Враг мой, главы 1-19

Глава первая

                В минуту жизни трудную                Теснится ль в сердце грусть:                Одну молитву чудную                Твержу я наизусть…
                М.Ю. Лермонтов, «Молитва»


Наступило долгожданное утро первого дня рабочей недели, который к удовольствию Таи оказался праздничным. Погода выдалась по-летнему прекрасной, что не удивительно для последней декады июня. Ярко светило солнце, купаясь в безоблачной голубизне высокого неба, легкий ветерок игриво теребил густые кроны деревьев, птицы наперебой распевали свои радостные песни. Только молодую женщину не очень радовало это утреннее ликование природы.

Зачем-то у людей принято считать понедельник тяжелым днем. Этим утром Тая неосознанно опасалась, чтобы он не выдался именно таким для нее. Неясное беспокойство время от времени овладевало ею.

Проведя утренние часы в обычных домашних хлопотах и заботах, отчасти связанных с болезнью ее младшего сына, мальчика двенадцати лет, отчасти с предстоящей поездкой на дачу, где обычно в течение теплого времени года жила ее мать, женщина преклонных лет и пошатнувшегося здоровья, Тая покинула дом около 9 часов. У сына температура держалась по-прежнему, но была уже не такой высокой, как днем раньше. Это успокоило немного его мать и обнадежило: значит, с поездкой на дачу можно не временить.

Перед уходом она успела покормить детей завтраком – их у нее было двое, кроме Дениса: в семье росла старшая дочь, девочка с ограниченными возможностями по имени Лёля, всеобщая любимица, несмотря на ее немощи, – и дала сыну лекарства.
 
Обед был оставлен на плите, а Денису велено оставаться в доме за старшего. Подростку давалась возможность направить свою неугомонную энергию в мирное русло и позаботиться не только о себе, но и о старшей сестре.
Тае предстояло добираться до дачного поселка с пересадкой, как обычно, на окраине города. В целом дорога занимала добрых полтора часа.

Когда микроавтобус, в котором она ехала, оказался за городом, переехал мост через широко разлившийся Донец с грязной и мутной водой, и пересек границы небольшого поселения районного значения, женщина заметила происшедшую в ней перемену, неожиданную и странную. Какая-то необъяснимая тоска тяжелым камнем легла ей на грудь и стала давить всей своей тяжестью. Сердце вдруг сжалось до боли. Тая тяжело вздохнула несколько раз, внимательно прислушиваясь к себе, и все пыталась понять, что могло послужить этому причиной. Ее явно что-то беспокоило, но что именно она не могла понять.

Тревожные мысли, далеко обгоняя машину, понеслись неугомонной стайкой в сторону дачного поселка, где она надеялась встретиться с матерью. Тая гнала от себя дурные предчувствия и сопутствующую им тревогу, непрестанно твердила про себя: «Бог милостив. Он не оставит мою маму, чтобы не случилось!» Затем принималась думать о чем-нибудь другом.

Нечаянно отвлекшись от своих размышлений, молодая женщина услышала, как объявили остановку «Больница» и удивилась тому, что где-то здесь оказывается есть лечебное заведение. Странное дело, но раньше она об этом не знала, хотя ездила по этой дороге лет двадцать с юности. Впрочем, вероятно, раньше и слышала о чем-то подобном, но не обращала внимание на такие мелочи, ведь она горожанка до корней волос, и вся ее жизнь в основном протекала там, в большом городе областного значения, который она знала и любила с детства. Пригороды ее не интересовали ни сколько. На дачу, пока дети были маленькими, Тая выезжала редко. Когда дочь и сын подросли, и их на лето стали отвозить к бабушке, если и видела Станицу - так звался районный центр, по соседству с которым был расположен их дачный поселок - то только из окон маршрутных такси и рейсовых автобусов.

И вот, наконец, она вышла из маршрутки и направилась по усеянной мелкой галькой узкой улице, выходившей прямо к остановке. Женщине предстояло совершить 15-минутную прогулку быстрым шагом, после чего она надеялась оказаться на месте.
Дорога на самом деле была дальняя. Без остановок на одном дыхании Тая дошла до улицы Пожарной, которая проходила поперёк, повернула направо, прошла ещё немного и оказалась на своей улице - Центральной, где почти в конце неё находился их дачный участок с домом.

Женщина непрестанно вглядывалась вдаль в надежде увидеть знакомую маленькую фигурку матери в красной кофточке, синей прямой юбке и белой косынке рядом с ажурными металлическими воротами. Так старушка обычно выглядывала долгожданных гостей из города, свою дочь и внуков. Но на этот раз Тае не посчастливилось увидеть ее тонкий силуэт, и молодая женщина начала тревожиться. Но потому подумала и решила, что мать, возможно, была очень занята какой-нибудь работой на участке или в доме (у пожилой женщины никогда не было привычки сидеть сложа руки), и Таина тревога немного улеглась.

До их дачного дома было уже рукой подать. Его высокая крыша с мансардой и ржавыми коньками наверху привычно обозначились среди крыш соседних домов. Осталось пройти еще немного, чтобы добраться до своих ворот, но неожиданно Тае перешла дорогу одна из соседок, Лидия Степановна. Пожилая женщина в дачном прикиде с широкой панамой на голове возникла как-то вдруг перед ней и после взаимных приветствий произнесла негромко вкрадчивым голосом:

- Подойди к Матвеевне.

Матвеевной звали другую соседку, ладную женщину пенсионного возраста с добродушным лицом, лет на десять моложе Таиной матери. Ее участок граничил с участком семьи Таи, а дом стоял впритык к их забору.
Слова Лидии Степановны   показались путнице странными и какими-то подозрительными.

- Зачем мне к ней подходить? – не понимая спросила Тая.

- Подойди, - повторила настойчиво соседка.

- Зачем? – не унималась Тая.

- А ты возьми и подойди к Матвеевне, - снова повторила Лидия Степановна все так же негромко и вкрадчиво.

Молодую женщину не на шутку встревожили и ее слова, и настойчивость. В голове молнией пронеслась догадка: «Что-то случилось?!»
Чтобы как-то разговорить немногословную соседку и заодно опровергнуть или наоборот подтвердить собственные догадки, Тая как заводная, повторила в третий раз все еще остававшийся безответным свой прежний вопрос:

- Зачем?  - И настороженно добавила тихим, упавшим голосом - Что-то случилось с мамой?

Лидия Степановна утвердительно кивнула в ответ панамой и, не проронив ни слова, пошла своей дорогой.

Тае ничего не оставалось, как бежать стремглав к Матвеевне, а проще к тете Маше, чтобы узнать, что же случилось с ее матерью. По дороге к ней, спотыкаясь от волнения, молодая женщина мысленно говорила себе: «С мамой точно что-то случилось. И случилось нехорошее. Возможно, она даже умерла и ее тело лежит в доме. Но меня так просто не хотят пускать туда, желая как-то подготовить. Господи! Как я это все вынесу?»

Тая вспомнила, что у матери был удрученный вид в ее прошлый визит на дачу, и та жаловалась на тяжесть в верхней части живота и плохое самочувствие из-за этого…
У соседских ворот ей повстречался муж Матвеевны, дядя Витя, в рабочей одежде с какими-то инструментами в раках. Они поздоровались друг с другом. Круглое мясистое лицо пожилого мужчины было определенно чем-то омрачено и выражало нескрываемую озабоченность. Он кликнул немедля ни минуты свою жену, и та, бросив подвязывать роскошную рослую рассаду на помидорных грядках, поспешила к ним.
Увидев Таю у своих ворот, бедная женщина, всплеснув руками, расплакалась, подошла ближе и немного переведя дух, принялась рассказывать ей о событиях вчерашнего дня. Ее матери, по словам соседки, было плохо с утра, а к вечеру стало еще хуже, началась рвота и открылось желудочное кровотечение.

Соседи, узнав о беде, случившейся с Таиной матерью, вызвали по мобильному телефону скорую, которая, приехав быстро, в самом бедственном состоянии увезла несчастную в районную больницу. Рассказчица увлеклась своим повествованием о впечатлившем ее драматическом событии настолько, что поведала своей невольной слушательнице еще какие-то, на взгляд последней, совершенно не нужные подробности и детали происшедшего. Только из уважения к ней Тая все еще стояла рядом и слушала ее, казалось, бесконечную историю, а внутри поднималась и росла волна недовольства и отчаяния.

«Боже мой! Да зачем мне все это знать?! Не удерживайте меня больше!» - взмолилась она про себя.

Едва совладав с собой, молодая женщина все-таки дослушала до конца рассказ тети Маши. Слезы душили ее. Она едва их сдерживала, не желая из своих страданий делать для сбежавшихся соседей зрелище.

Именно в тот момент к ней и Матвеевне подошла еще одна пожилая соседка, которую все звали Ивановна, с дочерью, женщиной лет пятидесяти, нагруженной сумками и пакетом. Еще издали, подходя к своему участку, даже до встречи с Лидией Степановной и несуразного с ней диалога, Тая заприметила их обеих. Ее удивило показавшимся странным поведение этих женщин. Они как-то дружно, словно по одной команде, перестали возиться в огороде и столбиками замаячили у своей калитки. За ними такого не водилось. Праздности ради они никогда не прекращали работать на участке, с соседями всегда общались урывками, изредка и мимоходом.
Ивановна, подходя к Тае, бросила недовольным тоном:

- Ваша собака выла всю ночь.

Тая была наслышана от своей матери о том, что их рыжий кудлатый  пес с хвостом в виде метелки, собака среднего формата южно-русской дворовой породы, как шутя называла Тая беспородную породистость  их дворняжки, когда у нее любопытствующие спрашивали «А собачка у вас какой породы?», для Ивановны и ее дочери  был как кость в горле.

Том, так звали их дворового пса, добросовестно и честно все ночи напролет сторожил дом и участок хозяев, а также в придачу улицу за воротами и дома в округе. При этом он, как водится у этого хвостатого племени, не давал покоя людям, жившим по соседству. В то время, как его старая хозяйка, просыпаясь от звонкого лая собаки посреди ночи, понимала, что ее сторож начеку и бодрствует, а значит все будет в порядке и можно спать спокойно дальше. На следующее утро не выспавшиеся соседи выговаривали старушке за бессонную ночь, которую им устроил Том, и даже ругались, требуя запирать собаку на ночь в доме. Особенно в этом проявляла постоянство Ивановна.

Однако, когда последняя с дочерью уезжала после выходных, проведенных на даче, в город, прощаясь до следующей субботы, всегда просила Таину мать:

- Лиза, ты уж Тома выпускай, не держи в доме. Пусть он бегает по ночам по улице и сторожит наши участки…

- Ой, она едва ли дожила до утра. Поехали, поехали с нами, - небрежно добавила Ивановна, обращаясь к поникшей от услышанного про воющую всю ночь собаку Тае.
Собака воет всегда не к добру. Да еще всю ночь…

Молодая женщина даже не посмотрела на говорившую, отвернулась в сторону. Ей неприятно было слышать подобные речи в такую нелегкую для себя минуту, сказанные таким небрежным тоном, да еще от этого человека.

Тая давно знала, что Ивановна недолюбливала ее, но за что, никогда не выясняла. Между ними никогда не происходило каких-либо открытых столкновений, и порой пренебрежительное отношение Ивановны к ней молодая женщина переносила спокойно, по-философски. В конце концов, есть люди, которые не нравились Тае по каким-то причинам. Следовательно, и она могла быть кому-то неприятна. Право так относится к ней Тая всегда оставляла за своими недоброжелателями, держась от них подальше. Она не последовала призыву соседки еще и потому, что никогда не терпела людей, которые вмешиваются бесцеремонно в чужие дела, пытаются управлять другими, навязывая им свою волю. Особенно, когда это касалось ее личных дел, которые она должна и могла устроить самостоятельно, без помощи и навязчивого участия посторонних.

С собой, как обычно, Тая привезла корзинку, полную снеди для матери и домашних питомцев, которая была довольно тяжелой, и её следовало разгрузить. Поэтому молодая женщина, оставив позади себя соседок с недовольными физиономиями, стремительным шагом направилась к своему участку, открыла ключом замок, висевший на воротах, и вошла во двор, утопавший в зелени сиреневых кустов и абрикосовых деревьев, посаженных в палисаднике перед домом с мансардой.

Вокруг нее с щенячьей радостью прыгал рыжий пьес Томка. Пара кошек, мяукая, бегала поодаль, опасаясь его оглушительного лая и острых когтей. Но Тая не могла разделить с питомцами радость долгожданной встречи. Она равнодушно наблюдала за оживлением, царившем среди животных, сквозь пелену нахлынувших слез, которых сдерживать больше не могла, и они лились сами собой в три ручья.
Женщина отворила дверь и вошла в опустевший дом, первый этаж которого состоял из узкой длинной кухни и двух просторных смежных комнат с большими светлыми окнами. На кухне и в комнатах она увидела жуткий беспорядок, кто-то явно что-то искал и, кажется, только недавно покинул жилые помещения. Некоторые вещи Тая находила совершенно в не подходящих местах, что свидетельствовало либо о какой-то спешке, либо о том, что в доме хозяйничали чужие люди. И то и другое, как уже знала Тая, имело место прошлым вечером. Но ее это нисколько не расстроило. Ей было все равно.

Внутреннее напряжение – она чувствовало – нарастало с каждой минутой, неуклонно стремясь к высшей точке накала. Женщина понимала, что далее последует нервный срыв или банальная истерика. Ни того ни другого она не могла себе позволить. Ведь нужны были силы на поиски матери: необходимо было узнать, где она, что с нею случилось за это время, и в каком она состоянии находилась теперь. А для этого следовало оставаться сильной духом, собранной, решительной и деятельной.
Ее безмерно страшила мысль о смерти матери. Она не была готова к этому, не была готова к расставанию с родным человеком, который был единственным, кто заботился о ней с детства (отец ушел из семьи еще до рождения дочери), кто разделял многие ее радости и печали, достижения и промахи, кому не была безразлична ее судьба. Все тяготы безрадостного земного существования последних лет Таи, которая оказалась брошенкой после двух неудачных замужеств с двумя детьми на руках, один из которых был болен от рождения, ее мать готова была взвалить и взваливала на свои хрупкие женские плечи, чтобы нести вместе с ней изо дня в день, из года в год словно они находились в одной упряжке. Елизавета Дмитриевна, мать Таи, старалась из последних сил облегчить эту тяжелую ношу неустроенной изломанной жизни ее единственного позднего ребенка, ее дочери, смягчить горечь разочарования последней в жизни и в людях.

Прежде Тая редко молилась. Ей все было некогда из-за занятости и напряженного ритма жизни. Она прибегала к молитве лишь от случая к случаю, или когда уже по-настоящему припечет, хотя из Священного Писания знала, что молитва, как воздух, необходима человеку верующему. В сущности, молитва – это обычный разговор человека со своим Создателем, в котором тот может изливать свои земные горести и просить о помощи или, напротив, благодарить за какие-то удовлетворенные нужды, полученные милости. Молитва может быть какой угодно и не обязательно переписывать чужие молитвы, а потом их машинально прочитывать, стоя на коленях, делая чужие мысли, слова и просьбы своими. Довольно вникнуть в себя, понять свои желания и открыть Отцу Небесному свое сердце, чтобы свет его благодати излился в израненное сердце грешника и исцелил его раны.

Так ее учили в собрании верующих, куда она несколько лет тому назад начала ходить по настоятельной просьбе матери, чтобы как-то пережить последний развод и крушение надежд на счастливую семейную жизнь, чтобы иметь возможность хоть иногда отрешиться от житейских проблем и трудностей, найти в жизни верный ориентир и следовать ему безропотно так долго, как будет угодно Господу.
Тая вспомнила один стих из Нового Завета: «Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который в тайне, и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно». Этот стих ей пришлось выучить наизусть по совету проповедника, который руководил занятиями, на которые все желающие изучать Слово Божье могли оставаться после воскресных собраний и постигать его премудрость.

Так Тая и поступила. Она опустилась на колени посреди комнаты в молитвенной позе и начала горячо молиться Господу о помощи. Всего несколько искренних слов мольбы сквозь потоки слез не оставлять ее, не покидать, как оставила ее родная мать, ибо ей одиноко и страшно, как брошенному по среди пустынной дороги беззащитному ребенку, растерянному и несчастному.

Молитва принесла женщине некоторое облегчение и помогла кое-как собраться с мыслями, хотя до этого она была в ужасном состоянии, полном отчаяния, испуга и растерянности. Вытерев влажное от слез раскрасневшееся лицо полотенцем, Тая сделала все, что считала нужным по дому, быстро навела порядок, разложив вещи по своим местам, оставила соседке, тете Маше, продукты для кормежки животных, живших этим летом у них на даче, и отправилась на поиски пристанища пострадавшей.
К ее досаде Том, их верный хвостатый сторож, увязался за ней. У него всегда было в обычае провожать кого-нибудь из семьи, уезжавших в город, до остановки и иногда там проделывать довольно опасные трюки. Так случилось и на этот раз. Как только Тая ни ругала его, как ни гнала прочь, как ни старалась отделаться от навязчивой компании рыжей дворняжки, ей не удалось предотвратить очередную собачью выходку, которая изрядно потрепала и без того напряженные до предела нервы несчастной женщины.

Казалось, пес был в еще большем отчаянии, чем его молодая хозяйка. Протестуя всеми силами собачьей души против отъезда Таи (ведь его снова бросали одного, какое невыразимое собачье горе!), он, едва небольшой рейсовый автобус подъехал к остановке, кинулся под его колеса. Том улегся под машиной и не желал выбираться оттуда, как Тая ни старалась его выманить из этого опасного укрытия. Женщине пришлось упрашивать водителя повременить с отправкой и дать ей возможность вытащить собаку из-под автобуса. Наконец, ей удалось, став на колени, резким рывком схватить пса за густой загривок и притянуть обеими руками к себе. Ничего больше для нее не оставалось, как отшвырнуть что есть силы верное до глупости животное подальше от себя и от трассы, схватить пустую корзинку, стоявшую на скамейке рядом, и вбежать быстро во все еще открытые двери автобуса.

Машина наконец тронулась с места, а бедный хвостатый сторож, прибитый и униженный, жестоко наказанный за свою преданность, остался у остановки с непонимающим видом глотать придорожную пыль и свои собачьи слезы.
Тае было безмерно жаль пса. Он столько лет жил в ее семье и служил своим хозяевам верой и правдой, охраняя дачу. Но она не осуждала себя за столь жестокий поступок. Женщина понимала, что упрямое животное просто не оставило ей выбора: пусть уж лучше Том, живой и невредимый, помается немного от ушибов и ссадин, и все равно вернется назад к их дачному дому, чем она и дети, случись колесам тяжеловесного автобуса переехать его, сокрушались и плакали бы над его тельцем, изуродованным и мертвым без всякой надежды приласкать любимого питомца, заглянув в его влажные живые темно-карие глаза, услышать звонкий собачий лай…



Глава вторая
                Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня.
                Книга Псалтырь, псалом 22


Тая как могла, старалась сдерживаться и не плакать. Но ее горе оказалось сильнее. Чувства, искавшие выход, больше не подчинялись контролю разума, и слезы накатывались волнами, в горле стоял ком, и это затрудняло дыхание. Глядя из окна автобуса, женщина никак не могла разобрать дорогу не только из-за слез, стоявших в глазах - она не могла понять, где находиться. Она ничего не узнавала вокруг, настолько сильным потрясением для нее оказалась весть о возможной смерти матери.

Ей помог водитель, который остановил автобус на нужной остановке.
Тая вышла и замерла на месте. Вокруг нее все было чужое и незнакомое. Она никогда не была здесь прежде. Куда идти дальше, она не знала. Женщина стояла на одном месте, беспомощная и потерянная, и автобус тоже стоял подле, хотя на остановке никого не было, кроме нее. Тае показалось, что водитель ждал, когда она, наконец, сообразит и обратится к нему за помощью. Однако женщина не осмелилась потревожить расспросами чужого человека, так и не подойдя к его кабине.

Автобус начал медленно отъезжать, а Тая все стояла и стояла, не шелохнувшись. Она молча проводила машину, которая направлялась в город, тоскливым взглядом до поворота. Но надо было что-то делать. Наконец, она, словно придя в себя, осмотрелась и заметила двух женщин разного возраста – должно быть, мать и дочь -, идущих с ребенком по другую сторону дороги, в метрах ста от нее. Они шли, направляясь к четырехэтажным домам, которые стояли поодаль, выкрашенные только с фасада в ужасный желтый цвет, и беззаботно о чем-то разговаривали друг с другом.
Тая по опыту знала – лечебные заведения могли находиться по соседству с жилыми домами. И то, что ей теперь нужно было найти, возможно, тоже скрывалось где-то за жилыми зданиями. Она перебежала дорогу, догнала женщин и стала расспрашивать их о местонахождении больницы. Но ответ незнакомок озадачил Таю. Обе женщины в один голос заявили, что больницы рядом нет и никогда не было и указали ей совершенно противоположное направление.  Тая оглянулась и увидела: от большака по правую и по левую стороны расходились две неширокие дороги. Одна из них вела к желтым четырехэтажкам, а другая уходила в лес. Именно на эту дорогу было указано Тае.
Последней пришлось вернуться к трассе и держаться ее правого ответвления, с двух сторон окруженного сплошной стеной высоких деревьев. Тая начала свой путь по безлюдной асфальтированной дороге, извивавшейся узкой лентой между лесным массивом. Казалось, этой дороге не будет конца, такой неестественно длинной показалась она путнице.

