. Тот ответил на её волнение лёгким пожатием и бросил взгляд на незнакомца.
— Вам что-то нужно? — спросил он, внимательно и пристально вглядываясь в лицо.
Вампир спохватился, что стоит около них слишком долго, и, изобразив смущение, произнёс:
— Ох, простите. Вы очень похожи на одного человека, которого, как я думал, уже нет в живых. Я невольно засомневался.
Он приподнял шляпу в извиняющемся жесте и покинул помещение. Дверь за ним закрылась с лёгким стуком доводчика — и Энрико Конте растаял в полуденном воздухе Палермо. Так исчезают тени, когда солнце достигает зенита. Так растворяется запах пачули после дождя — медленно, неохотно, но безвозвратно.