«А где же больница? Господи, кто так строит?» - восклицала в сердцах расстроенная женщина и все шла и шла.

Но вот за очередным изгибом дороги наконец начали попадаться на пути редкие прохожие, вдалеке нарисовались какие-то легковушки у высокого бетонного забора. За ним выросло добротное в пять этажей кирпичное здание районной больницы.
Тая вздохнула с облегчением и торопливо прошла во двор лечебного заведения. Без особого труда она нашла на первом этаже приемное отделение и там узнала, куда поместили их бабушку. После рождения внуков Елизавету Дмитриевну все в семье и даже ее дочь стали называть «бабушкой», как это обычно бывает. К счастью, Таю не отправили в морг, чего она ужасно боялась, но ей все еще не верилось, что мать могла остаться в живых после такого сильного желудочного кровотечения, которое приключилось с ней на даче. Его кровавый результат, оставленный в маленьком ведерке близ веранды, Тае пришлось закапывать   за дачным домом между абрикосовыми деревьями. Крови было потеряно заболевшей около литра, и это было очень много для пожилой худощавой женщины преклонного возраста, какой была Таина мать в свои 78 лет.

Легкокрылой птицей взлетала обнадеженная последним известием женщина на четвертый этаж, не замечая лестничных пролетов и не чуя ног под собой. Волнение было настолько велико, а потрясение, постигшее ее недавно, настолько сильным, что в памяти Таи не сохранился момент, когда она, достигнув хирургического отделения, каким-то образом разыскала там свою мать. Наверное, помогли расспросы дежурного медперсонала. В памяти остался только момент, когда она замерла в нерешительности перед порогом названной палаты, где следовало искать ее больную.
Дверь палаты была открыта настежь, несмело Тая заглянула внутрь, переступила порог и… Оказалась в довольно большой залитой солнечным светом комнате в три окна с рядами железных кроватей по одну и по другую стороны. По середине палаты красовался широкий проход.

Тая нашла мать на второй кровати от окна в левом ряду. Пожилая женщина лежала на ужасно грязной постели, в поношенной дачной одежде, без нижнего белья, такая маленькая и сухонькая, бледная и изможденная, что, казалось, от нее прежней осталось лишь слабая тень. Дочь и мать встретились взглядами, едва Тая появилась на пороге. По всему видать, Елизавета Дмитриевна ждала ее появления.
В первые минуты их встречи женщины не могли проговорить ни слова. Они пожимали судорожно друг другу руки и эти дружеские рукопожатия обильно поливали горючими слезами безмолвной скорби и отравленной радости уже нечаянной встречи.
Минут 10 спустя, когда они обе смогли успокоиться и осушить слезы, им удалось обменяться немногими словами. Елизавета Дмитриевна была настолько слаба, что ее дочери приходилось низко наклоняться к ее лицу, чтобы расслышать то, что она пыталась сказать. Кое как пожилая женщина с частыми остановками и попытками отдышаться вкратце повторила рассказ соседки Матвеевны, после чего показала Тае маленький листик белой бумаги, на котором черными чернилами была выведена энная сумма. Имевшиеся у старушки деньги ушли еще вчера в качестве аванса на уплату предоставленных ей хирургическим отделением медикаментов. Тая взглянула на листик и вздохнула – у нее не было с собой такой суммы.

Неожиданно к ним подошла молоденькая медсестра и сообщила Тае о том, что ее желал видеть дежурный врач. Эта новость заставила посетительницу оставить на время свою больную и отправиться на поиски ординаторской. Далеко ей идти не пришлось - ординаторская находилась рядом с палатой матери.

На двери нужной Тае комнаты дугой изогнутая надпись кричаще извещала посетителей: «Без стука не входить!». Женщина постучала и, не дождавшись особого разрешения войти, отворила дверь – вдруг внутри никого не было. Ее предположение, однако, оказалось не верным. В просторной комнате, убранство которой составляли три письменных стола, диван, телевизор на тумбочке и ширма, образованная из сдвинутых буквой «Г» шкафов, находился доктор в белоснежном халате и шапочке. Он сидел в дальнем углу у окна за одним из письменных столов и что-то писал. Тая подошла к нему и представилась. Ей предложили присесть на стул подле стола. Не сразу она догадалась узнать имя дежурного врача, но потом спохватилась и поинтересовалась на всякий случай.

Валерий Борисович, так звали доктора, был мужчиной средних лет, довольно рослый, крепкого телосложения, как русские богатыри былинных сказаний времен Киевской Руси. Его лицо, широкое и добродушное, не смогли обезобразить даже несуразно большие квадратные очки в грубой оправе. Тая внимательно рассматривала внешность нового знакомого, стараясь запомнить его лицо. Почему-то ей хотелось верить, что именно этот человек станет лечащим врачом ее матери, с которым ей придется сотрудничать и получать помощь и советы по уходу за больной.

Одним словом, женщине пришелся по душе с первой минуты знакомства крупный человек в белом халате и общаться с ним было очень приятно, столько терпения и такта проявил он, наблюдая плачевное состояние убитой горем посетительницы и ее порой тщетные усилия совладать с собой. Спокойно и мягко доктор объяснил всю серьезность положения, в котором оказалась Таина мать. Он обмолвился парой осторожных слов о возможном смертельном исходе, как о чем-то страшном и неизбежном в ее случае.
- Самое страшное с нами уже случилось - мы родились в этот мир. Чего же еще бояться? А смерть – это скорее желанное избавление от страданий и горестей этого мира, - потупив взор, словно размышляя вслух проговорила Тая.
Доктор не без удивления посмотрел на свою собеседницу, хотя внешне старался оставаться по-прежнему спокойным. Тая тоже изумилась тому, что только что произнесла собственными устами.

С ней такое бывало. Редко, но случалось. Скажет что-нибудь, и люди вокруг нее немеют от удивления, и она диву дается.
Так в возрасте пяти лет мать как-то взяла ее с собой на Пасху навестить могилку усопшего родственника. Как только они вошли на территорию кладбища, пятилетний ребенок, протянув ручонки к небу, вдруг воскликнул радостно: «Вот наша родина!» Елизавету Дмитриевну слова дочери сильно испугали. Позже она рассказала о случившемся кому-то из родственников, и те ей дали совет: «Лиза, у тебя необыкновенный ребенок. Ты береги его особенно в течение следующего года…»
Уже несколько лет Тая являлась участником собрания евангельских христиан, не один раз прочитала Библию, некоторые ее места знала                наизусть, часто принимала активное участие в проповеди Евангелия и пела в церковном хоре. Но это не помешало ей однажды, когда с детьми гостила у матери на даче, изумить своих домочадцев.

Был прекрасный летний день. После вкусного завтрака, состоявшего в том числе из свежей благоухающей клубники, выращенной на собственных грядках, с деревенской сметаной, все пребывали в благодушном состоянии, и каждый занимался своим делом. Дети Таи, которым было десять и восемь лет, сидели за столом и рисовали цветными карандашами иллюстрации к роману Эмилии Бронте «Грозовой перевал», который по вечерам Тая читала им вслух. Бабушка Лиза вышивала, примостившись на кушетке у окна, а ее дочь делала зарисовки персонажей упомянутого романа шариковой ручкой в альбоме (с детства она неплохо рисовала, хотя нигде этому не училась).

- Здорово мы здесь сидим. И утро замечательное… Интересно, а через тысячи лет, когда мы снова придем в этот мир, мы встретимся вновь? Соберемся ли опять, как когда-то, в одной семье? Узнаем ли мы друг друга? – проговорила молодая женщина, загадочно глядя на своих близких.

- Тая, что ты такое говоришь? – одернула дочь Елизавета Дмитриевна, отложив свою вышивку в сторону. – Человеку, согласно Писанию, жизнь дается только один раз, а потом вечная жизнь, которую еще надо заслужить, придя ко Спасителю и раскаявшись в своих грехах, или Суд Божий. Так говорить не достойно христианки. Какой пример ты подаешь детям?

И после между ними почему-то вспыхнул скандал из-за какой-то мелочи. Тая так и не поняла, что именно расстроило ее мать. Но она почувствовала, что слова, сказанные ею, напугали пожилую женщину, и та разругалась с ней только потому, чтобы защититься от этих слов и не думать больше о сказанном…
К Валерию Борисовичу Тае приходилось подходить не однажды в этот день по разным интересовавшим ее вопросам относительно ухода за больной. Елизавете Дмитриевне велено было доктором голодать. Ее дочери позволили на следующий день привезти остальные деньги, чтобы уплатить недостающую сумму за лекарства.

Одно обстоятельство, однако пришлось не по душе Тае и несколько обескуражило ее. Женщина не могла понять, по какой причине младший медперсонал хирургического отделения не спешил должным образом исполнять свои обязанности и не предоставил   чистое постельное белье и чистую больничную одежду для ее матери. Такое наплевательское отношение к своим обязанностям и больным со стороны медицинских работников младшего звена задело ее не на шутку. Но предъявлять кому бы то ни было претензии по этому поводу у Таи не было никакого желания – ей было довольно того, что медики районной больницы спасли жизнь ее матери.

Она не могла смириться с одним: с мыслью, что теперь ее мать будет проходить лечение в какой-то районной больнице, которая находилась за пару десятков километров от их дома, а не в городской. После увиденного беспорядка она не желала другого, как только забрать ее больную и поместить поближе к дому в одной из городских больниц, где и сервис получше, и персонал имел более высокий уровень подготовки. Так думала Тая. Но ей нужна была подсказка со стороны как это сделать, и она получила ее довольно скоро. Валерий Борисович участливо посоветовал, куда стоит обратиться, и даже сам звонил в местное отделение скорой помощи. Но было одно условие: в городе следовало договориться о месте для Елизаветы Дмитриевны в какой-нибудь больнице, чтобы везти ее, точно зная куда.
Много позже Тая поняла, что за один день решить такую сложную задачу ей будет не под силу: слишком далеко находились городские больницы, которые ей предстояло через несколько часов брать штурмом, и слишком большим было расстояние между Станицей и областным центром. Слишком много времени понадобилось бы ей затратить на все эти поездки туда и обратно. Вернуться вечером в Станицу для нее, даже имея какие-нибудь договоренности, было делом не выполнимым: рабочий день рано или поздно заканчивался у многих.

Настало время прощаться с матерью. Обе женщины расставались друг с другом с влажными от слез глазами, попутно прощая друг другу все обиды, потому что ни в ком из них не было уверенности в будущей встрече. Они надеялись увидеться еще, но надеясь, боялись обмануться в своих желаниях.

По дороге домой Тая мысленно благодарила Господа за подаренную ей милостиво встречу с дорогим ее сердцу человеком. Если суждено случиться неизбежному, они обе — и Тая, и её мать — успели переговорить и проститься друг с другом, приготовиться к вынужденному расставанию. На всякий случай.
Приехав домой и покормив детей обедом, Тая снова отправилась в путь.
В 1 й городской больнице, которая находилась недалеко от их дома и на которую возлагались большие надежды, Тае отказали почти сразу, сославшись на отсутствие заведующего отделением, куда она обратилась. Но дежурный врач, женщина бальзаковского возраста, посоветовала ей отправиться в больницу, которая находилась на другом конце города. Там располагался Центр желудочно-кишечных кровотечений.

Тая поехала туда, хотя путь был не близок, и усталость начала одолевать ее. Первая попытка устроить дела матери оказалась неудачной, и это расстроило женщину. Ей очень хотелось, чтобы подобное не случилось и в другом месте, куда она направлялась.

Наверное, утешения ради Тае была послана одна нежданная встреча. В Центре желудочно-кишечных кровотечений она смогла без всякой спешки пообщаться с дежурным врачом, словоохотливым мужчиной, лет тридцати шести - тридцати восьми, ее ровесником. Доктор великодушно позволил расспросить себя о многом, посвятив случайной гостье около четверти часа. Из беседы с ним Тае стало ясно следующее: в праздничные дни – они случились так не кстати – их бабушку перевезти в город не удастся. Как оказалось, было много сложностей в организации перевозки. К тому же, два момента, упомянутые доктором, запали ей в душу. Первое – это то, что в преклонном возрасте человека уже нет смысла оперировать, так как его выживаемость после операции подвержена высокому риску, а летальность при этом может быть еще выше. Второе: если ее мать не смогла в районной больнице проглотить зонд во время проведения гастроскопии, то ей определенно нечего делать в их Центре. Елизавета Дмитриевна и в самом деле трижды не смогла с ним справиться, когда ее начали обследовать после поступление в хирургическое отделение. Тая была уверена в том, что причина неудач ее больной, связанных с прохождением процедуры гастроскопии, заключалась в ужасно старом медицинском оборудовании районной больницы и в неумелом враче, проводившем её, — в сущем коновале, по словам матери.

Женщина по-прежнему оставалась один на один со своей бедой, со своими нерешенными проблемами. Ее попытки договориться с кем надо, как-то все устроить не увенчались успехом. Почему-то повсюду возникали на пути разные препоны и препятствия в виде отсутствовавших на рабочих местах заведующих отделениями и существовавших инструкций и правил, принятых в среде медработников. Они, как непреложные законы мидян и персов в незапамятные времена седой древности, не могли быть нарушены ими ни коим образом. Легче было преступить законы Божьи – избить, ограбить кого-нибудь, оклеветать или еще как-то обидеть. И никто не помешал бы совершить любое из этих злодеяний, пожелай Тая того.

Домой женщина вернулась к вечеру, совершенно уставшая, разбитая и поверженная духом. Переступив порог их маленькой квартиры, Тая поймала себя на мысли, что почти целый день у нее не было ни маковой росинки во рту. Аппетита тоже особо не было. Ей пришлось заставлять себя съесть хоть что-нибудь во время ужина. Тая ела, машинально пережёвывая и глотая пищу, и не понимала, зачем это делает – еда не доставляла ей никакого удовольствия, вкус приготовленных блюд был совершенно не различим.

После ужина все, на что она была способна в этот вечер, были слезы. Тая сидела на кухне за столом совершенно одна, обхватив голову руками, и беззвучно рыдала, изливая свою печаль и горечь отчаяния, переполнявшие её естество. Ей казалось, что прежний мир рушится безвозвратно у неё на глазах, земля стремительно ускользает, уходит из-под ног. Опоры больше нет, и нет прежних защиты и поддержки со стороны. Перед ней словно открылась непреодолимая бездна - будущее без матери. Это будущее страшило и ужасало до полуобморочного состояния - Тая была совершенно одна, и ей не с кем было разделить постигшее её горе.

Наверное, поэтому она так много молилась в то время: даже проснувшись среди ночи, взывала к Богу. Молитва, обращенная к Создателю, рассеивала сгущавшийся в душе женщины страх перед неизвестностью, разрывала охватившее её сердце стальным кольцом чувство одиночества, придавала сил жить дальше и выдерживать удары судьбы.




Глава третья

В пустыне странник я, и ночь темна.                Отдых на камне лишь найдет глава.                Но сердце и во сне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
И, пробудясь от сна, песнь воспою;                Твоей хвалой, Христос, плач заменю.                В скорби отрада мне ближе, Господь, к Тебе, Ближе к Тебе…
«Песнь возрождения», гимн 22


Утро наступило для Таи со звонка будильника, который мелодично зазвонил около пяти часов, внезапно. Чтобы не разбудить детей, она машинально ударила по кнопке часов, стоявших на журнальном столике рядом с её постелью.

Раньше, бывало, женщина могла себе позволить поваляться немного под мягким летним покрывалом, чтобы понежиться ещё несколько минут перед подъёмом. С годами она научилась не спешить начинать новый день, особенно если это был выходной. Но с понедельника всё изменилось в жизни Таи. Теперь у неё не было ни времени, ни желания, ни возможности нежиться. Ей надо было вставать ни свет ни заря и мчаться в районную больницу, где её приезда ждала больная мать. И много чего ещё надо было сделать перед дорогой: приготовить и взять с собой комплект чистого белья - на получение больничного Тая уже не надеялась, - положить в дорожную сумку домашние тапочки, ночную рубашку и халат для её больной, полотенца и всякую разную мелочь, необходимую в больничном быту.

Тапочки были явно лишними – мать Таи не в состоянии была самостоятельно подниматься с постели. Она даже не могла оторвать своё ослабленное тело из-за значительной потери крови от больничной койки, чтобы посидеть на ней немного для разнообразия. У старушки всё время кружилась голова, и перед глазами темным роем летали мушки. Взгляд её синих, как два озера, глаз потух и немного помутнел. Затаив дыхание Тая наблюдала с тревогой эту перемену в матери вчера, и её опасения никуда не исчезли и этим утром.

В ночной сорочке забежав на кухню, женщина приклонила колени у окна и принялась молиться о матери и её выздоровлении. Слезы крупными каплями стекали по щекам, попадали на губы, и молитвенница различала их легкий соленый вкус. Молитва не столько окрыляла, сколько была необходима Тае — чтобы зарядиться энергией, в которой та так нуждалась после недолгого тревожного сна, и наполниться верой в то, что она справится со всеми задачами предстоящего дня.

Приготовив еду детям в достаточном количестве, Тая написала младшему сыну Денису записку-руководство, чем следовало ему заниматься во время её отсутствия, и отправилась на другой конец города, чтобы поймать маршрутку до Станицы.

Всю дорогу её атаковали страхи, что по приезде в районную больницу кто-нибудь из медперсонала хирургического отделения обязательно выйдет и сообщит неутешительную новость о кончине родного человека прошлой ночью. «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Тая вспомнила слова горемыки Иова из одноименной библейской книги, тяжело вздохнула - чего боюсь, то и случается… Это верно. Но как не страшиться? Как справиться ей с собой и своими страхами? Нет. Она просто не будет больше думать о плохом и бояться, она будет верить в то, что Господь им снова подарит встречу. Ведь она так молила Его об этом ранним утром. Тая всеми силами души принялась гнать прочь от себя одолевавшие её страхи, не позволяя им властвовать над собой.

Бог был милостив к ней и её матери в этот день, даровав им ещё одну встречу, такую желанную и дорогую, как и предыдущая. Женщины были рады видеть друг друга вновь, и в радости своей были единодушны и искренни.

Елизавета Дмитриевна по-прежнему лежала без сил на своей постели. Всё, что ей позволялось это смачивать сохнувшие непрестанно губы влажным бинтиком, опущенным в стакан с водой. Слабым голосом она пожаловалась дочери на невыносимый голод, ведь ей вторые сутки приходилось обходиться без пищи по предписанию докторов. К тому же бедная старушка испытывала ужасные неудобства: через нос в пищевод ей провели контрольную пластиковую трубку, доходившую до желудка, наружный кончик которой был погружен в бутылочку с прозрачной жидкостью, возможно простой водой. Тае это зрелище показалось какой-то средневековой пыткой.
Первым делом молодая женщина отправилась на поиски доктора, чтобы справиться о состоянии матери и перспективах её лечения. К удивлению Таи, это был очередной дежурный врач. Им оказался молодой мужчина, невысокого роста, плотного телосложения, чернявый и круглолицый с короткой стрижкой древнеримского воина. Как позже выяснилось, молодой человек был недавним выпускником медицинского института, позже преобразованного в университет, где на одной из кафедр Тая работала лаборантом.

Приятный в обхождении, весёлый и разговорчивый, молодой медик принял посетительницу в ординаторской запросто, сообщил сразу о том, что её больной уже можно есть и назвал продукты, которые следует привозить ей в больницу.
Тае очень импонировала открытость и доступность врачей районной больницы, в городе, как ей казалось, лишь за редким исключением можно было встретить нечто подобное. Чопорные и важные, вечно занятые городские доктора были всегда не разговорчивыми, предпочитали держаться на расстоянии и неохотно делились своими знаниями.

Внимательно выслушав советы дежурного медработника, женщина набралась смелости и напомнила ему о контрольной трубке, так досаждавшей её матери, и тот пообещал снять её во время обхода палат, который намеревался совершить через несколько минут.

Тая вспомнила о том, что ей необходимо было уплатить за медикаменты, полученные её матерью в долг днём ранее. Для этого ей пришлось разыскивать ответственного за аптеку отделения медбрата Лешу. Им оказался субтильный молодой парень в зеленой униформе, с виду совсем ещё мальчик, с опущенными, как у американского актёра Сильвестра Сталлоне, веками — и от этого его мальчишеское лицо одновременно казалось забавным и задумчивым.

Уплатив положенное, Тая незамедлительно вернулась в палату к своей больной. Почти вслед за ней туда же нагрянули шумной толпой дежурный врач в сопровождении ещё одного юного годами медбрата и медсестры. Молодые люди между собой весело переговаривались и смеялись, входя в помещение.  Молоденькая стройная девушка в белом халате с блокнотом и ручкой в руках держала себя не в пример первым спокойно и очень строго.

С их появлением начался обход палаты № 7.Тая отошла к окну и принялась наблюдать за происходящим со стороны.В последние дни у неё не было других развлечений, как только нехотя наблюдать жизнь, бушевавшую вокруг неё, чужую, такую неинтересную и не нужную. И случалось это лишь тогда, когда она не думала о своём горе, то есть редко и ненадолго. Врачебный обход вписался как раз в эти временные рамки.
Всё в палате происходило как это бывает обычно во время подобных мероприятий: врач называл фамилию очередной больной, потом спрашивал её о самочувствии, справлялся у медсестры о ходе лечения. Обычная рутинная работа медработников в стенах лечебного заведения. Но была одна существенная разница: обращаясь ко всем пожилым пациенткам молодой человек, облаченный в белый халат, говорил короткое «ба» - словно все они приходились ему собственными бабушками или в какой-то мере дальними родственницами. И выходило у него это как-то естественно и мило, что немало развлекло и позабавило Таю, наблюдавшую за происходящим не без интереса со стороны.

Подошёл черед её матери. Елизавету Дмитриевну о чем-то спрашивали, на что порядком обессиленная старушка, делая паузы, с трудом отвечала. Всё ещё стоя у окна, её дочь с жалостью смотрела на мать и с болью в сердце наблюдала жалкие потуги последней отвечать громче на вопросы доктора. Наконец, силы оставили Елизавету Дмитриевну, и она замолчала.

Тая вдруг вспомнила, как мать говорила в первые минуты после её приезда в больницу, что она нуждается в переливании донорской крови. Так сказал врач, который принимал её при поступлении в отделение воскресным вечером.

Женщина не удержалась и поинтересовалась у дежурного врача, нуждается ли её мать в донорской крови, и предложила при надобности сдать свою кровь, не без горечи заметив:

- Одно плохо, если я сдам, то лягу рядом с ней, - и Тая указала на лежавшую на кровати мать. -  Ведь у меня анемия после рождения второго ребенка. Но сколько смогу, я готова сдать.

Молодой медик посмотрел пристально на говорившую своими карими, как спелые вишни, глазами и ответил уверенно, четко произнося каждое слово:

- Покамест мы имеем пограничные показатели. Гемоглобин – 75, а это значит, что при таких показателях больной может обойтись и без переливания крови.
Тая заметила про себя, что слова дежурного врача кардинально расходились с мнением доктора, принимавшего Елизавету Дмитриевну в день её поступления в отделение. Этот ответ показался женщине уклончивым и не вызывающим особого доверия - врач был слишком молод и мог ошибаться. Сама Тая была далека от медицины, поэтому ей пришлось с миром принять то, что было им сказано.
«Что поделать? Они – медики, им виднее», - подумала про себя женщина.
Молодой медбрат, следуя указанию доктора, избавил Елизавету Дмитриевну от пытки терпеть неудобства, связанные с пластиковой трубкой. Он ловко удалил её, прихватив с собой бутылочку с водой.

Незадолго до окончания обхода Тая выразила дежурному врачу своё намерение забрать мать в город, чтобы поместить в одну из городских больниц, предупредив о том, что ею предпринимаются определенные шаги в этом направлении. Медсестра по просьбе доктора сделали какие-то заметки в своем блокноте, и потоптавшись ещё немного на месте, медперсонал во главе с доктором покинул пределы палаты.
После их ухода Тая начала разбирать содержимое дорожной сумки, туго набитой необходимыми вещами, которую привезла с собой в больницу.

Какая-то пожилая санитарка в застиранном белом халате по доброте душевной после обхода, видя желание молодой женщины поухаживать за матерью и обмыть её, повела Таю в буфет. Там она наполнила треть большого синего таза, прихваченного из клизменной, теплой водой и подала его Тае. К обоюдному удовольствию дочь провела лежавшей на грязной простыне старушке влажное обтирание и после водных процедур помогла ей переодеться в более подходящую и удобную одежду, которую привезла из дому, причесала растрепавшиеся седые волосы, перестелила постель.

Все это время пациентки палаты № 7, большей частью пожилые женщины и женщины средних лет из числа местных жителей и окружных селений, наблюдали за каждым Таиным движением. Она постоянно ощущала их пристальные взгляды на себе. Лишенные развлечений, они ловили каждое слово, сказанное ею матери. Молодой женщине было странно и неловко находиться под прицелом такого числа жадных до зрелищ глаз. Слава Богу, выдержки и терпения у неё хватило. Для Таи это был своего рода экзамен на проверку стойкости духа и крепости нервов, который она, как выяснилось позже, сдала на «отлично». После того, как молодая женщина отправилась на местный сельский рынок за некоторыми предметами для ежедневных нужд больной, Елизавете Дмитриевне выдали устное свидетельство о сдаче этого экзамена её дочерью  строгие ценители и судьи палаты №7.

Петровна, одна из пациенток, не по годам шустрая и сообразительная семидесятилетняя худенькая старушка, попросила Таю выполнить её просьбу: купить килограмм бананов в магазине у дороги, и расчёску — на рынке, куда молодая женщина намеревалась отправиться тотчас.

В этот день на местном рынке, куда Тая отправилась пешком по все той же извилистой дороге среди леса, торговых точек работало мало – праздничные дни всё ещё продолжались. Расческу и бананы для Петровной, а также ведро с крышкой для нужд матери ей все-таки удалось приобрести, несмотря ни на что.

Не торопясь, она ходила между немногими длинными торговыми рядами сельского рынка, пока купила всё необходимое. Потом шла по тропинке, густо занесенной серым песком, вдоль большака по направлению к развилке.  Она всё время внутренне содрогалась от омерзения и брезгливости, когда открытые носки её босоножек зачерпывали нечаянно песчаную рыхлую серую массу, и пальцы ног, привыкшие ходить по асфальту и мощенной плитке городских тротуаров и площадей, пачкались ею.
«Боже мой! В какую дыру нас занесло!», - думала Тая, стараясь очистить ноги от дорожной пыли и песка носовым платком.

Раньше, бывало, женщина приезжала сюда с сыном, чтобы купить кое-какие продукты и овощи, когда свои ещё только поспевали на грядках. Это случалось обычно в июле-августе во время её отпуска, и она вместе с детьми целый месяц безвыездно жила на даче у матери. Эти поездки на сельский рынок для их маленькой компании был чем-то вроде приятного приключения, проходившего под негласным девизом «На мир посмотреть и себя показать».   Всё-таки уединенная дачная жизнь вдали от городской суеты и многолюдья позволяет горожанам, вырвавшимся хотя бы на время из крепких объятий города и круговорота его напряженной жизни, отрешиться от всего и отвыкнуть от шумных людских сборищ.

Теперь всё воспринималось иначе: и этот скромных размеров рынок, и это небольшое загородное поселение вокруг него, и постные лица его обитателей, нагонявшие своим унылым видом зелёную тоску на непрошенную гостью. Последней хотелось только одного: бежать отсюда прочь куда-нибудь подальше и как можно быстрее.
Но Тае надо было возвращаться в районную больницу, где её ждал родной человек, оставить которого она никак не могла.  Женщина должна была во что бы то ни стало сделать всё возможное для того, чтобы её мать была переведена в городской стационар и там продолжила лечение.

С этими мыслями Тая переступила порог палаты № 7 и застала в ней необычное оживление. Её обитательницы что-то громко обсуждали, шутили и смеялись, позабыв о своих недугах. Даже Елизавета Дмитриевна довольно оживленно что-то обсуждала с кем-то из женщин через широкий проход между рядами коек, не думая о своем бессилии и немощи. Молодая женщина пришла в изумление от увиденного и принялась увещевать свою больную, чтобы та поберегла свои надорванные силы.
Петровна первой получила свои бананы и расческу, чему была невыразимо рада, потому что сын навещал её изредка и не мог приехать к матери в этот день. А Елизавета Дмитриевна во вторую очередь получила выговор от Таи.
Выслушав укоры дочери, старушка поманила рукой последнюю предлагая наклониться ближе к её маленькому морщинистому лицу, и прошептала так, чтобы никто из посторонних не услышал:

- Знаешь, у Петровны тоже было желудочное кровотечение, и её привезли в очень тяжелом состоянии дня два или три назад. Она так же, как и я не могла подняться с постели сама. Её сын где-то нашел доноров. И ей быстро перелили донорскую кровь, после чего она встала на ноги. Посмотри, какая она бодрая, может ходить и сама себя обслуживает. Вот если бы мне тоже…

Тая посмотрела на щебетавшую через две койки с одной из товарок по палате худощавую пожилую соседку матери и удивилась тому, какие чудеса творит донорская кровь с людьми прежде тяжело больными. Петровне однозначно повезло: медики решили, что переливание было необходимо для неё. В случае Елизаветы Дмитриевны врачи, видимо, не считали острой необходимостью давать ей донорскую кровь. Это обстоятельство удручало и озадачивало её дочь.
Как-то сами собой Тае пришли на память слова матери, которые та сказала ей незадолго до болезни.

- А помните, мам, как вы мне сказали (Тая с малолетства обращалась к матери на «вы», она сама пришла к этому, наверное, потому, что Елизавета Дмитриевна, скорее годилась ей по годам в бабушки, чем в матери): «Вот, насобираю столько-то денег и можно уже умирать…» - присев на краешек постели, напомнила она матери негромко сказанное когда-то.

- И что? – Елизавета Дмитриевна посмотрела на дочь не понимающе.

- Нельзя было так говорить! Не надо было давать себе такие установки и программировать свою судьбу. Написано же: «Не искушай Господа Бога твоего» и «Не ваше дело знать сроки»! - Тая укоряющее посмотрела на свою собеседницу. У Елизаветы Дмитриевны не нашлось слов для ответа, она только вздохнула, словно осознавала ошибочность своих слов и неправоту былых суждений.

После возвращения с местного рынка Тая пробыла у матери не один час. Всё это время обе женщины негромко разговаривали. Елизавета Дмитриевна интересовалась домашними делами и другими новостями, сокрушалась о том, что ещё не в состоянии подняться с койки без посторонней помощи и не может обслуживать саму себя. Тая утешала и ободряла её как могла.

И вот подошло время молодой женщине уезжать домой, в город. Их прощание и на этот раз не обошлось без слёз, без взаимных горячих рукопожатий. Мать и дочь расставались снова, не ведая свидятся ли они опять. Им только оставалось, что безоговорочно предать все свои страхи и трудности в руки Всевышнего и полагаться на Его милость.

Вечером, приехав домой, Тая позвонила по телефону жене одного из пасторов Дома молитвы, которая работала терапевтом в городской поликлинике, чтобы проконсультироваться у неё по поводу перевода матери из районной больницы в городской стационар. Инна, так звали жену пастора, посоветовала Тае записаться на прием к участковому терапевту и с ней решать этот вопрос. Таю обнадежил совет знакомого терапевта. Ей подумалось, что ещё не все потеряно, и окно возможностей может распахнуться для неё завтра во всю ширь, и желанное осуществится непременно.

Поздно вечером перед сном женщина попросила дочь и сына совершить молитву вместе с ней о выздоровлении их бабушки. Они образовали круг, взялись за руки и, склонив головы, начали по очереди молиться во имя Иисуса Христа. «Доныне вы ничего не просили во имя Моё; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна». Эти слова жили в сердце Таи, питали её надеждой и энергией, хотя читать Библию у неё не было физических сил, как и не было свободного времени для этого.

Около полуночи, когда дети уже спали, и глаза женщины смежались от усталости и бессилия, ей удалось пролистать по просьбе матери несколько номеров местной газеты «Бабушка», которая сплошь состояла из рецептов народной медицины, присылаемых читателями в редакцию издания.

Тая отобрала пару номеров с советами, подходившими под предполагаемый диагноз её больной (дежурные врачи, с кем ей пришлось общаться в последние два дня, делали одинаковые предположения: у старушки так могла проявить себя язва двенадцатиперстной кишки, однако установить точный диагноз пока было невозможно — без анализа гастроскопии это сделать безошибочно было нельзя), чтобы захватить их завтра с собой в больницу. Так завершился второй день горестей Таи.




               
Глава четвертая
                Вихрем бедствия гонимый Без кормила и весла, В океан неисходимый Буря челн мой занесла. В тучах звездочка светилась: «Не скрывайся!» - я взывал; Непреклонная сокрылась; Якорь был – и тот пропал. Все оделось черной мглою; Всколыхалися валы; Бездны в мраке предо мною; Вкруг ужасные скалы. «Нет надежды на спасенье!»- Я роптал уныв душой…                В. Жуковский, «Пловец».



Начиная со среды по утрам Тая уже безропотно и мигом вскакивала с постели, едва будильник подавал свой сигнал. После подъёма она устремилась в ванную комнату, чтобы умыться. Новый день настал, но начинать его у Тае не было никакого желания. Женщина стояла перед узким зеркалом с полочкой, на которой громоздился большой пластиковый стакан в виде красного сапожка с зубными щетками и тюбиком пасты, и все не решалась приступить к процедуре умывания.

Она смотрела равнодушно на свое отражение в зеркале, и ничто не шевельнулось в ее душе. На нее из-за зазеркалья смотрело странное существо с потухшим взглядом, взъерошенными волосами и совершенно безжизненным мертвенно-бледным лицом.
В эту минуту Тая не была противна себе, ей было просто безразлично то, что она увидела. К чему прихорашиваться, если в ее жизни случилось такое горе! Кто знает, что ее ждет впереди?! Увлекаемая круговоротом свалившегося на неё несчастья она словно теряла себя, утрачивая интерес к жизни.

«Ты должна следить за собой», - вдруг проговорил внутренний голос твердо и безапелляционно.

Этот призыв подействовал на женщину, словно холодный душ - он быстро взбодрил её и привел в чувства.

Тая живо умылась, причесалась и, схватив один из номеров «Бабушки», которые отобрала еще с вечера, поторопилась заглянуть на кухню, чтобы начать там привычную утреннюю возню. В это утро впервые и до дня выписки ее матери из больницы, она готовила для своей больной отвар из овса. Рецепт его приготовления дошел до наших дней еще со времен Древнего Рима и Раннего Средневековья, как заверял автор газетной статьи.

«Лекарства лекарствами, но немного органики не помешает, - решила Тая. - В нашей медицине почему-то так повелось: одно лечим – другое калечим. Поэтому, народные средства не будут лишними. Они подчас не менее эффективны и, как правило, более щадящие для людей, ослабленных болезнью».

Перед выходом из дома женщина тщательно подбирала одежду, помня недавний внутренний приказ.  Она оделась неброско, даже скромно, но со вкусом. Темные сдержанные тона преобладали в ее наряде, что вполне соответствовало ее внутреннему состоянию.

Наконец, её пепельно-русые волосы были уложены, маленькие аккуратные губы подведены неяркой губной помадой. На щеках появился слабый румянец. Тая взглянула на себя в зеркало в прихожей и осталась довольна собой. Не без удивления, глядя на своё отражение, она отметила про себя, вздыхая: «Неужели я могу так действовать, когда моё бедное сердце разрывается от отчаяния и безысходности, тоскует и томится день и ночь?»

Праздники, которые так навредили женщине, к счастью, закончились и начались обычные будни. До начала работы Тая поехала в поликлинику, чтобы взять номерок к участковому терапевту. У нее была твердая уверенность в том, что участковый врач принимает по средам с утра.Тая уже предвкушала разговор с медиком и безоговорочное решение проблемы, которая не давала ей покоя, который день.
Однако в регистратуре ей сообщили о том, что участковый терапевт будет работать только с 14.00 и выдали номерок на конец рабочего дня. Значит, их встреча переносится на более позднее время. Такой неожиданный поворот событий Таю несколько раздосадовал. Забрезжившая на горизонте надежда бесследно начала исчезать, как утренний туман, но женщина не спешила с ней расставаться. Она верила несмотря ни на что, что все еще может устроится - пусть и позже.
С противоречивыми чувствами и упавшим настроением Тая отправилась на работу. В этот день, к ее великому удовольствию, заведующий кафедрой, седовласый профессор почтенного возраста, где она работала, распустил сотрудников по домам раньше обычного.

Увидев подчиненную в холле, он поинтересовался ее делами. Тая не стала скрытничать и пожаловалась своему начальнику на трудности, с которыми столкнулась, и тот, выслушав, коротко сказал:
- Узнай в какую больницу города можно перевести мать, и я договорюсь с кем надо.
В душе женщина порадовалась такой удаче. В ее беде нашелся вовремя влиятельный покровитель, и ей подумалось, что больше беспокоиться не о чем. К концу дня непременно все может решиться положительно: ведь у нее все еще оставался шанс и, кажется, появился большой плюс к нему.

Дома Тая быстро собралась в дорогу. Оставшись один на один со своей бедой и проблемами, лишенная всякого руководства и поддержки со стороны, она как-то за считанные дни повзрослела, если можно так сказать о женщине ее возраста, и перестала быть «маминой дочкой». Ее больше никто не опекал, не направлял и не понуждал ограничивать собственную волю. Тая могла самостоятельно принимать решения и неплохо ориентироваться в происходящем, несмотря ни на что. Ее чувства, мысли и желания были направлены к одной цели. И на другие дела она себя не расходовала. Источник слез, одолевавших ее в предыдущие дни, иссяк сам собою, едва женщина начала сознавать, что самое лучшее для нее – смириться и не противиться судьбе, впадая в отчаяние.

В одной из книг Библии, «Екклесиаст», сказано: «Во дни благополучия пользуйтесь благом, а во дни несчастия размышляй». Этим Тая занималась непрестанно. Со временем она пришла к пониманию, даже к смиренному и безропотному принятию того, что в этом мире существуют две вещи, совершенно не подвластные воле человека. Их следует принимать такими, какие они есть. Это жизнь и смерть. Первое всех безусловно окрыляет и радует. Второе – неосознанно страшит и ужасает потому, что «человек не властен над духом своим, чтобы удержать его, и нет власти у него над днем смерти, и нет избавления в этой борьбе».

Как птица в высоком стремительном полете, расправив крылья, отдается на милость несущему ее воздушному потоку, так Тая вверяла себя в минуты душевного просветления в руки Бога потому, что «милости Господней полна земля».

Женщина наблюдала слабость и немощь бедной матери, и ее сердце разрывалось от жалости к ней и жгучего чувства безысходности. Она ухаживала за своей больной, как когда-то ухаживала за своими малышами и понимала, что во всем этом проявляется своеобразный круговорот человеческой жизни, земного бытия: родители, молодые, здоровые и полные сил, выхаживают своих слабых, беззащитных детей затем, чтобы те, окрепнув и повзрослев, заботились о них, ставших уже немощными и бессильными в их преклонные годы.

Тая не хотела задумываться о своем будущем. Она не гадала о том, что ожидает ее впереди. Она просто знала, что, как бы там ни было, она будет жить потому, что должна – у нее дети. Она верила наперекор судьбе в то, что Господь не позволит утлой лодочке её жизни, так пострадавшей прежде от житейских невзгод и всё ещё круживших над ней ненастий, пойти ко дну или разбиться в щепки о прибрежные камни жестокой реальности. Ей нужно было приспосабливаться к новым жизненным условиям, приучать себя к дисциплине, порядку и терпению, и преуспевать в этой жизненной науке изо дня в день.

Полдороги до Станицы Тая проспала в маршрутке – сказывалась нехватка ночного сна. С этого дня она завела себе обычай переобуваться в маленьком холле хирургического отделения в пляжные шлепанцы, покрытые джинсовой тканью, которые приобрела по дешевке специально для этих целей. Помотавшись по городским больницам, насмотревшись на разного рода строгости и требования, она решила не преступать их в районной больнице. Все-таки отделение хирургии. Его необходимо содержать в чистоте, поэтому должны соблюдаться определенные нормы и правила: ведь здесь борются за жизнь людей. Но, кажется, она была единственной из посетителей, кто придерживался такого порядка. Все остальные без зазрения совести маршировали по темно-серому плиточному полу коридора, а потом в чём пришли прямо с улицы — так и направлялись в палаты. Но такое пренебрежительное отношение посетителей к порядку мало волновало Таю – она просто делала то, что считала нужным, до остальных ей не было никакого дела.

В палате, ухаживая за матерью, наводя порядок в ее тумбочке и выставляя привезенные из дома продукты, женщина узнала, что ее желал видеть лечащий врач ее больной. Наивно полагая, что таковым являлся уже известный ей Валерий Борисович, Тая собралась подойти к нему: зачем-то она опять понадобилась.
Но соседка Елизаветы Дмитриевны по палате Люба, женщина средних лет с приятным миловидным лицом и масляными глазками, заметила ей, что лечащего врача ее матери зовут иначе, а именно Иван Васильевич. Замечание пациентки заинтересовало Таю: значит, ей предстоит познакомиться сегодня с еще одним доктором, третьим по счету. И какое счастье, что это будет, наконец, их лечащий врач. Тот, с кем они будут впредь иметь непосредственное общение, и кто будет вести историю болезни матери и отвечать за ее лечение. Тая поймала себя на мысли, что она как-то  упустила из виду, а может просто не потрудилась задуматься над тем, что в день знакомства с Валерием Борисовичем последний только дежурил, а ее мать положили в больницу днем раньше, и тогда мог работать совсем другой доктор.
Завершив свои дела милосердия, Тая отправилась в ординаторскую. Постучав, она вошла в уже знакомую комнату. Там находилось двое мужчин в белых халатах. Один из них, помоложе, лет тридцати, стоял неподалеку от двери. Почему-то именно на него женщина обратила внимание после того, как войдя и извинившись, она проговорила негромко:

- Мне нужен лечащий врач мамы, Иван Васильевич.

Однако отозвался другой человек, тот, что был постарше. Он сидел за столом напротив входной двери и что-то старательно писал. Тая коротко представилась, и доктор, едва взглянув на неё, пообещал подойти к ней и её больной. С этим женщина покинула ординаторскую.

Через несколько минут, Иван Васильевич появился в палате № 7 в сопровождении молодого медбрата и всё повторял озабоченно, остановившись у койки Елизаветы Дмитриевны:

- Да, бабушку надо в город, надо непременно в город…
Но к моменту его появления в палате ход мыслей старушки изменил своё направление на 180 градусов. Новые попытки и старания дочери забрать её в городскую больницу показались Елизавете Дмитриевне напрасными, даже ненужными. Она рассудила по-своему, что лучше для неё задержаться в этом хирургическом отделении, где медперсонал сумел остановить желудочное кровотечение и начал успешно проводить лечение. К чему прерывать их старания, подвергая возможно её жизнь опасности при транспортировке?

Желание старушки оставаться в районной больнице, высказанное вслух, одобрили слышавшие её разговор с дочерью товарки по палате. Тае оставалось только вздыхать и смиряться с волей матери: больные люди всегда капризничают и лучше им не перечить. В безмолвном согласии она приняла решение Елизаветы Дмитриевны, мнение которой всегда уважала, почитая её годы и природную мудрость.  Тая поняла, что визит к участковому терапевту упразднялся сам собой.
Женщины сообщили лечащему врачу о желании Елизаветы Дмитриевны продолжать лечение на месте, в стенах хирургического отделения. Иван Васильевич, выслушав не без удивления пожелания больной, пообещал расписать для неё весь курс лечения и спустя минут 10 сделал это. Тае опять пришлось раскошелиться на приличную сумму, чтобы приобрести в аптеке по соседству со зданием больницы необходимые лекарства для матери.

В этот день она впервые после знакомства с Иваном Васильевичем подошла к нему по собственной инициативе. Тая решила: раз её больная определилась с местом лечения и у неё появился свой лечащий врач, значит, теперь можно спокойно обращаться к нему с вопросами, ведь другие врачи уже принимали её и давали советы.
 Когда Тая  оказалась перед столом лечащего врача в ординаторской, то увидела, что тот был занят. Немного навалившись мощным торсом на верхнюю панель стола, он сосредоточенно писал в своих бумагах.  Таю это обстоятельство несколько смутило, она извинилась за непрошенное вторжение, готовясь уйти. Но доктор порывистым тоном небрежно бросил ей фразу, не отрываясь от своей писанины:

- Я занят все время, и вам не дождаться, когда я освобожусь. Поэтому подходите безо всякого…

Это разрешение успокоило Таю, и она уверовала в то, что врачи в этом отделении и в самом деле замечательные и приятные люди. Они нравились ей все больше и больше своей простотой и открытостью.

- Хорошо, благодарю, - ответила женщина и присела на краешек стула, на который ей указали.

Позиция, которую Тая отныне была обречена занимать, подходя с чем-нибудь к доктору, оказалась не совсем удобной. Она могла наблюдать своего собеседника только со стороны и видела его лицо лишь в профиль. Для неё это было непривычно. Изредка Иван Васильевич поворачивал к посетительнице свое бледное лицо, давая какие-нибудь ответы на волновавшие её вопросы или свои наставления по уходу за больной. И все время продолжал делать какие-то записи, уткнувшись носом в бумаги.
Всё это совершенно не способствовало тому, чтобы Тая могла хорошенько рассмотреть и запомнить лечащего врача матери в лицо. К тому же, когда она увидела его впервые, внешность этого человека показалась ей не броской, заурядной и ничем особо не примечательной. Такой в толпе пройдет мимо в городе – и не заметишь. И потом перенесенный стресс, связанный с болезнью матери, и переживания, возникшие на этой почве, подточили её способность запоминать. Наверное, поэтому облик доктора особо не запомнился Тае, хотя память на лица у нее всегда была хорошая.
Иван Васильевич был среднего роста ладного телосложения. Его лицо, поблекшее и немного помятое, обладало хорошо ухоженной кожей для мужчины сорока с небольшим лет. Черты лица были невыразительные и лишенные особой привлекательности, заключенные в рамку прямых русых волос.

Таю поразили глаза этого человека, светло-серые с холодным проницательным взглядом. В начале знакомства его глаза казались женщине совершенно бесцветными, словно выцветшие прошлогодние васильки. Их внешние уголки были слегка опущены, от чего они всегда казались немного грустными. В глазах Ивана Васильевича было что-то необыкновенное, совершенно не поддающееся пониманию. По ним Тая узнавала лечащего врача матери среди снующих по коридору отделения людей.

Доктор, как человек и как мужчина, не произвел на Таю никакого впечатления. Было очевидно, что он оказался не в её вкусе, поэтому она обращала на него внимание чуть больше, чем на письменный стол, за которым тот работал с завидным прилежанием, корпя над историями болезни пациентов — и лишь тогда, когда ей нужно было выудить из него нужную информацию.

Имя лечащего врача Тае тоже не понравилось изначально. «Иван – крестьянский сын», - крутилось у нее в голове в первые минуты знакомства, вызывая в ее душе полное чувство неприятия, чему были свои причины, до конца неосознанные. Но потом женщина пришла к убеждению, что это имя совершенно не шло его обладателю. С большей охотой она окрестила бы этого сельского эскулапа в Юрия Андреевича. Так звали знакомого доктора, работавшего в спортивном корпусе университета, и это имя вечно вертелось у нее на языке. Когда ей надо было обратиться к лечащему врачу, напоминала себе всякий раз: «Нашего доктора зовут так же, как зовут коменданта нашего корпуса, — Иваном Васильевичем».

Тая не испытывала никаких угрызений совести за-за того, что в ее душе не возникли особого рода симпатии к человеку, лечившему ее мать, и не хотела копаться в себе, разбираясь почему так вышло. Ей было довольно того, чтобы он оказался толковым специалистом в своей области.

Тогда женщину волновал вопрос о специальной диете для ее больной и о том, какие новые продукты уже можно вводить в ее рацион. Иван Васильевич что-то рассказывал ей, советовал. Между делом он как бы невзначай поинтересовался, почему она с матерью все-таки решили остаться в районной больнице и здесь продолжать лечение старушки, а не в городе. Тая ответила прямо без обиняков: это было решение ее матери, а ей оставалось только спокойно принять волю родительницы и не перечить.  Но про себя женщина подумала не без усмешки: «Неужели этот сельский эскулап полагает, что больница, в которой он работает – самая лучшая на свете, и только по этой причине мы вынуждены здесь задержаться?!»

Иван Васильевич в продолжении беседы заметил, что больная все-таки нуждается в донорской крови.

«Наконец-то я услышала подтверждение собственных мыслей и догадок, так донимавших меня, из уст доктора»! – подумала Тая, воспрянув духом.

Сидя подле лечащего врача, скорее себе, чем ему, женщина проговорила вслух: - Как мне нравится настоящий период моей жизни. Передо мной непрестанно возникают все новые и новые задачи, которые непременно надо решать.

Иван Васильевич даже бровью не повел, оставшись безучастным к монологу посетительницы, и молча продолжал марать бумаги, лежавшие перед ним. Разговор как будто был завершен, и Тая поднялась со стула, чтобы уйти. Но для нее оставался не до конца понятным вопрос, связанный с донорской кровью. Где ее достают и что для этого надо делать, она не знала.

Искренне, не скрывая своего незнания и некоторой растерянности по этому случаю, женщина призналась:

- Донорская кровь… Извините, знаете, я все еще не могу отойти от перенесенного стресса… И потом я понятия не имею, куда мне обращаться за этим и что предпринять.

Иван Васильевич посмотрел на Таю выжидательно, словно подбирая слова для ответа. Стального цвета глаза его не раз окинули посетительницу взглядом с головы до ног.
Доктор всегда говорил, как показалось Тае, каким-то недовольным, резким тоном. Однажды ей случилось стать невольным свидетелем разговора лечащего врача с одним посетителем. Последний справлялся у Ивана Васильевича о том, как тому работается в районной больнице. На что доктор ответил в своей манере порывисто и раздражённо:

- Да если бы не эта писанина, работа здесь была бы что надо!

Еще тогда Тая отметила про себя, что у Ивана Васильевича голос человека, вечно чем-то недовольного. Но с ним, ей, как говорится, детей не крестить, и женщина предпочла не обращать никакого внимания на манеру сельского лекаря разговаривать, пропустив услышанное мимо ушей, тем более что к ней это нисколько не относилось.
 Иван Васильевич принялся объяснять Тае откуда берется донорская кровь все тем же резким с нотками раздражения голосом. Женщина стояла перед доктором и слушала его, опустив голову, как школьница перед распекавшем за плохие знания учителем, и недоумевала: «И зачем так сердиться?  Ведь я пережила такое потрясение, мою растерянность можно понять и потом, откуда мне знать все тонкости добычи донорской крови, если такое случилось в моей жизни впервые».

Напоследок лечащий врач еще раз настоятельно повторил, как важно её больной получить донорскую кровь и чем скорее, это случится, тем лучше. По его словам, кровь имелась у них в наличии, и как только Тая привезет справки из городского Центра донорской крови, Елизавете Дмитриевне сделают переливание немедленно. Тая пообещала в свою очередь решить эту проблему незамедлительно, хотя у неё ни в чем не было уверенности, помня свои неудачные попытки с переводом матери в городскую больницу.

В ординаторской они были не одни. Уже знакомый Тае Валерий Борисович, как она заметила, молча наблюдал за разговором коллеги с посетительницей сидя за своим столом у окна, и Тае было очень жаль, что она имела дело с другим доктором, а не с ним.

В раздумьях женщина покидала ординаторскую. Пытливый взгляд холодных светло-серых глаз Ивана Васильевича проводил её до самой двери. Тае трудно было понять, что он выражал. Она предположила, что у доктора о ней сложилось не очень лестное мнение. Но разве это могло обеспокоить её сколько-нибудь? Женщина меньше всего думала об отношении к себе окружавших в те дни людей по той причине, что все они были ей глубоко безразличны, неинтересны и даже чужды.

Тая вернулась в палату и, присев на краешек больничной койки, стала советоваться с матерью:

- Что же теперь мне делать? Где искать вам доноров?

Старушка, услышав рассказ дочери о рекомендованном ей лечащим врачом переливании донорской крови, сперва обрадовалась, но потом на смену её радостному настрою пришла озабоченность и уныние. Елизавета Дмитриевна начала делать какие-то предположения, называть имена возможных доноров из числа их знакомых и соседей по дому. Потом расстроилась до слёз, предвидя, что упомянутые ею люди едва ли согласятся пойти на это.

Тая, сидя рядом на больничной койке матери, словно не слышала слов последней. Молодой женщине пришла в голову одна спасительная мысль. Была среда. Как раз в этот день по вечерам в молитвенном доме проводились собрания, на которые Тая обычно не ходила из-за занятости на работе, ограничиваясь воскресными посещениями Дома молитвы. Ей нужна была реальная помощь, и она знала, что сможет получить её только там. Она чувствовала, что так и будет, и её уверенность крепла с каждой минутой.

Тая высказала свои соображения матери, и Елизавета Дмитриевна, ободренная услышанным, благословив, отпустила дочь без лишних разговоров.
Покидая больницу впервые с легким сердцем, окрылённая надеждой и верой, Тая взглянула на циферблат наручных часов. По времени она успевала на собрание, но поторопиться ей всё-таки не мешало.





Глава пятая

                Нет надежды на спасенье!» - Я роптал уныв душой… О безумец: Проведенье Было тайный кормщик твой. Невидимою рукою, Сквозь ревущие валы, Сквозь одеты бездны мглою И грозящие скалы, Мощный вел меня хранитель. Вдруг – все тихо! Мрак исчез; Вижу райскую обитель… В ней трех ангелов небес…
                В. Жуковский, «Пловец»




Приехав заранее в город, женщина обнаружила, что Дом молитвы был уже открыт, радушно принимая своих завсегдатаев и гостей. Прямо с порога она увидела одного из диаконов, седовласого мужчину в строгом костюме, и попросила служителя уделить ей несколько минут для беседы. Они уединились в небольшой комнате, где проводились обычно воскресные занятия с детьми. Незаметно к ним присоединились ещё два брата по вере. В их числе Тая, к своей радости, увидела брата Мишу, которого любила особенной любовью, и ей всегда было приятно общаться с ним. Тая находила этого высокого, худощавого сорокапятилетнего мужчину со смуглым, загорелым лицом, густой копной чёрных волос и жгучим взглядом тёмно-карих глаз очень одарённым проповедником и неординарным человеком, хорошо образованным и имевшим большой кругозор и познания в разных областях человеческих знаний, хотя он и работал в каком-то ЖЭКе простым слесарем.

Как-то в один из воскресных дней Тая услышала проповедь, которую с кафедры читал собравшимся людям брат Миша, о последних днях человечества, обреченного праведным судом Божьим за свои грехи на страдания и гибель. Таю не столько впечатлило содержание проповеди, сколько способ подачи её проповедником, возвещавшего с кафедры о конце света. Загорелое лицо жилистого мужчины, привычного к тяжелому физическому труду, было одухотворено, глаза излучали какой-то манящий неземной свет, голос был призывным и властным. Он словно преобразился и предстал перед своими слушателями в образе воина света, призывая братьев и сестер во Христе приготовить себя к последней битве во имя Господа.

Всю дорогу домой, находясь в городском транспорте, Тая размышляла об услышанном в стенах Дома молитвы. Ближе к вечеру она записала сходу пришедшее ей в голову стихотворение на клочке бумаги (почему-то самые удачные стихи ею записывались именно на том, что следовало бы выбросить и не смотреть, где упадет):
«Величествен, прекрасен и грозен, как Судья,                Стоит на грани мира и грани бытия Небесных сил Воитель и Господин огня,                Дух нечисти губитель, предвестник Гнева дня.                Его пылают очи немеркнущим огнем,                Он облачен в доспехи, вооружен мечом.                К последней битве с миром готовит он себя,                У ног его секира, чтоб биться жизнь губя,                Чтоб в месиве кровавом иной мир был рожден,                И враг извечный Бога навеки поражен,                И предан поруганью, забвенью навсегда!                Гряди же время брани, и твердой будь рука!»
 
Конечно, это стихотворение она посвятила ему, необыкновенному и единственному в своем роде, возлюбленному брату во Христе.

Тая хранила в памяти время, когда она сблизилась с Мишей на столько, что смогла доверить ему сокровенную тайну ее души: она занимается сочинительством, которым увлеклась еще в детские годы. Не без интереса, став быстро другом и доверенным лицом, Миша попросил Таю показать ее работы. После ознакомления с их содержанием между ними сама собой завязалась переписка, в которой обсуждались робкие попытки молодой женщины сочинять и рассматривались результаты её неуверенных стараний быть хорошей рассказчицей разных историй.
 
С тех пор Тая прятала в ящике своего письменного стола письма брата Миши, одно из которых было посвящено анализу очередной главы романа, над которым Тая корпела в те дни, исписывая небрежным отрывистым почерком черновую тетрадь.

«Можно быть и «в русской шляпе большой, но с индийскою душой» - писал ей брат Миша в этом письме, - «Чья у тебя душа, Тая? Ты живешь на своей родной земле. Она тебя кормит, духовно оплодотворяет. И вот ты рождаешь своих возлюбленных духовных чад. Но почему они у тебя иностранцы? Один был красивый немец, другой малый англичанин. Может духовное оплодотворение твое не естественное, а искусственное?

У Достоевского – естественное. Он пишет о том, что лучше всех в мире знает: о своей земле, о своем народе, о том, что видел, прочувствовал и пережил. По-настоящему вдохновленный писатель, пропускает все это через свое сердце, душу и разум.

«И слово стало плотью». Для меня убогая могилка с деревянным крестиком на деревенском погосте в какой-нибудь российской глубинке воспринимается как естественное, живое отражение былых событий. А холодный и серый могильный камень милой Бетси – это только твое искусство.

Достоевского я предложил тебе именно для того, чтобы ты в своих творческих изысканиях не слишком отрывалась от своей грешной земли. Какой нелепостью было бы для Достоевского или Пушкина писать о холодных лондонских туманах. А для Д.О. Смита или А.К. Дойля – о холодных домах и голодной жизни бедных обездоленных жителей Петербурга.

Патриотизм — это не только чисто человеческое понятие. Верность своей земле – это верность Богу, так как Он дает ее каждому народу – «Господня земля и все, что на ней обитает». В твоих небесных устремлениях затерянная, ободранная и обобранная до нитки несчастная твоя Родина стала для тебя незначительной. Иосиф в Египте стал вторым после фараона. Египет тогда был центром мировой цивилизации. Его культура, наука, технологии, медицина, архитектура остаются загадкой до сегодняшнего дня.

Но Иосиф, будучи вторым лицом в государстве, по происхождению являлся сыном пастуха. И он хорошо знал, что значит открыть фараону и остальным египтянам свое происхождение. «Ибо мерзость для египтян всякий пастух овец». Но он не пренебрёг своей землей, своей семьей в своих небесных устремлениях. Не постеснялся привести грязных, голодных пастухов в дырявых халатах в царский дворец и сказать правителю: «Вот семья моя из земли Ханаанской». Из этой семьи произошел народ избранный, любящий Бога и землю обетованную.

Мы в своих небесных устремлениях можем отталкиваться только от нашей несчастной Родины. Когда все народы предстанут перед Богом, где бы человек не жил, он предстанет вместе со своим народом, каким бы он незначительным нам не казался. Если мы – не соль нашей земли, то кто мы тогда на ней? Не будучи светом и солью своей земли нужны ли, мы Богу со своими небесными устремлениями? Великая награда на Небесах дается за конкретные дела на земле.
Дух, живущий во мне, не делает меня безучастным к народу.
С уважением твой брат во Христе Миша.
P.S. Писать тебе хотелось о другом. Прости.»

Тая всегда снисходительно относилась к критике друга. Он бесспорно был сильным проповедником, сам составлял свои проповеди, которые выходили у него логически стройными и удачно скомпонованными, был убедительным оратором и скрупулёзным исследователем Божьего Слова.  Его проповеди были возвышенными, исполненными силы и мудрости, наполнены живой атмосферой. Он произносил их самозабвенно, словно дышал ими.

Одного не знал брат Миша: за всю свою жизнь Тая прочитала немало произведений европейских и британских классиков, пару из которых даже пыталась читать в оригинале на английском. Она была пленена их манерой изложения, богатством и образностью языка, галереей удивительных героев и прекрасных героинь, и ей казалось, что та эпоха и те люди были ей ближе и понятнее, чем окружавший её современный мир с его обитателями. Более того, она не раз неосознанно тосковала о том времени, стране и людях, словно именно тогда и там она прожила счастливую жизнь, утраченную теперь навсегда. Английский ей давался легко, у неё было развито чувство языка, и она любила его так, словно в другой жизни он был её родным языком, но поначалу почему-то очень боялась говорить на нём, не узнавая собственного голоса.

Сколько Тая помнила и осознавала себя в этой жизни, она всегда что-то сочиняла. Это были и фантастическая повесть о космических путешествиях, и готический роман с его тайнами и привидениями, и стихотворные пьесы в духе Лопе де Веги, и разные поэмы, стихи, рассказы и зарисовки на исторические темы. Её первые попытки проявить себя в области изящной словесности относились ко времени учёбы в пятом классе обычной средней школы, когда ей было не больше двенадцати лет. Но о своих потугах и пробах пера девочка  никому не смела признаться, даже матери, вечно таясь от неё и скрывая увлечение литературным творчеством.

Почти всем её начинаниям, увы, не суждено было дожить до логического конца. В детские и отроческие годы Тая не отличалась постоянством вкусов, была легко увлекающейся и импульсивной натурой. Стоило ей только понять систему увлекшего её занятия, достичь в нём первых и, по большей части, незначительных успехов, как вскоре она теряла к нему всякий интерес.

Её собственные герои приходили к ней во сне, что-то рассказывали о себе, или вдруг средь бела дня она начинала думать о них, словно они были её старыми друзьями, всегда интересные и желанные. Тая мечтала написать о них новеллу или повесть, всё равно что получится. Но без конца то начинала, то бросала своё сочинительство, не уверенная ни в себе, ни в своих силах, ни в своих способностях и желаниях. В итоге нескольких лет неумелых попыток что-то написать у молодой женщины в книжном шкафу скопилось несколько папок с набросками к разным романам. Они регулярно добавлялись и со временем образовали внушительную стопку. Своё нерассказанное творческое наследие Тая держала в недоступном для домашних месте — подальше от чужих глаз.

К тому же, её настоящее окружение – братья и сестры по вере – относились к литературе и литературному творчеству, как к чему-то мирскому, грешному и непотребному, что ещё больше усугубляло неверие Таи в свои способности и рубило под корень её взращённое еще с детских лет желание заниматься сочинительством. Став последовательницей Христа, женщина пришла к непоколебимому убеждению, что ей никогда не написать ни одной достойной внимания вещи, поскольку она совершенно не знает, как это делается по-настоящему, потому что соответствующего образования у неё нет и уже не будет.

Однако Тая не унывала, не падала духом. Она занимала себя, чем могла под кровом молитвенного дома, давая выход своим природным способностям и внутренней потребности сочинять, слагала стихи на духовные темы, пела в хоре (у нее оказался не сильный, но изящный сопрано), разучивала самостоятельно духовные гимны из сборников, иногда сочиняла к своим стихотворениям  незатейливые, но очень благозвучные мелодии, вдохновенно исполняла их а капелла перед собранием верующих на воскресных богослужениях, благо ей это позволялось, как хористке.

Со временем женщина пришла к убеждению, что она, если перефразировать одну известную песню 90-х годов, зря за роман себя считала – она всего лишь маленький сонет.  Стихосложение ей как-то давалось легко, наверное, из-за краткости формы. У нее на этом поприще даже было одно, маленькое, но очень значимое достижение.
Как-то в одной из городских газет редакция пригласила всех желающих поучаствовать в выпуске летних номеров газетного издания, прислав свои стихи по указанному адресу. Тая отправила три собственных стихотворения, самые на ее взгляд удачные, которые были написаны еще в годы юности. Прошла неделя, другая. Ее стихи в газете не напечатали, и женщина потеряла всякий интерес к этой затее. Она думать забыла о ней, как вдруг одна сестра по вере, с которой Тая была дружна, после воскресного собрания протянула ей сложенную вчетверо газету с напечатанным на последней странице небольшим стихотворением Таи. Последняя просто отказывалась верить своим глазам, вглядываясь не без удивления и восторга в газетные строчки, когда прочитала заголовок и ниже свой небольшой поэтический опус:
«Амазонка»
 
Я – дочь степей. Отец мне – Небо, а мать – Земля. Степной покров – мой род, полынь – сестра моя. Мой друг – мой конь. Взнуздаю, вскачь пущу И ветра буйства пьяные смирю и укрощу. Мой меч – любимый мне и муж. Он не боится ливней, бурь и стуж. В годину тяжкую на выручку придет, От смерти лютой он меня всегда спасет. Мне косы стягивает венчик рос. Я – женщина, но я не знаю слез. Привыкла равно я держать в своих руках И зеркало, и меч, и власть в степях.

Домой Тая в тот день явилась окрыленная нежданным успехом. Её разрумянившееся лицо сияло едва сдерживаемой улыбкой, глаза блестели от радости. Но никто из домашних не выказал готовности разделить с ней её восторг: дети были слишком малы, чтобы что-то понимать, а Елизавете Дмитриевне, человеку очень практичному и прагматику по натуре, ни стихи, ни какое-либо другое литературное творчество не были ни близки, ни понятны. Она считала это пустым занятием, особенно если его плоды не были направлены на прославление Господа Иисуса Христа и Вседержителя. Пожилая женщина только безразлично пожала плечами в ответ на радостное сообщение дочери: мол, ничего особенного и интересного в этом нет - в молодости многие маются дурью и пишут стихи. Демонстрация газетной страницы, на которой было напечатано стихотворение Таи, нисколько не тронуло и не заинтересовало Елизавету Дмитриевну…

Тесное общение с братом Мишей закончилось так же неожиданно, как и началось. Воскресным утром, когда мир вокруг утопал в сиреневом цвету, в воздухе пахло весенней свежестью и молодой липкой листвой тополей и берез, в Дом молитвы, где праздновался большой религиозный праздник пришла жена брата Миши, женщина, миловидная, стройная с тревожным ищущим взглядом, но далекая от учения Христа и особо не желавшая разделять убеждения мужа. Позже Тая поняла, что эта женщина приходила посмотреть на неё, чтобы убедиться: не составляла ли некая сестра по вере ей конкуренцию, не угрожала ли благополучию и целостности семьи.
Какое-то время после этого друзья не виделись. То Тая тяжело болела, то Миша уезжал надолго куда-то на заработки. А когда они снова увиделись в конце лета, молодая женщина начала сторониться брата по вере или ограничивалась короткими приветствиями при встрече. Они словно избегали друг друга. Но однажды Миша не удержался и, подойдя к Тае, которая поливала цветы на клумбе во дворе молитвенного дома в сторонке от остальных, признался искренне:

- Знаешь, о чем я мечтаю?

- Нет, - ответила Тая, потупив взор. - И, о чем ты мечтаешь?

Брат Миша помедлил немного, но потом оживился и заговорил совершенно серьезным тоном с нескрываемыми нотками грусти в голосе:

- Я мечтаю нарядить тебя мальчиком, спрятать твои длинные волосы под соломенной шляпой так, чтобы никто не узнал, и отправиться вместе с тобой в далекое путешествие проповедовать Христа.

Это неожиданное признание тронуло Таю своей искренностью. Оно не застало ее врасплох, хотя удивило немало. Молодая женщина склонила голову, вздохнув, потом посмотрела собеседнику в глаза и проговорила решительно:

- Миша, считай, что я переоделась в мальчика, и мы вместе с тобой отправились в дальний путь… Только ты и я.

Их любящие взгляды встретились… Они улыбнулись друг другу безрадостной улыбкой… И разошлись, казалось, навсегда в разные стороны…

С тех пор прошло несколько лет и теперь, умудренные опытом и годами, проведенными в стенах Дома молитвы, каждый из них, занимаясь чем-то своим на избранном поприще, смог научиться относиться к другому ровно и с уважением, поддерживать друг друга по-товарищески словом и делом.

Устроившиеся за круглым столом в детской комнате братья по вере во главе с диаконом внимательно смотрели на Таю в ожидании её рассказа. Женщина не стала медлить, описала коротко собравшимся свою ситуацию.

Потом добавила:

- Если человек, не важно какого он возраста, находясь в болезни, каким-то образом цепляется за жизнь и всё ещё жив, пусть и из последних сил, ему непременно надо помочь. Только потому, что он – человек, высшее создание Божье на земле. Врачи спасают от смерти годовалых младенцев ради их жизни и их будущего. Но кто поручится в том, что из этих спасенных ими детей не вырастут убийцы и негодяи? Никто! Не стоит ли также дорожить жизнями пожилых людей? Ведь они заслужили право на уважение и сострадание со стороны тем, что на своих плечах выносили все тяготы и превратности судьбы?!

На это диакон сказал в ответ женщине:

- Это хорошо, Тая, что Бог открыл тебе так много… Деньгами мы поможем, а вот с донорской кровью будут проблемы, так как не многим нашим братьям здоровье позволяет быть донорами.

Брат Миша, внимательно выслушав сестру по вере, как-то сразу нашелся и подсказал ей одну идею. Год назад в его жизни возникла такая же трудность: одной из его родственниц после операции нужна была донорская кровь. Кто-то научил его, и он пошел в городской Центр крови и нашел там для своей родственницы доноров, людей, сдававших кровь за вознаграждение. Уплатив им по договоренности определенную сумму, получив справки о сдаче донорами крови, Миша обеспечил тем самым переливание крови нуждавшейся в этом женщине, которая находилась в каком-то городском стационаре.

Подсказка возлюбленного брата во Христе Тае показалась достойной внимания. По крайней мере, она увидела в ней выход из своего затруднительного положения и поблагодарила Мишу за совет.

Последний не хотел оставлять Таю одну в беде и сам вызвался помочь ей. Они условились встретиться на следующий день в городском Центре донорской крови в 8 часов утра.

Так и случилось, хотя по своему обыкновению женщина опоздала на встречу, задержавшись на несколько минут.

Брат Миша, зная о её дурной привычке вечно опаздывать, самостоятельно нашел желающих сдать за денежное вознаграждение кровь в офисе Центра. Сперва он договорился с двумя мужчинами, позже нашелся третий.

Так с помощью верного друга Тае удалось заполучить три донорские справки, которые в общей сложности стоили ей месячной зарплаты. На своё счастье, она не была стеснена в средствах (община верующих помогла ей материально) и рада была заплатить любые деньги, лишь бы её матери поскорее сделали переливание крови, которое во многом обещало облегчить неутешительное физическое состояние больной и дать возможность встать на ноги.

Получив на руки заветные формуляры с печатью и не веря выпавшей удаче, женщина поспешила в университет, где работала, чтобы отпроситься у шефа и отправиться в Станицу как можно раньше. Ее без лишних разговоров милостиво отпустили. Многие сослуживцы сочувствовали ей, но находились и такие, кто утверждал, что 78 лет жизни – это прилично по нынешним временам. Довольно и этого – не многие доживают до такого преклонного возраста. Тая безропотно соглашалась с последними, но только отчасти: родителей всегда тяжело терять. С этим тягостным чувством женщина выросла. Оно сопровождало её зловещей тенью всю её сознательную жизнь потому, что в семье она была единственным и поздним ребенком, а у её матери – слабое здоровье и частые сердечные приступы. Тая так и выросла: в одной руке - флакончик с корвалолом, в другой - стакан с водой и ложкой.

Для неё Елизавета Дмитриевна была и матерью, и отцом и всем, кем угодно. Тая помнила её ещё полной сил и энергии, знала, насколько та была волевым, целеустремленным и трудолюбивым человеком. Сейчас от неё прежней осталось лишь былое воспоминание да кипа снимков многолетней давности - Елизавета Дмитриевна никогда не щадила себя, не заботилась должным образом о своём здоровье. В память и в благодарность за прошедшие годы жизни, которые были безраздельно посвящены матерью ей одной и в выполнение дочернего долга, Тая готова была биться, как рыба об лед, только бы старушке это помогло.

Напрасно брат Миша, устремив на молодую женщину пылкий взгляд своих темно-карих глаз, вычитывал ее за излишнюю расточительность во время их следующей встречи: он находил, что Тая довольно переплатила донорам. Последняя в ответ на укоры брата по вере только виновато улыбалась и пожимала беспомощно плечами, стараясь погасить в своем друге волну недовольства выражением искренней благодарности и уговорами не сердиться. Под таким натиском Миша вынужден был уступить, сжав её руку с тонкими пальцами в своей натруженной ладони так, чтобы другие не заметили, в знак согласия и примирения.

Как только Тая переступила порог районной больницы, она обменялась набегу с матерью парой слов, после чего устремилась в ординаторскую, сжимая в правой руке свою добычу – справки о сдаче донорской крови. Женщина спешила передать свои в полном смысле драгоценные бумаги лечащему врачу, довольная исходом дела.
 Постучав в дверь, Тая вошла. Иван Васильевич, как обычно в трудах был тяжких: не покладая рук трудился над кипой бумаг, что громоздились на его столе. Женщине подумалось, что львиную долю его рабочего времени в самом деле «съедали» именно они – уж слишком часто она находила доктора за этим занятием. В таком случае его недовольство можно было понять.

Тая негромко поздоровалась и приготовилась передать доктору свои бумаги. Все её существо напряглось от нетерпения, а лицо озаряла радостная улыбка в первые секунды их встречи. Ей хотелось поделиться с лечащим врачом своей радостью: ей всё-таки удалось быстро и без проблем получить справки, дающие её больной право на переливание донорской крови.
 
Но Иван Васильевич даже не поднял головы, когда женщина с ним поздоровалась, только буркнул что-то себе под нос. Тая поняла, что надо стоять смирно и ждать.
Доктор, наконец, оторвавшись от своих записей, соизволил обратить внимание на посетительницу, которая в нерешительности всё ещё стояла перед его столом. Приняв справки, он поинтересовался у Таи, знает ли она группу крови своей больной. На что женщина уверенно ответила:

- Конечно. Вторая положительная.

Иван Васильевич не спешил отпускать посетительницу, задав ей еще один вопрос, который вызвал у последний некоторое удивление:

- Откуда такие сведения?

Тая, не задумываясь, ответила:

- Я прожила с этим человеком бок о бок почти сорок лет. Могла я за это время узнать группу крови собственной матери или нет?

Доктор молча смерил свою собеседницу пристальным взглядом и не нашелся, что сказать. Тае временами казалось, что её ответы и высказывания иногда приводили в замешательство сельского эскулапа. Так, он однажды ещё в первые часы их знакомства спросил её зачем-то:
- Вы ведь приедете завтра утром?

Этого Тая на следующий день сделать никак не могла из-за занятости на работе в первой половине дня. Более того, ей показалось, что доктор то ли контролировать вздумал её посещения больницы, то ли полагал, что все остальные могут не работать.

- У меня складывается впечатление, что врачи считают: работают только они, а все остальные ничем не заняты, - отрезала Тая.

- Я понимаю, что вы работаете, - несколько растеряно проговорил Иван Васильевич и отступил от неё, сделав шаг назад, а потом и вовсе ретировался.
Но теперь настал черед Тае прийти в замешательство. В ординаторской она услышала нечто, что насторожило её и порядком озадачило. После получения справок, Иван Васильевич, подтверждая свои прежние намерения сделать переливание крови её матери, выразил их уже в несколько другой форме:

- Как только будет кровь, мы её дадим вашей маме…

Тая, направляясь медленным шагом в палату к своей больной после посещения ординаторской, думала про себя: «Странное дело. Как только будет кровь… Что бы это значило? Крови нет? Придется ждать? И сколько? Ладно, поживем – увидим, если доживем, конечно…»

Тае ничего не оставалось, как только верить доктору, полагаясь на его честность, порядочность и профессионализм. Ведь он так заверял её днем ранее, что донорская кровь имеется у них в наличии, и женщине не хотелось сомневаться в правдивости слов лечащего врача.

Шёл пятый день пребывания Елизаветы Дмитриевны в районной больнице. Её состояние стабилизировалось и больше не вызывало опасений у докторов. Больная начала понемногу кушать, но всё ещё была слаба настолько, что ей не хватало сил порой даже говорить. С большим трудом она поднималась, чтобы посидеть на постели несколько минут. Вставать самостоятельно, чтобы справить нужду на ведро, которое хранилось под койкой, было для старушки особого рода испытанием на выносливость, ресурсы которой давно были исчерпаны. О том, чтобы встать на ноги и ходить, обслуживать себя самой и думать было нечего.




Глава шестая

                Притупился мой меч и потерян давно, Латы сброшены, шлем позабыт. От врага я терплю очень сильный урон, И пробит, искорёжен мой щит. Силы нет больше сдерживать натиск врага, Я изранен и духом упал. Я остался один – отступили друзья, Не сдержав вражьих стрел дикий шквал…
                «Молитва», Т.Б.



Подошла пятница, и с ней наступил конец рабочей недели. В каком-то смысле Тая могла вздохнуть с облегчением. Этот день в её представлении мог быть многообещающим, и на него женщина возлагала немало надежд.

Из-за потери крови у Елизаветы Дмитриевны участились приступы аритмии. С этой сердечной патологией она жила уже года три и как могла, так справлялась с её проявлениями. Теперь больной приходилось без конца принимать сердечные средства, которые у неё имелись с собой, чтобы хоть как-то помочь изможденному хроническим недугом сердцу работать стабильнее. Эти участившиеся приступы вызывали у дочери старушки серьезные опасения за её жизнь.

Шёл шестой день нелегкого существования Елизаветы Дмитриевны с минимальным количество крови в её истощенном теле, которую за это время медики изрядно разбавили всевозможными лекарствами, вводимыми больной через капельницы и уколы. Накануне Тая подходила к лечащему врачу и жаловалась на неутешительное состояние матери. Иван Васильевич со своей стороны проявил, как казалось, полное понимание и пообещал вызвать на следующий день терапевта для консультации.

Тогда же он сказал Тае, что в пятницу утром у её матери возьмут из вены кровь на анализ, который делается перед переливанием на совместимость с донорской кровью.
Ободренная со вчерашнего дня подаренной лечащим врачом надеждой, Тая опрометью вошла в заветную палату и, к своему неописуемому ужасу, нашла Елизавету Дмитриевну в совершенно расстроенных чувствах. От волнения пожилая женщина с трудом могла говорить и постоянно вытирала влажные от слёз глаза свернутым вчетверо носовым платочком, жалуясь дочери на сложившиеся не к лучшему больничные обстоятельства. Как оказалось, никто никакого анализа крови ей не проводил. Терапевт по какой-то причине не явился вовсе, хотя его и вызывали в отделение.

Более того, заведующий хирургическим отделением и лечащий врач Елизаветы Дмитриевны во время утреннего обхода единодушно заявили, что старушка не получит донорской крови до тех пор, пока не пройдет гастроскопию. Им, видите ли, не известны причины, вызвавшие её болезнь, поэтому важнее для них на данный момент установить эти причины, а потом уже говорить о переливании крови.

Бедная пожилая женщина, насколько ей позволяли её ограниченные силы, протестовала против такого решения докторов: оборудование для проведения данной процедуры в их больнице было ужасно старое, грубое и постоянно травмирующее пациентов, и медики знали об этом. Елизавета Дмитриевна не могла заставить себя снова испытать те муки, которым её однажды уже подвергли безжалостно и безрезультатно.

- Не мучайте меня, Бога ради, - взмолилась старушка наконец.

— Это вы нас мучаете! – В один голос недовольно прикрикнули на больную последователи Эскулапа и дружно замахали на неё руками.

Завершив свой невеселый рассказ об утреннем обходе, Елизавета Дмитриевна сообщила дочери о том, что её желал видеть заведующий отделением. Тая предчувствовала, что разговор с ним будет иметь для неё с матерью несомненную важность и внесет определенную ясность в позицию врачей, которая за считанные часы изменилась непредсказуемо: прежде и больной, и её дочери говорилось о переливании крови, а вопрос о гастроскопии как будто не затрагивался вовсе. По крайней мере Тае лечащий врач ничего не говорил об этом.

Молодая женщина отправилась на поиски кого-нибудь в ординаторской, но комната была пуста. Тогда она заглянула в кабинет старшей медсестры, где местный медсестринский бомонд в белоснежных халатах и разноцветных униформах с чопорностью дородных гусынь шумно обсуждали какую-то важную для них тему.
Постучав в дверь, Тая извинилась за то, что нехотя вторглась в пределы медсестринского царства. На её вопрос о местонахождении заведующего дамы, всполошившись, на перебой загалдели, мол, он занят и будет не скоро, потому что в отделении сегодня проводился операционный день, и развязно попросили закрыть дверь с другой стороны.

«Такое ощущение, словно я в птичник попала, - нехотя подумала про себя Тая, - такой галдёж устроили, столько шума из ничего подняли. Похоже, эти медработницы не знают, что такое вежливость, и приличия им не знакомы. Одно слово – село».
С радостью покинув недружелюбное сообщество станичных медсестер, она оказалась в продуваемом сквозными ветрами больничном коридоре. Его прохлада немного успокоила женщину, а свежесть прояснила её озабоченный ум.

«Итак, что же мы имеем? — думала Тая. — Сегодня пятница. В отделении операционный день, и заведующий, видимо, проводит операции. Когда он освободится — один Бог знает».

Операционные дни – особенные дни, непростые. Это всем известно. Они предполагают столько волнений, опасений и тревог, как со стороны больного, так и со стороны его родственников. Но вместе с тем они призваны вселять в сердца страждущих надежду на спасение и избавление от страданий и мук. Врачи, то есть, хирурги, определенно мнят себя в такие дни не иначе, как земными небожителями, всесильными и всевластными. Еще бы! В их руках оказываются заветные ключи от кладезей жизни и смерти. Облаченные в стерильно чистые одежды, они входят в операционный зал, словно под удивительные своды Храма Жизни и творят там чудеса, запросто орудуя своими холодными металлическими инструментами, вызывающими подчас у простого обывателя ужас и отвращение, в мерзком месиве человеческой плоти и крови.
Тае ничего не оставалось, как набраться терпения и дожидаться того, кто желал её видеть. Для этой цели она облюбовала небольшую кушетку подле стены, как раз напротив кабинета завотделением. Благо она в тот момент пустовала. Женщина благополучно оккупировала её на четверть часа.

Терпением и усидчивостью Тая отличалась разве что в детские и отроческие годы. Особенно когда самозабвенно придавалась часами своим любимым занятиям: рисованию, чтению книг и сочинительству. Теперь жизнь жестко диктовала свои условия и с ними надо было считаться. Одним словом, женщина с трудом выдержала пятнадцатиминутную пытку ожиданием, не понимая зачем тратит драгоценное время впустую тогда, как у нее ворох неотложных дел.

Тая уже собиралась прервать свое бесполезное занятие, когда в коридоре появился Иван Васильевич. В сущности, ей до него тогда не было никакого дела – ведь не он назначил ей аудиенцию. Несколько раз лечащий врач проходил мимо неё, говорил на ходу о том, что какой-то доктор сам установил группу крови её больной и добавил несколько слов о не явившемся утром в отделение терапевте.    

Услышав последнее сообщение, Тая недовольно ответствовала со своего места:

- Очень мило!

В белоснежном медицинском халате, надетом поверх изумрудного цвета униформу, полы которого свободно развивались, как крылья при его стремительной и быстрой ходьбе, доктор с бледным лицом и целеустремленным взглядом холодных серых глаз казался Тае светозарным ангелом небес, спешащим на помощь к страждущим и больным. Это сравнение позабавило её и немного отвлекло от скучного утомительного безделья, которым она вынуждена была заниматься, сидя на кушетке в ожидании прихода заведующего.

Из разговоров в палате, где лежала её мать, она узнала о том, что Иван Васильевич, как и заведующий, был в операционном зале тоже. Понять приподнятость его духа, которой светилось всё его существо, было не сложно. Он, как и любой другой хирург, многие годы изучал медицину в институте, потом не одно десятилетие посвятил любимой работе. Для него операционные дни — это всегда своего рода праздник души, момент торжества профессионального мастерства, а не только изнурительный, кропотливый труд во имя спасения человеческой жизни. А в последние годы в связи с изменением экономической ситуации в стране, ещё и несомненно доходные дни.

Проходя в очередной раз мимо всё ещё сидевшей на кушетке посетительницы со скучающим видом, доктор вдруг бросил свой быстрый взгляд в её сторону – Тая скорее почувствовала его на себе, чем смогла уловить. К этому времени она уже научилась прибегать к помощи сельского эскулапа по любому поводу.

- Иван Васильевич, - обратилась она запросто к нему со своего места, - извините. Не скажите, заведующий скоро освободиться?

Доктор остановился и, повернувшись к Тае в вполоборота, ответил порывисто:

- Он освободиться не скоро. Где-то через час.

Для Таи было великой роскошью пожертвовать целый час на простое ожидание. Маленький круглый будильник на посту дежурной медсестры показывал уже полшестого вечера, а это означало, что кому-то пора и честь знать. Время возвращаться домой настало. В противном случае Тае грозило добираться до города пешком или на случайных попутках, что было неприемлемо, а иногда и опасно.

- Если я не дождусь его, ничего ведь страшного не случится? – поинтересовалась Тая у всё ещё стоявшего невдалеке от неё доктора.

- Да нет. Дело терпит. Это не срочно, - был ответ.

Полы белого халата снова зашуршали за спиной лечащего врача легкими крыльями, и он растворился в глубинах широкого больничного коридора словно призрак. Тая с радостью оставила неудобную жесткую кушетку и кинулась в палату к матери собираться в дорогу.

Ответ Ивана Васильевича её несколько озадачил, но не расстроил. Правда, женщине всегда казалось, что если с человеком случалось какое-то несчастье и он, потеряв много крови, нуждался в немедленном её пополнении, то ему обязательно делали переливание донорской, чтобы спасти его жизнь. Так, по крайней мере её учили на курсах гражданской обороны, которые она проходила когда-то в школе, и жизненный опыт часто подтверждал эту аксиому.

«В крови жизнь ваша», - сказано в Святом Писании. Однако врачи по какой-то причине не спешили помочь Таиной матери. Они даже начали тормозить дело, казалось, такой великой важности. У Елизаветы Дмитриевны, по их словам, наблюдались пограничные показатели, и их это вполне устраивало.  А ее мать?  Разве могло подобное устроить несчастную больную? Ту, которая находилась в страшных немощах и стойко переносила в течение дня не один приступ аритмии. А её дочь? Разве Тая не выполнила без промедления и задержек требования лечащего врача, привезя ему из городского Центра крови три справки от доноров. И что в итоге?

Женщина решила отложить на потом выяснение причин, изменивших ситуацию с переливанием не в лучшую сторону.

«Как-то все прояснится само собой со временем. Не будем волноваться раньше срока», - успокаивала себя Тая, собираясь в дорогу. В таком настроении она намеривалась покинуть районную больницу и свою больную.

Тем временем в палате №;7 началось какое-то непонятное оживление: пожилые пациентки стали весело переговариваться, шутить и даже громко смеяться. Общий веселый настрой увлек и Елизавету Дмитриевну, которая тоже смеялась вместе со всеми, пыталась острить. Тая попробовала урезонить собравшихся, успокоить мать: больница – не место для веселья и одр болезни – не скамья в пиршественном зале. На неё со всех сторон недовольно зашикали товарки матери.

- И радость ваша обратится в слёзы. Довольно шуметь и веселиться. Сами знаете, если в пятницу смеёшься без удержу – потом плакать приходится, - эти слова Тая адресовала своей матери, потому произнесла их негромко, но настойчиво.

Её сборы домой были почти завершены, когда в палате нежданно-негаданно объявился Иван Васильевич. Без особых вступлений и разных околичностей он поставил Таю и Елизавету Дмитриевну в известность о том, что переливание бабушке делаться не будет до тех пор, пока она не пройдет гастроскопию. Это сообщение лечащего врача заставило молодую женщину позабыть обо всем – и о сборах, и о том, что уже время уходить.

«Вторая часть Марлезонского балета? Продолжение следует?» - Тая вспомнила рассказ матери об утреннем обходе и отказе докторов делать ей переливание крови. У неё даже дыхание перехватило от услышанной из уст лечащего врача новости.

- Почему не будете делать переливание? – выдохнув, уточнила Тая, не веря своим ушам.

- У нас нет донорской крови для этого, – услышала женщина неожиданно в ответ.

- Как нет? – Изумилась Тая и вопросительно посмотрела на доктора. -  Вы же сами сказали, что маме срочно нужна донорская кровь. Тогда дайте ей кровезаменители.
На это Иван Васильевич деловито вкратце рассказал об экстренных случаях, когда применяются обычно названные женщиной препараты. Ситуация её матери в их число не входила, поэтому больной отказывали даже в этой малости, несмотря на то что её дочь обещала оплатить все расходы по применению кровезаменителей, если в том будет необходимость.

После этого Иван Васильевич и Тая принялись обсуждать вопрос о злополучной гастроскопии. По словам доктора её требовалось провести незамедлительно и во что бы то ни стало. Если старушке не удалось пройти эту процедуру в районной больнице, то больную следовало доставить в областную, где имелось хорошее новое оборудование. Упомянутая больница Тае со всеми сложностями представлялась каким-то тридевятым царством, тридесятым государством, далеким и недостижимым.

Женщина не могла отделаться от чувства, что её с матерью сельские эскулапы безжалостно загоняли в глухой кут: глотать зонд на месте Елизавета Дмитриевна не могла, до областной больницы ей в любом случае не хватило бы физических сил добраться. С большим трудом она поднималась с больничной койки, ходить самостоятельно вовсе не могла. Матери Таи однозначно нужна была донорская кровь, которая вернула бы ей силы. Но её то ли не имелось в самом деле в наличие, то ли доктора не желали давать. Тая стала подозревать, что так оно и было потому, что Иван Васильевич начал выдвигать какие-то новые требования. Их он объяснял следующим образом:

- Я не знаю, что явилось причиной её болезни, - и указал рукой на старушку. – А вдруг она закровит?! Её же оперировать надо!

Иван Васильевич был явно в ударе. Ещё бы! В стенах хирургического отделения районной больницы всё ещё проводился операционный день. А у хирургов – признано всеми медиками, кто к их числу не относится – всегда одно на уме: их хлебом не корми – дай только кого-нибудь «порезать» на операционном столе.

«Хороший вы мой!» – Промелькнуло в голове Таи. – «Вы даже думать об этом бойтесь!»

Как будто всё складывалось неплохо до этого дня: медикам удалось остановить кровотечение у её матери, которая пусть медленно – в её преклонные годы уже не те скорости восстановительных процессов, - но шла на поправку. К чему было искушать Господа Бога: думать и говорить о том, что могло помочь только лечащему врачу в плане пополнения доходной статьи его семейного бюджета?

Теперь же всё выходило как-то странно и не понятно для Таи. Обычно в хирургических отделениях врачи, если болезнь пациента поддается лечению без оперативного вмешательства, избирают более щадящий, консервативный путь, и лишь в крайних случаях прибегают к операциям, когда другого способа помочь больному не находится. Женщина сталкивалась не раз с подобным подходом до её знакомства с порядками в станичной больнице, и ей совсем было невыносимо слушать доктора, который своими речами желал накликать беду на голову бедного пациента.

Тая не могла оставаться сторонним наблюдателем. Ещё бы! Ведь затрагивались интересы не только её матери, но и всей семьи. Стоимость операции женщина не потянула бы однозначно, а мать её была настолько слаба и немощна, что едва ли пережила бы оперативное вмешательство. Поэтому Тая рьяно ввязалась в словесную перепалку с сельским эскулапом, настаивая на своем. Её возражения основывались на тех сведениях, которые она получила у дежурного врача в одной из городских больниц. Они сводились к тому, что никаких операций пожилым людям проводить нет смысла, поскольку больные не выживают из-за преклонного возраста и порядочной изношенности организма.

Тая и Елизавета Дмитриевна давно решили: если у старушки не будет никаких шансов остаться в живых, то пусть никто, по крайней мере, не мешает ей, отжив своё, спокойно отойти в мир иной в положенный срок. Операция только бы ускорила её уход из жизни. Однако явных свидетельств об острой необходимости хирургического вмешательства не было. Они скорее - по крайней мере у Таи сложилось такое впечатление - блуждали призрачной и алчущей наживы толпой только в представлении лечащего врача.

В палате тем временем установилась тревожная тишина. Все её обитатели в мгновение ока превратились в сплошной слух и зрение.

В подходящий момент Тая вспомнила один случай из жизни и рассказала о нём Ивану Васильевичу:

- Лет тридцать тому назад, когда я была ещё ребенком, с мамой случилась подобная неприятность. После работы с вредными веществами у неё открылось желудочное кровотечение, и врачи смогли её вылечить без всякой гастроскопии. Лечите и вы.

— Это было тогда, тридцать лет назад! – Возразил доктор, выходя из себя. – Я её лечить вслепую не буду!

Взгляд его холодных бесцветных глаз ожесточился. В них появился какой-то недобрый блеск. Его лицо странным образом преобразилось, ожило, черты сделались более выразительными. Обычно бледные щеки вспыхнули лихорадочным румянцем. Тая наблюдала, как волна гнева накрыла доктора с головой, и это нисколько её не удивило – врачи обычно не терпят, когда им противоречат.

Но как был Иван Васильевич хорош в своём гневе!

Женщина и раньше предполагала, что лечащий врач матери – натура эмоциональная и безудержная, но, чтобы на столько! Это превзошло все её ожидания.

Очевидно, теряя над собой контроль, доктор перешел на повышенный тон и замахал руками в разные стороны. Так он, протестуя, выражал своё крайнее недовольство:

- Почему я должен думать о том, закровит она или нет?! Ведь я не знаю ничего о причине кровотечения!

Его голос звучал в стенах просторной палаты властно и непримиримо. Откровенный отказ доктора лечить её мать до глубины души поразил Таю, а несдержанное поведение медика, сопровождавшееся криками, впечатлило несказанно.

«Сколько мощи и энергии вдруг обнаружилось в этом человеке! Ещё недавно он рисовался мне в белых одеждах светлым ангелом-спасителем в моих по-детски наивных представлениях. Направить бы эту энергию в мирное русло, толку от него было бы больше», - мысли вихрем пронеслись в голове оторопевшей женщины. Но она выстояла, выдержав натиск сельского эскулапа, потому что от природы не была из тех, кто просто так сдается на милость противнику.
 
К тому же Тая невольно обратила внимание на формулировку вопроса своего собеседника, и это ей не понравилось. Так могла только она спрашивать со своих детей, когда они по какой-то причине не выполняли ее просьб или поручений. Почему Иван Васильевич решил, что она подвластна ему и находится у него в подчиненном состоянии, женщина не поняла и не потерпела такого отношения к себе.
- И в самом деле почему? - Смело парировала Тая, стараясь держать собственные эмоции в узде и не переходить на крик, как это сделал оппонент, в её звонком голосе послышались нотки иронии. – Вам что больше думать не о чем?

Её слова и нескрываемая ирония в них – Тая смогла это уловить – сразили Ивана Васильевича, словно попали в цель. К её удивлению, доктор не нашелся с ответом и просто беспомощно разводил руками, описывая ими круги в воздухе. На его лице читалась обыкновенная растерянность. Он, казалось, подыскивал слова для ответа, но те по какой-то причине не находились. Былой запал грозного эскулапа закончился и угас как-то в одночасье.

Тая наблюдала замешательство лечащего врача со смешанными чувствами и все пыталась посредством уговоров заставить его считаться с тем, что гастроскопию её матери покамест пройти невозможно из-за физической слабости. Он – ведь медик, может и должен это понимать. Донорская кровь, несомненно, добавит больной бодрости и сил, и тогда можно будет вернуться к вопросу о «японском зонде».

Однако Иван Васильевич в своём решении оставался неумолимым и предпочел попросту ретироваться, не произнеся ни звука и не сдав своих позиций.

После ухода лечащего врача и старушка, и её дочь дали волю своим чувствам. Елизавета Дмитриевна расплакалась, как малое дитя, и всё просила Таю увезти её в город. Усидеть на одном месте после всего увиденного и услышанного для молодой женщины было делом невыполнимым, и она нервно меряла шагами палату от койки матери к окну и обратно, стараясь хоть немного успокоиться. Этому сельскому эскулапу всё-таки удалось вывести её из себя.

Женщина сердилась и на мать за её нелепые просьбы, и на её лечащего врача за его несговорчивость.

Обитатели палаты № 7 наконец пришли в себя после увиденного, опомнились и заволновались, словно море перед штормом. Но Таю едва ли могло заинтересовать их мнение о случившемся. Пожилые пациентки пустились живо обсуждать то, чему стали нечаянными свидетелями, делали эмоционально окрашенные замечания, которые сводились не в пользу двух строптивых по их мнению горожанок. Их симпатии дружной стайкой незримо упорхнули вслед за лечащим врачом в ординаторскую утешать его надорванное сердце. Ещё бы! Ведь у Ивана Васильевича сегодняшний день выдался таким напряженным и нелегким из-за ряда операций и ночного дежурства.

Тая тоже последовала за ними, но не сразу.




Глава седьмая
                Изнемог в борьбе, я сбился вновь с пути И блуждаю по пустынным мрачным тропам. Сжалься надо мной. Мне страшно, одиноко! О, Господь, ко мне на помощь поспеши!
                «Молитва», Т.Б.




«Коронное выступление» Ивана Васильевича более всех впечатлило Елизавету Дмитриевну – у неё начался сердечный приступ. Многострадальное сердце, сбившись с ритма, колотилось безудержно в груди старушки причиняя боль. Тая померяла артериальное давление матери занятым у одной из пациенток тонометром. Показатели настораживали. Ничего не оставалось, как прибегнуть к лекарствам, которые, к счастью, имелись у больной.

Такое безответственное поведение лечащего врача, который довел свою подопечную до сердечного приступа, возмутило Таю до крайности.

«Как такое могло произойти там, где должен править основополагающий принцип Гиппократа «Не навреди»? Что позволил себе человек в белом халате, призванный спасать и лечить страждущих от их болезней. Преступив моральные и этические нормы, он спровоцировал сердечный приступ у пожилой пациентки. Понимает ли он, что натворил? А что теперь прикажите делать мне?» - восклицала про себя Тая, с болью в душе наблюдая, как умывалась слезами её бедная мать, терпеливо выслушивала полные горечи слова последней и упорные призывы забрать её домой.

- И что потом я стану делать с вами? – Отчаянно вопрошала Тая вслух.

Молодая женщина понимала, что надо что-то делать, как-то исправлять ситуацию. Ей было очень жаль средств, потраченных на справки доноров. Ведь эти деньги собирала община верующих людей специально для её матери.  Такие желанные и недешевые формуляры с печатями оказались бесполезными, и её матери никак не помогли. Теперь с какой-то стати Тая должна дарить право на переливание донорской крови неизвестно кому в этой третьесортной сельской больнице, а её больная останется ни с чем – ни донорской крови, ни сил, ни значительного улучшения состояния, ни гастроскопии.

«Но нет! В данный момент я точно не расположена заниматься благотворительностью для бедных и несчастных селян!» - упорно думала про себя Тая, наблюдая из окна, как солнце клонилось к закату, и её недовольство положением, в котором она с матерью оказалась, росло с каждой секундой.

Негодование придало женщине решимости. С тяжелым сердцем, но с искренним желанием как-то договориться и решить дело мирным путем, она молча сорвалась с места и поспешила в ординаторскую.

Иван Васильевич оказался на месте и за своим привычным занятием. С каменным, как у египетского сфинкса, лицом он что-то отрывисто писал. Тая прошла к его столу и извинилась за непрошенный визит. В ответ – ни звука. Женщина услышала только сердитое сопение. Отступать она не была намеренна, поэтому самовольно заняла стул, который ей прежде любезно предлагали.

В комнате они были не одни. На диване сидел какой-то грузный пожилой мужчина. В продолжении всего разговора доктора и его посетительницы он оставался безгласным свидетелем, как любой из предметов мебели в ординаторской.

Не хотя, возобновив разговор, недавние противники снова принялись переливать из пустого в порожнее, словно ходили по заколдованному кругу.

Тая никак не могла понять, почему лечащий врач был так упорен в своих суждениях и не желал проявить хоть какую-нибудь гибкость ума. Она не хотела верить в то, что этому упрямому сельскому эскулапу прежде не приходилось чем-то рисковать в своей профессиональной деятельности или идти на компромиссы. Почему же в её случае он предпочитал оставаться неприступным и глухим к уговорам и мольбам?

- Поймите, доктор, ведь это не маленький ребенок. Я не могу взять свою мать, как дитя, на руки и отнести на эту процедуру в областную больницу, - умоляюще говорила Тая.

Кротостью и смирением она старалась сгладить неприятное впечатление, которое несомненно заронилось в сердце лечащего врача после их недавнего разговора в палате. «Кроткий ответ отвращает гнев». Женщина помнила этот стих из библейской книги Притч. Он не раз выручал её в тесных обстоятельствах. Потому Тая следовала ему, лелея надежду на обоюдное понимание и быстрое примирение.

«Пусть повздорили, пусть поспорили, пусть не поняли друг друга. Всякое случается между людьми», - думала Тая про себя, и все изобретала в своей голове способы, как добиться благосклонности доктора.

- Поймите и вы в свою очередь, что если где-то, к примеру система дала течь, то сперва надо установить, где именно это произошло… - Иван Васильевич пустился было в объяснения раздраженным тоном.

«В глазах этого вздорного упрямца, похоже, я выгляжу полной дурой», – заключила Тая про себя, и это начало действовать ей на нервы. – «Но как мне достучаться до него?»

Женщина с каждой минутой теряла терпение, тогда как её собеседник, напротив, успешно запасался им по ходу их словесных препирательств. Не выдержав тривиального сравнения, которое привел Иван Васильевич, она перебила говорившего на полуслове, решительно заявив:

- Давайте договоримся с вами, что я не десятилетний ребенок, и мне не надо объяснять всё на пальцах. Я прекрасно понимаю ваши опасения, но вы ведь сами обещали сделать маме переливание. Я ничего не придумываю от себя… Я не понимаю, почему всё так происходит?

Последние слова Тая просто выдохнула и обессиленно откинулась на спинку стула, удрученно потупив взор, уставилась на узорчатый линолеум на полу ординаторской. Женщина не могла отделаться от ощущения, будто она уперлась лбом в какую-то высокую крепкую стену, ни обойти которую, ни сдвинуть с места у неё не было сил. Ослабленная странным противоборством, она затихла на своем стуле.

И тут ей предстояло услышать в ответ нечто, что прозвучало для неё подобно грому среди ясного неба. Даже это грозное природное явление не способно было поразить её так, как слова невыносимого визави. В первые секунды Таю даже оторопь взяла, и она потеряла дар речи.

Зачем-то Иван Васильевич, бросив писать, поднялся со стула, отошёл в сторону и накинул белый халат, висевший на вешалке, поверх своего зелёного медицинского костюма. После чего он вернулся на прежнее место, сел на стул и проговорил на удивление спокойным, но уверенным тоном:

— Это происходит потому, что я вам не приглянулся, не понравился с самого начала… Не полюбился вам.

Доктор даже не посмотрел в сторону своей собеседницы, просто высказал то, что думал, между делом, и снова принялся за свою бесконечную писанину.

Серо-синие глаза женщины расширились от изумления, лицо вытянулось и вспыхнуло ярким румянцем. Так с Таей еще не разговаривал ни один медик в стенах лечебного учреждения. Оторопевшая посетительница устремила свой изумленный взгляд на сидевшего перед ней мужчину в белом халате. Она никак не могла понять, что ей этим хотели сказать, на что намекалось. То ли лечащему врачу необходимы были заверения в слепом доверии ему, признании его неоспоримого авторитета и правоты. То ли это был хитрый прием с его стороны, чтобы половчее уйти от ответа. В искренность слов Ивана Васильевича Тая отказывалась верить напрочь. Кажется, она не давала ему никакого повода для размышлений на тему «Полюбился он ей или нет». Но каким оказался этот сельский эскулап проницательным человеком, угадав её настоящее отношение к нему, если трактовать сказанное им без кривотолков!
Неудобная позиция – женщина опять сидела где-то сбоку от стола и видела доктора только в профиль – не позволяла ей заглянуть в глаза собеседнику. Они бы точно подсказали, что имелось ввиду их обладателем. В любом случае признание лечащего врача показалось Тае оскорбительным.

«Это же надо было такое ляпнуть?! Дать такого маху!» - обозлилась про себя Тая, понимая, что благодаря доктору оказалась в нелепой ситуации.

Вдруг ей на память пришли слова Спасителя, которые он адресовал собравшимся вокруг него людям: «Говорю же вам, что за всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда». Помня это изречение, женщина решила, что человек, сидевший перед ней и позволивший себе так много вольностей в этот день, достоин того, чтобы его наказали то ли за хитрость, то ли за глупость, то ли за неумение правильно выражаться.

Дня Суда Божьего для доктора Тая дожидаться не стала и, разгорячившись, взяла весь труд карающей Божьей десницы на себя и в ответ звонко зарядила ему прямо в ухо:

- Пусть вас любит ваша жена, а я не должна вас любить!

Снова со смешенными чувствами Тая наблюдала как после её слов Иван Васильевич внезапно смешался и стих, даже писать перестал. Куда подевались его недавние уверенность и спокойствие.

«Боже мой, кажется, я сказала какую-то бестактность! Может быть, у него жены нет или, ещё хуже, жена нелюбимая», — пронеслось в голове женщины. По её наблюдениям, медики, особенно врачи, образовывали с себе подобными ещё в молодости довольно устойчивые и крепкие брачные союзы, но со временем, охладев и устав друг от друга, начинали искать любовные утехи и развлечения на стороне.
 
Между тем, Иван Васильевич, как бы придя в себя, негромко извинительным тоном проговорил, всё ещё не глядя на Таю:

- Я не в этом смысле…

Женщина боялась, что попала в просак, и это заметят со стороны, поэтому с удвоенным напором, не давая опомниться, нажимала на своего незадачливого собеседника:

- Понимаю, - и всё продолжала обвинять доктора в обмане и непоследовательности.
Иван Васильевич терпеливо выслушивал настойчивые речи посетительницы, что-то соображая. Наконец настал его черед показать последней силу своего духа и изворотливость ума. И это удалось ему на славу!

- При поступлении в наше отделение у вашей мамы гемоглобин был 60. Теперь 75. После выходных к понедельнику следующей недели он поднимется до 80, и бабушка ваша обойдется без переливания крови, - невозмутимо ровным голосом, но на этот раз, испытующе глядя Тае в глаза, доктор нанес свой ответный удар.

Худшие опасения женщины подтвердились. Но заявление упрямца в белом халате не сразило ее, хотя в очередной раз привело в небывалое изумление. Тая чувствовала, что вошла в своеобразный азарт, когда припиралась с доктором и вела словесные баталии с ним. И чем больше он подливал масла в огонь, тем сильнее и неистовее Тая раздувала его пламя. Её бойцовский дух, как стальной клинок, незримо и властно Иван Васильевич, который уже вполне контролировал себя и проявлял немалую выдержку, тогда как его соперница распалялась все больше и больше, безжалостно погружал в невидимое горнило бушевавших в них страстей в надежде испепелить его, сломить и уничтожить. Но от его попыток, злокозненных и тщетных, Тая становилась закалённой, смелой и дерзновенной.

- Да что вы говорите?! – воскликнула она в сердцах.

Иван Васильевич внимательно посмотрел на говорившую. Он не мог не понять, что её изумление сменилось нескрываемым негодованием, которому уже, похоже, не было предела. Заявление сельского эскулапа говорило Тае о том, что все её труды достать для матери донорскую кровь оказались в конечном итоге напрасными, а деньги, уплаченные донорам за справки, выброшенными на ветер. Женщина чувствовала, что из-за стараний лечащего врача над ней сгущались страшные чёрные тучи, разогнать которые она едва ли будет в силах: и её мать, и она сама находились в его власти. Доктор, несомненно, отдавал себе в этом отчет.

- Я на эти справки, получается, выбросила столько денег просто так?! – проговорила женщина твердо, давая понять, что отступления с её стороны не будет, и вопросительно не мигая уставилась на Ивана Васильевича, уткнувшегося носом в свои бумаги.

Снова и снова она призывала доктора выполнить свои обещания и быть последовательным в своих действиях. С некоторой нервозностью тот начал что-то говорить о своем профессионализме и приобретенном годами опыте работы.

«Хорошая тема!» - заметила про себя Тая. – «Сейчас мы её обсудим. Как раз время подошло».

И она по-своему принялась строить обсуждение предложенной Иваном Васильевичем темы:

- Возможно вы - хороший специалист в своей области. Я не спорю. Но ваше поведение… Это просто возмутительно! Пришли в палату, сбросили свой негатив. И на кого? Теперь у вашей пациентки, больной старой женщины, случился сердечный приступ. Кто так ведет себя, спрашивается?!

Женщина, позабыв обо всем на свете, отчитывала доктора, как мальчика. Было удивительно, с каким терпением тот выслушивал претензии своей посетительницы. В палате она видела перед собой совершенно другого человека. Возможно, Ивана Васильевича сдерживало присутствие пожилого мужчины, перед которым он не хотел ударить в грязь лицом. Или ему доставляло удовольствие непрестанно дразнить и выводить из себя Таю, которая была сбита с толку его игрой и терялась в догадках.
На какое-то мгновение установилась пауза в их непрерывном споре. Тая набиралась сил, готовясь к новой атаке, а её противник невозмутимо что-то черкал в своих бумагах. Он словно больше не желал обращать никакого внимания на свою посетительницу, которая сидела подле него, порядком надоевшая и ненужная, но упорная в своих устремлениях и не желающая сдаваться. Ей было не всё равно, чем закончится их затянувшееся противостояние.

Меньше всего Таю волновало отношение к ней сельского эскулапа и его чувства, которые она смогла изрядно потрепать в этот день. Впрочем, доктор в долгу не остался – воздал сторицей. Женщине казалось, что пауза в их разговоре затянулась до бесконечности.

Вдруг, совсем неожиданно, Иван Васильевич повернул к ней своё усталое бледное лицо и надтреснувшим голосом вяло произнес:

- Сегодня пятница. У нас прошёл донорский день. После выходных – кровь должна отстояться – я распоряжусь, чтобы отобрали подходящую для вашей бабушки после проверки.

«Неужели мне, наконец, удалось его сломить?! Или взять измором? Вот это да! Просто не верится!» - промелькнула в голове Таи искрометная мысль.
Она поняла, что слова доктора, такие долгожданные и многообещающие, были заключительным аккордом в их беседе. Больше обсуждать и оспаривать было нечего.
Полагая, что все спорные вопросы были улажены и положительно решены, а недавний конфликт между ней и лечащим врачом исчерпал сам себя, Тая, извинившись, поблагодарила Ивана Васильевича за внимание и покинула ординаторскую в приподнятом настроении. Тот только безвольно кивнул в ответ, не отрываясь от своих бумаг.

Тае было все равно, что думал о ней доктор после всего происшедшего. Ведь она покидала ординаторскую словно поле боя победителем. Её стойкий и упрямый противник после длительного и ожесточенного сопротивления наконец сдался.
Прикрывая двери ординаторской за собой, на память невзначай ей пришли строки из полузабытого стихотворения собственного сочинения, написанного в далекой юности:
 
«Лишь сделаю шаг за порог, И дверь за собой закрою, Во след облегчения вздох И говор помчатся за мною. Я догадаться смогу, О том, что уже не услышу, А про себя повторю Пословицу данную свыше: «Не судите, да не судимы будете…»

Тая вернулась в палату к матери, кратко пересказала ей содержание разговора с лечащим врачом. Стоило ей дойти     в своем повествовании до странных претензий сельского эскулапа на симпатии, как Елизавета Дмитриевна, вкрадчивым нерешительным голосом спросила дочь:

- Может быть, ты понравилась ему?

- Кто? Я? С какой стати? Да нет же! Здесь что-то другое. Он просто хитрит, - заверила Тая свою собеседницу.

Вопрос матери показался молодой женщине неуместным, и для неё было даже неприятно допустить такое предположение. Тая никогда не считала себя красавицей, хотя и не была лишена привлекательности. Представители сильного пола по-прежнему заглядывались на её миловидную внешность и рады были волочиться за ней, но её верность Спасителю не позволяла им добиться внимания и благосклонности всё ещё молодой полной сил женщины. И потом, больница – Тая была уверена в этом: не место для сердечных воздыханий; да и не в том она пребывала настроении, чтобы заводить приятные знакомства с местными мужчинами.

Тая непростительно задержалась в отделении из-за всех этих разборок и передряг и едва не поплатилась за это. Простившись с матерью, она выбежала из больницы много позже обычного. Солнце разгоряченным темно-алым диском скатилось к линии горизонта, окрасив его западные пределы в багряно-розовый цвет. Извилистая дорога, по которой женщине предстояло идти к остановке у большака, оказалась совершенно безлюдной и неприглядной. Стена густого леса зловеще темнела по обеим ее сторонам, пугая неясными тенями, запутавшимися в лесных дебрях.

Решив, что на сегодня треволнений и переживаний было с неё довольно, Тая пробежалась до большака по-молодецки с полупустой корзинкой в руках.

Однако как она ни старалась добраться до остановки как можно быстрее, ей всё равно не случилось уехать из Станицы сразу. Какое-то время она напряженно наблюдала, как народ потихоньку собирался под небольшой металлической конструкцией с козырьком, и те, кто был из города, как и Тая, заволновались: автобуса до города могло уже не быть. Женщина слушала недовольные речи людей на остановке с тревогой в душе и мысленно рвалась в город – там дожидались её возвращения дочь и сын. Она провела весь день в разлуке со своими детьми, и когда они увидятся вновь - неизвестно. Следовало набираться терпения и ждать. Мысленно Тая воззвала в молитве к Богу – её обычный прием в подобных случаях -, и через пятнадцать минут автобус мчал её по дороге в город.

Находясь в салоне небольшого рейсового автобуса, женщина не могла не думать о том, с чем столкнулась в районной больнице. Ей было и странно, и обидно, и горько в одно и то же время. Злосчастный сельский лекарь за этот вечер сумел так изощренно и безжалостно поиграть с ней в «кошки-мышки», так напрячь ее нервную систему, что она никак не могла взять в толк логику его поведения. Он всё время отказывался давать донорскую кровь её матери по разным причинам, а когда наконец согласился на переливание - женщина не знала стоит ли верить его словам.
Иван Васильевич разочаровал Таю совершенно, и она решила, что такого плута и пройдохи, как он, ещё поискать надо. Она уже не могла верить обещаниям лечащего врача, к которым тот вынужденно вернулся под её давлением. Более того, женщина просто испугалась за жизнь матери не на шутку. Тая видела, что Господь слышит её молитвы, как и молитвы её матери. Он с ними в эти непростые дни жизненных испытаний потому, что крепит и поддерживает в тщедушном теле Елизаветы Дмитриевны огонёк жизни. Ибо «Его благословения печали не приносят».

Но вот на их пути восстал человек, который был тем, по средством кого Бог оставил старушку в живых. Именно Иван Васильевич был тем дежурным врачом, который принимал её при поступлении в хирургическое отделение. По всему видно, безбожный и жестокосердный, не знающий жалости и сострадания человек. Таю убивало опасение: а вдруг по вине этого безответственного упрямца состояние её больной ухудшится. Сколько может обходиться престарелая женщина, потерявшая значительный объем крови из-за кровотечения, без донорской крови? Попасть в больницу с язвой двенадцатиперстной, чтобы умереть в её стенах от сердечной недостаточности благодаря непонятной игре лечащего врача, придержавшего донорскую кровь для её матери?! Разве такая грозная перспектива не могла не напугать Таю? Разве необъяснимое поведение доктора, его странные изворотливые речи могли оставить женщину равнодушной и спокойной?!

Всю дорогу Тая размышляла над случившимся: «Сегодня пятница. Впереди выходные. Они пройдут, обещания забудутся и что тогда? Изнурительные походы и скандалы с жалобами в кабинетах высоких инстанций? Непримиримая и испепеляющая борьба с врачом, который по долгу службы спас жизнь моей матери?!»

Все это было ей невыносимо тяжело осознавать, потому что нечто подобное много лет назад она уже пережила, когда случилась большая неприятность с её младшим ребёнком в одной детской городской больнице. Тогда Таю поддержал отец её мальчика. Теперь она была одна, совершенно одна. По силам ли ей было взваливать на свои плечи такую неподъёмную тяжесть? Тая помнила, чего ей это стоило тогда: пять напряженных, полных отчаяния и неизвестности дней, лишенных сна ночей, когда она встречала раннюю звезду на вечернем небосклоне и провожала усталым взглядом последнюю, позднюю — уже на рассвете следующего дня. Снова переживать те же чувства, переносить ту же боль и тонуть в омуте отчаяния она не хотела.  Иван Васильевич в любом случае всё равно смог бы выйти сухим из воды, нашёл бы, чем отписаться, — ему усидчивости и ума не занимать.

Оставив обычный путь простых смертных, женщина на этот раз обратила свой взор к небесам и стала молить Всевышнего о праведном суде и об отмщении их обидчику: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь». Совершенно ослепнув от ненависти и обиды, Тая взывала к Богу, словно напрочь забыла — то, чему её учили многие годы, — драгоценные слова Иисуса Христа: «Не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришёл не губить души человеческие, а спасать».

Уже поздним вечером, добравшись домой, Тая забежала к соседке, чтобы сделать один важный для нее звонок по телефону. Ей во что бы то ни стало нужен был совет или подсказка, которые прояснили бы как-то ситуацию в больнице и помогли бы устремить ход её мыслей в верном направление. Поэтому Тая решила связаться по телефону с женой главного пастора собрания, куда ходила уже не один год. Женщина эта была почтенного возраста. Она была всегда степенной и неизменно дружелюбной, поэтому прихожане испытывали к ней только уважение и почтительное отношение; с её мнением все считались и дорожили её советами.

Тае ответили незамедлительно на том конце провода, хотя время было позднее. Жена пастора, внимательно выслушав жалобы молодой женщины, которые та описала в общих чертах (не вдаваясь в подробности), разъяснила собеседнице обстоятельства так, как она их понимала и видела. Всё дело в том, — по словам пожилой собеседницы, — что иногда врачи прибегают к обычному шантажу, чтобы добиться своего. В случае с матерью Таи больную вынуждали любой ценой пройти гастроскопию, совершенно не учитывая ее физического состояния. Без особого труда жена пастора по голосу Таи правильно определила её душевное состояние. Мягко и ненавязчиво она напомнила последней, что все-таки та – христианка, и подобные вещи ею должны восприниматься спокойно. Ей не стоило горячиться, поддавшись порыву чувств, и не следовало вступать в открытое противостояние с теми, кто поступал не совсем справедливо и правильно, но кому Тая многим обязана.

«Легко говорить, - про себя думала женщина, переступая порог своей квартиры после состоявшегося разговора по телефону, - подставить левую щеку я, кажется, не готова и не противиться этому злу в лице изворотливого сельского эскулапа — я просто не могу! Или все-таки могу?»

После долгих размышлений, которые сопровождали обычную вечернюю рутину по дому, Тая сказала себе: «Хорошо, я постараюсь взять себя в руки и не буду больше впадать в крайности».





Глава восьмая
                Отчего, отчего душа болит И как раненная птица не летает? Крылья горестно свои она слагает И с тоской в небо синее глядит. Почему туман отчаянья вокруг Разливается могучею рекою? Слышен рык опасный зверя за спиною И страшит кольцо разорванное рук…
                «Молитва», Т.Б.



С тех пор как с матерью случилось несчастье, и та попала в больницу, ночи для Таи стали каким-то чёрным провалом в её сознании. Отходя ко сну, она уже не засыпала в сладостной истоме после насыщенного трудового дня, который она провела за работой на компьютере на кафедре или в обсуждениях разных тем с сотрудниками, а по вечерам — за занятиями английским языком с соседскими детьми или за чтением интересных книг. Женщина забывалась на несколько часов, погружаясь в тревожное, тягостное состояние поверхностного сна. Сновидения не посещали ее бедную голову совсем, и это было удивительно и странно.

Но вот на рассвете субботнего дня незадолго до пробуждения Тае пригрезился необычный сон. Ей снилось, будто она шла по дороге, ведущей к их дачному участку (в этот день женщина и в самом деле планировала поездку на дачу). Ей уже оставалось пройти совсем немного, как вдруг из роскошных кустов соседской сирени на дорогу выбрался непонятно откуда взявшийся ящер, ужасный по своему виду и размерам, с крупкой зубастой головой. Таких женщина видела только на картинках в учебнике по биологии, когда училась в старших классах средней школы. Они относились к пермскому периоду, удаленному от ныне живущих на несколько десятков миллионов лет.

Кожный покров мощного земноводного изумил путницу своим неправдоподобным окрасом: он был необычного светящегося изнутри нежно-изумрудного цвета. Опасный пришелец в первые минуты их встречи не вызвал у Таи особых чувств. Она больше пугалась злого оскала бродячей собаки, но на всякий случай попыталась разминуться, стараясь аккуратно обойти стороной странное создание. Однако ей не дали этого сделать.

Каким-то образом зелёное чудовище, сделав удачный выпад, умудрилось схватить Таю за ногу и долго не отпускало её. Женщина прыгала на одной ноге и всё старалась освободить голень другой, которая была зажата в тисках сильных челюстей жуткого ящера. Как ни старалась Тая, все предпринятые попытки оказались напрасными: большая мерзкая рептилия держала её ногу мёртвой хваткой, но при этом женщина заметила — как-то бережно, словно щадила.

Тая явственно испытывала боль в ноге, чувствовала, как острые зубы безобразного создания вонзились в её мышцы, но на коже не проступило ни единой капли крови. Последнего Тая опасалась больше всего. Что бы она стала делать с кровоточащей рванной раной в малолюдной местности?! Как смогла бы помочь себе в такой ситуации? К тому же, почуяв кровь, мерзкое чудовище могло разорвать её на части. Тае было невероятно больно и страшно! Такого мучительного ужаса она ещё никогда не переживала в своей жизни!

Большой ящер тяжело и грозно топтался на месте, терзая женщину, и она мысленно желала себе только одного – устоять и не упасть, чтобы не оказаться затоптанной его крепкими когтистыми лапами. Мучения и боль, которые рептилия причиняла ей безжалостно, казались такими невыносимыми и долговечными, что у неё не хватало сил их терпеть. Несчастная спрашивала себя непрестанно: «Как долго будет продолжаться эта пытка, эти страдания?»

Неожиданно в поле зрения Таи оказались два высоких худощавых парня. Молодые люди подошли поближе и с нескрываемым любопытством принялись со стороны наблюдать за испуганной женщиной и мерзким ящером, схватившем её за ногу.
- Что вы смотрите?! – закричала им Тая в отчаянии. – Помогите же мне освободиться, Бога ради!

Однако эти нечаянные зрители остались равнодушными к просьбам и крикам о помощи Таи. Ее спасение пришло с другой стороны. Вдруг произошло что-то невероятное, стремительное и неуловимое. После пробуждения как женщина ни старалась, ей не удалось вспомнить, что же именно случилось, словно этот момент был намеренно стерт из её памяти, хотя остальные картинки жуткого сновидения запечатлелись надолго. Зелёное чудовище, изрядно помучив свою жертву, всё же отпустило её ногу. В ужасе, едва освободившись от челюстей коварной рептилии, Тая бежала прочь от неё.

Оказавшись на безопасном расстоянии, женщина набралась смелости, остановилась и оглянулась назад, глядя туда, где остался её недавний мучитель. И что же предстало перед её взором? Зелёный ящер, всё такой же большой и безобразный, в мгновение ока сменил свою кожу. Теперь его окрас стал коричнево-болотным, как у некоторых земноводных. Рептилия стояла, выпрямившись во весь рост на задних лапах, не шевелясь, всё там же, где Тая оставила её. Подняв высоко свою крупную голову, отвратительный ящер смотрел, не моргая, в её сторону светлыми человеческими глазами! Их пристальный взгляд был зловещим и тоскливым в одно и то же время! А перед ним зияла глубокая трещина в земле, не позволившая преследовать недавнюю жертву…

Увиденная картина поразила Таю и она, пленённая необычными метаморфозами, случившимися на её глазах, сделала несколько шагов навстречу недавнему тирану и остановилась в нерешительности…

На этом её странный предрассветный сон прервался. Тая пробудилась от него в холодном поту, с трудом оторвав голову от влажной подушки.
Не без горечи она заметила себе: «Грядущий день готовит что-то нам. Сны на рассвете – необыкновенные сны, вещие. Этим сновидением меня о чем-то предупреждают. Случится что-то из ряда вон выходящее.  Какой ужас! Боже, дай сил мне всё перенести!»

С самыми наихудшими предчувствиями женщина начала свои сборы в больницу, захватив с собой ещё кое-какие вещи и продукты для дачной поездки. Тая намеревалась попасть как можно раньше в больницу, чтобы навестить мать, и потом заехать ненадолго на дачу, но домашние заботы задержали её, и в дорогу она выбралась позже запланированного часа.

Поймав на остановке нужную маршрутку, женщина отправилась в путь. В кабине водителя голосило радио на весь салон микроавтобуса. Когда до её слуха дошли первые аккорды очередной песни (ею оказался популярный хит канадского рок-музыканта и исполнителя Брайана Адамса), Тая неожиданно расчувствовалась, и слёзы сами собой покатились по её щекам.

Песня, звучавшая из динамика на английском языке, начиналась словами ”Here I am” («Вот он я»). Текст её был незамысловатым, простым и вполне понятным Тае - она немного знала язык и неплохо могла изъясняться на нём. Чтобы ни пел этот канадский певец, его бархатный голос с приятной хрипотцой всегда нравился ей, и его песни Тая слушала с большим удовольствием. Когда она услышала слова припева, то никак не могла отделаться от впечатления, что эта песня как никакая другая по мелодии и смыслу соответствует настроению и жизненной ситуации, в которой оказалась её невольная слушательница, хотя музыкальная композиция воспевала любовные отношения между мужчиной и женщиной.

В унисон с песней, звучавшей на английском языке, про себя Тая как заведенная твердила: «И в самом деле. Вот она я! Вот он, мой новый день, начавшийся кошмаром и мрачными предчувствиями. И вот он, новый мир, без тихого, привычного и мерного течения жизни, без дорогого мне человека. Мир жестокий и безжалостный, несносный и чужой. Я столкнулась с ним лицо к лицу и почувствовала себя беззащитной, уязвимой. Но у меня есть в сердце вера в Бога - мое маленькое утешение среди скорбей и большая надежда на будущее. И я буду ждать и непременно дождусь, когда мама выздоровеет и вернется в наш дом, и мы снова дружно заживем, как прежде, всем смертям назло. Вот я — и мой одинокий путь, который, верю, Бог даст мне сил пройти».

Аналогии, которые вызвала звучавшая в салоне полупустой маршрутки песня, изливались солёной влагой прямо из-под черных очков, что были на раскрасневшемся лице Тае. Отрывистыми судорожными движениями рук женщина растирала по щекам слезы и старалась не обращать никакого внимания на любопытные, порой сострадательные взоры немногочисленных пассажиров, к которым она сидела лицом.
«Кому какое дело, что я плачу и не могу сдержаться? Это мои слёзы, мои переживания, моё горе», — горестно думала Тая, глядя в окно на убегавшие в даль здания, деревья, людей.

Она отрешенно наблюдала сквозь тонированные стекла солнцезащитных очков за жизнью других и с невыразимой грустью думала про себя: «Живой должен радоваться жизни, пока жив и здоров, и заполнять свои дни всевозможными делами и суетой, потому что «в могиле, куда все пойдут нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». «Ибо что такое жизнь ваша? Пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий», как говорит древние Священные Писания. Спорить с ними по этому поводу трудно и бессмысленно потому, что их непреложные истины и правдивость подтвердили прошлые поколения, настоящие и будущие последуют той же дорогой, им достанется тот же удел по той причине, что «не будет того вовек, чтобы остался кто жить навсегда и не увидел могилы».

Черные очки прекрасно выручали свою хозяйку и были для нее защитным барьером, который позволял ей отгородиться от остального мира людей и оставаться безучастной, равнодушной к нему. Правда, Тая купила себе очки совершенно по другому поводу: в первые дни болезни матери, когда она много и безутешно плакала, её глаза начали болеть, и зрение стало ослабевать. Дневной яркий свет просто убивал своим сиянием, и хроническое недосыпанием вносило свою разрушительную лепту. Женщине было достаточно однажды выслушать со стороны замечание о том, что её глаза смотрелись теперь воспалёнными, приобрели болезненный красный цвет, и их прежнее приятное выражение сильно изменилось в худшую сторону.

«Что ж, - решила она, - пусть никто из окружающих не видит больше моих глаз и не замечает в них отражение скорби и печали, наполняющих мою душу».
Зато во время длительных многочисленных поездок у Таи появилась прекрасная возможность восполнять недостаток в полноценном ночном отдыхе. Расслабляющая дремота находила на неё, едва она усаживалась на сидение в маршрутке. Гул мотора машины, мерно работавший, как колыбельная из далекого детства, убаюкивал её своим однообразным звучанием. Черные очки защищали её от любопытных глаз посторонних и внешних обстоятельств.

Впрочем, в этот субботний день Тае не очень повезло с поездкой до Станицы. На остановке при выезде из города собралась огромная толпа дачников, ожидавших своего рейсового автобуса или случайной маршрутки. Тая ещё издали окинула это необъятное сборище людей взглядом и решила, что ей, займи она очередь, всех их не переждать – слишком много времени уйдет напрасно на слишком длительное ожидание. Поэтому женщина сразу же обратила внимание, подойдя ближе, на стоявшие рядом другие маршрутные такси, которые имели разные направления. Одна из них была почти заполнена людьми и готовилась к отправлению. Тая прочитала вывеску на лобовом стекле микроавтобуса и решила, что это направление ей вполне подходит. В числе последних пассажиров она вскочила в него.

Пассажирке досталось место у кабины водителя. Им оказался молодой симпатичный парень лет тридцати. Почему-то он проявил к Тае особое внимание и был участливо добр, взяв в свою кабину её поклажу, корзинку, до верху наполненную нужными вещами и продуктами.

«Слава Богу, мир не без добрых людей», - подумала тогда Тая, и эта мысль заметно приободрила её.

В давке с горем пополам женщина доехала до своей остановки. И снова слёзы безотчетно всю долгую дорогу до районной больницы душили её. Тая не понимала своего состояния. Тягостные мысли и недобрые предчувствия напрягали её нервы и усугубляли уже пошатнувшееся здоровье несчастной. Не без горечи для себя Тая заметила, что с некоторых пор стала с трудом подниматься на четвертый этаж, где находилось хирургическое отделение, и ей необходимо было время, чтобы отдышаться от подъёма по многочисленным ступенькам. Она по-прежнему боялась, что однажды кто-нибудь из обслуживающего персонала отделения выйдет и сообщит ей ужасную новость. По большому счету у неё не было полной уверенности ни в чём: ведь за время её отсутствия могло случиться всё, что угодно, в том числе и роковой сердечный приступ у матери, не получившей вовремя ни донорской крови, ни консультации терапевта.

Зловещими чёрными стаями страхи продолжали напористо атаковать сознание бедной женщины, а она отважно гнала их прочь, вспоминая некоторые стихи из Библии. Ими Тая старалась укрепить свою веру в милосердие Божие, потому что «не хлебом единым будет жив человек, но всяким словом, исходящим из уст Божьих». Это успокаивало её и придавало сил.

Себе Тая начала позволять подниматься по ступенькам бесконечной лестницы, ведущей наверх, неспеша и после подъема делать короткий отдых. Она усаживалась на одну из кушеток в небольшом холле хирургического отделения и, отдохнув пару минут, принималась переобуваться. Затем проходила в нужную палату, где её с нетерпением всегда дожидались и встречали со слабой радостной улыбкой.
Обычно после появления дочери Елизавета Дмитриевна обменивалась с ней последними больничными новостями. Тая рассказывала матери про домашних и домашние дела, потом принималась наводить порядок в тумбочке, отведенной матери, где хранились в стеклянной или металлической таре разрешенная больной пища, посуда и лекарства. Туда же Тая выставляла свежую, только что привезенную из дома еду, забирала домой пустую тару. Обитатели палаты № 7 как-то сами собой разбрелись кто куда, оставив старушку и её посетительницу наедине.

Мать подала знак рукой дочери, приглашая её оставить своё занятие и присесть на край больничной койки, чтобы поговорить о чем-то важном. Негромко пожилая женщина поведала дочери об недавнем утреннем обходе и о том, как во время него лечащий врач опять позволил себе непростительную вольность. Повысив голос, он обвинял и свою пациентку и её дочь во всех смертных грехах. Уже выходя из палаты, Иван Васильевич недовольно высказался:

- Вы все требуете и требуете! Вот и дочь ваша такая-разэтакая…  И вы такая же!
Елизавету Дмитриевну возмутила несдержанность доктора, и она крикнула ему вдогонку, сколько было силы:

- Иван Васильевич, а ну вернитесь!
На удивление доктор послушно вернулся в палату и смог спокойно выслушать слова окликнувшей его пожилой женщины:

- В нашей семье случилась большая беда. И вы не трогайте ни меня, ни мою дочь. Скажите лучше, какой должен быть гемоглобин в моем возрасте?
Иван Васильевич ответил спокойно и прямо, что он должен быть в пределах 120.

- Так вот, сама я в состоянии набрать положенное? – спросила старушка.

- Нет, - ответил доктор бесхитростно и, указав на стоявшую рядом с ним медсестру, молодую полную сил девушку, добавил, — вот она сможет, а вы нет.

- О чем же мы тогда спорим?

- Да, вам необходимо сделать переливание, и вы получите донорскую кровь, - неохотно согласился медик.

Рассказ матери неприятно удивил Таю. Ей думалось, что со вчерашним конфликтом всё покончено, и никто не будет больше вспоминать о нём. Но Иван Васильевич, похоже, успокаиваться не желал. Он опять позволил себе вызывающее и безответственное поведение.

«Ну что ты с ним будешь делать? Что же он за человек?» - подумала про себя Тая, дослушав рассказ матери до конца, и мысленно она послала привет неугомонному сельскому эскулапу: «Дай вам Бог такую дочь, которая будет ухаживать за вами преданно и верно в дни вашей болезни и станет отстаивать ваши интересы, когда сами вы этого делать уже не сможете».

Плохие предчувствия Таи были ненапрасными и её дурной сон на зоре нового дня определенно пошел в руку. Её бедное истерзанное сердце упало, и на душе стало горько. Она не понимала, просто отказывалась понимать, зачем лечащему врачу понадобилось сгонять своё зло и досаду на старой беззащитной женщине, его пациентке. Разве это достойно мужчины, который годился последней в сыновья, если не во внуки? Разве такое поведение достойно доктора, призванного врачевать, а не ранить больных всё равно как – словом или делом?

Внезапно у Таи возникло странное желание. Ей хотелось подойти вплотную к Ивану Васильевичу, так чтобы глаза в глаза гляделись, и, пренебрегая всеми условностями и нормами морали, принятыми в далеко не идеальном современном обществе, нежно взять его бледное лицо в свои ладони, как если бы он был её сыном или родственником, заглянуть в его ясные глаза цвета утреннего неба и тихо проговорить так, чтобы слышал только он: «Вы снова делаете мне больно. Зачем? Что я сделала вам плохого? Чем обидела? Посмотрите, как я страдаю по вашей вине».

Тая еще надеялась на что-то живое, человечное в нём. Последующие события разнесли в пух и прах её несбыточные надежды на мирный исход, и она долго после безутешно лила над их жалкими осколками горькие слёзы.
Теперь этот неисправимый обидчик, по какой-то иронии судьбы облаченный в белый медицинский халат, виделся Тае строптивым, вздорным, несдержанным, бездушным человеческим существом, во многом неудовлетворенным или обделенным чем-то важным в своей жизни.

Более того, привселюдные всплески его недовольства принесли горожанкам ненужные «дивиденды». Пациентки палаты № 7 начали восставать на Елизавету Дмитриевну, а заодно и на её дочь, выражая своё недовольство старушке. Мол, эти пришлые вечно всем недовольны, в требованиях своих однозначно не правы – врачи лучше их знают, как проводить лечение. Об этом Тае удрученно поведала мать после рассказа об утреннем обходе.

«Святая простота!» — только и хотелось Тае повторить слова великого чешского реформатора Яна Гуса, которые он якобы произнёс в адрес дряхлой старушки из простонародья, принёсшей в простоте невежественного сердца вязанку хвороста к его погребальному костру, устроенному Святой инквизицией. Но она промолчала, не желая заострять внимание на отношении к ним товарок матери по палате.

Услышанное раздосадовало молодую женщину немало. Она словно ощутила, как на неё навалилась стена молчаливого презрения обитателей палаты № 7. Однако никто из них не шёл на открытое противостояние с Таей, хотя её матери доставалось от них порядочно. Еще бы! Слабая, старая, лишенная покровительства и защиты чужачка! И еще смеет требовать своё и рассказывать в минуты вечернего отдыха о Боге. Старушку дружно поднимали на смех, запрещали цитировать места из Библии.
«Так вот почему они поспешили покинуть комнату, едва я переступила её порог» -, догадалась Тая.

Позже она узнала, что почти у каждой из этих женщин дома имелось Слово Божье, Библия. Но никто из них ни разу даже не удосужился заглянуть в эту Книгу книг, поинтересоваться её содержанием.

«Какая тупая самонадеянность и глупое самодовольство! – думала Тая, прибирая в больничной тумбочке. - В Евангелии от Иоанна Иисус Христос однозначно заявил: «Исследуйте Писания, ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют о Мне». Наверняка любая из этих пожилых женщин на великие христианские праздники оббивает порог какого-нибудь православного храма, а поминая усопших, желает им «Царствия небесного». Интересно они сами хоть осознают то, что делают и говорят? Или у них всё это происходит спонтанно, без особых потуг к раздумьям? О чём вообще думают люди, живя на этой земле? Живут ли они, думая? Или живут, словно спят? По тому, что я вижу вокруг, у меня складывается впечатление, что думающих мало и преобладают спящие».

Тае было неприятно всё: и безрассудная несдержанность лечащего врача, и его очередное, полное недовольства выступление в палате во время обхода, и ненужное вмешательство больных, державших сторону доктора, их очевидная ограниченность и невыносимое невежество.

Покончив с тумбочкой, Тая, начала горячиться, выражая своё желание серьёзно поговорить с обитательницами палаты с одной только целью — чтобы они перестали совать свои не в меру длинные носы в чужие дела и больше не беспокоили её больную. И потом, не мешало бы ещё разобраться с зарвавшемся доктором. Что Тая ему наговорила бы, она не знала, но то, что его надо было поставить на место, женщина была убеждена на все сто процентов.

Однако степенная седина оказалась мудрее горячей молодости, а, значит, правее. Елизавета Дмитриевна принялась просить дочь ни с кем из больных не вести никаких бесед и Ивана Васильевича не трогать. В ответ Тая только посмотрела на мать удивленными глазами. Она подивилась смирению последней, кротости её духа и терпению. Молодой женщине всего этого явно не хватало.

Тае пришлось уступить просьбам матери и обещать не идти против её воли.

- Пусть будет так, - согласилась Тая. – Что ж, в таком случае вам, мама, не следует принимать неприятные высказывания соседок по палате близко к сердцу и обижаться на них. Что с них взять? Темные, грешные, невежественные люди, живущие только затем, чтобы удовлетворять свои физиологические потребности. Выше природных инстинктов им, похоже, не дано подняться.

Тае и её матери оставалось только прощать больничное окружение и никому не навязывать свои убеждения, не прекословить и не спорить — одним словом, не бросать святыню кому попало. Тая обещала матери не трогать лечащего врача. Она ездила раньше к своей больной и будет продолжать в том же духе - поддерживать и заботиться о ней в больнице. К Ивану Васильевичу обращаться за помощью и советами перестанет, словно его больше не существует для неё. Таким образом Тая надеялась избегать искушений устраивать разборки с сельским лекарем.

Однако самое примечательное событие этого дня молодую женщину ожидало впереди. Зачем-то она ходила в буфет при отделении. Издали ей случилось увидеть мельком лечащего врача в коридоре. Тая уже знала, что у Ивана Васильевича дежурство припало на субботу, и для неё было желательно держаться от него подальше, чтобы не попадаться на глаза и не здороваться с ним.

При встрече желать здоровья обидчику матери у неё совсем не было никакого желания. Но потом, поразмыслив немного, Тая передумала так поступать, решив, что доктора, каким бы он ни оказался человеком, уважать всё-таки надо за его ремесло и знания, — и ради её больной, которая всё ещё находилась в его руках, с ним не стоило портить отношения до конца. К тому же женщина могла столкнуться с Иваном Васильевичем, вечно занятым и снующим по палатам, — он был вездесущим и мог встретиться в коридоре отделения в любой момент.

Уже возвращаясь к матери в палату, Тая застала к своему неудовольствию доктора, который стоял в коридоре у приоткрытой двери ординаторской. Последний казался занятым беседой с посетителем — человеком средних лет. Тае хотелось проскочить незамеченной мимо беседующих мужчин, тем более что она подошла к ним со спины. Когда она поравнялась с ними, то увидела слегка повёрнутое в её сторону лицо лечащего врача, который бросил на неё недобрый косой взгляд холодных светло-серых глаз. Иван Васильевич словно зацепил Таю этим взглядом.

Не желая того или нарочно - на неё обратили внимание. Смиряя себя, женщина тихо поздоровалась с лечащим врачом матери. О! Лучше бы она этого не делала – в ответ на приветствие ей просто выкашлялись в лицо, мощно и нагло! Дыхание доктора обожгло щеки Таи, и она еще долго ощущала его на своем лице. С каким-то невероятным усилием воли она стоически вынесла это унижение, спокойно дошла до палаты, где находилась мать, и скрылась за её дверью.

«Боже! Он следил за мной?! Какой же это хам! Да еще с высшим образованием!» - злясь думала Тая, когда за ней захлопнулась спасительная дверь. Наглая выходка сельского эскулапа оскорбила её до глубины души и разозлила так, что женщина готова была этого хама в белом халате «разорвать на сотню маленьких медвежат».
Позже, когда в её душе улеглись всклоченные фортелем лечащего врача страсти, вспоминая это происшествие, Тая не могла удержаться от смеха. Ну надо же этому сельскому эскулапу оказаться таким мастером на нелепости! Его промахи начали её забавлять, и женщина открыла им счёт. Один, второй, а что ей подадут на третье?
Именно с этого дня она решила с Иваном Васильевичем не только не общаться, но и не здороваться, обходить его десятой дорогой.

«Довольно с меня! – убежденность в своей правоте крепла в Тае с каждой минутой. - Уже поздоровалась на свою голову! Он – лечащий врач нашей бабушки, которая как может, так пусть и налаживает контакт с ним. Моё дело – сторона. Если вдруг эта неотесанная деревенщина осмелится предъявить мне претензии, мол, почему я с ним не здороваюсь, - мне будет что ему ответить. Выкашляться в лицо человеку вместо приветствия – это что-то невообразимое, из ряда вон выходящее! Это о многом говорит!»

Тая вернулась в палату к матери взбудораженная и, конечно, ей пришлось рассказать Елизавете Дмитриевне о том, что послужило тому причиной.

Обе женщины пришли к одному неутешительному убеждению: им ничего не забыли и не простили. О мирном сосуществовании и сотрудничестве с медиками хирургического отделения думать было нечего. В лице Ивана Васильевича у них объявился самый настоящий враг, непримиримый, злопамятный и мстительный. Прощаясь, мать и дочь сговорились больше не обращаться к докторам, не досаждать им своими просьбами, не беспокоить требованиями, на которые имели право, а молиться Богу об этих жестокосердных людях, которые досаждали своим упрямством и несговорчивостью Елизавете Дмитриевне.

Напоследок, чтобы как-то позабавить свою больную и зарядить её немного положительной энергией, Тае пришло в голову сравнение: играет две команды. Первая команда – лечащий врач и завотделением. Вторая команда – Тая и её мать. Игра называется «Кто кого пересидит». Старушке это сравнение понравилось, и женщины, взбодренные прихлынувшим спортивным интересом, принялись дожидаться перемен в их ситуации к лучшему, искренне веря в то, что «Близок Господь ко всем призывающим Его, ко всем призывающим Его в истине. Желание боящихся Его Он исполняет, вопль их слышит и спасает их».

После посещения районной больницы Тая отправилась на дачу. Как только она появилась там, к ней на участок сбежались соседи. Начались расспросы, соболезнования. Благодарность и признательность Таи не знала границ: соседи проявили милосердие не только к заболевшей её матери, которую поздно вечером отправили экстренно в ближайшую больницу, но и к их бедным оставленным без ухода питомцам, подкармливая животных, кто чем мог.

Поработав сколько, позволяло время на грядках, покормив собаку и кошек, Тая поспешила домой, где её возвращения с нетерпением дожидались детвора, домашние заботы, усталость и горькие размышления на злобу дня.               




Глава девятая

                What is this life if, full of care, We have no time to stand and stare...
 
                William Henry Davies               



Каждое воскресенье для Таи было некой вехой в её обыденной, скупой на события жизни. Оно давало новый направляющий вектор её развитию и устремлениям склонной к поискам смысла жизни души, с одной стороны. С другой стороны - служило прекрасным поводом отстраниться от стремительного течения суетных дней, чтобы остановиться и оглянуться на недавнее прошлое, подытожить его достижения и результаты, проработать допущенные ошибки, переосмыслить неверные решения - и с большей уверенностью и дерзновением идти дальше по жизни. 
 
В воскресный день, последовавший за злосчастной субботой, утром, как и неделю назад, у младшего сына Таи поднялась температура, но на этот раз повышение было незначительным.

Двумя днями ранее Денис упросил мать позволить ему пойти погулять с друзьями на улице. Тая разрешила, надеясь, что прогулка на свежем воздухе пойдет на пользу мальчику. Однако в итоге им пришлось вернуться к тому, чем начиналась прошлая неделя: постельный режим, прием лекарств и витаминов, обильное питье и горизонтальное положение разболевшегося опять подростка перед телевизором.
Теперь Тая самостоятельно могла просыпаться без будильника, раньше положенного часа. Но изжить свою скверную привычку опаздывать так и не сумела. Домашняя суета, канитель с заболевшим ребенком её снова задержали, и она попала в собрание, проводившееся в Доме молитвы, с опозданием.

Опаздывающие обычно занимали «скамейки штрафников» или «галерку». Так шутя Тая окрестила места в библиотеке, смежной с большим залом для собраний небольшой комнате, где вдоль одной стены возвышались в человеческий рост металлические стеллажи с книгами на духовные темы. Молодая женщина, покрыв голову воздушным кисейным шарфом (как того требовали библейские нормы поведения), безропотно прямо от входной двери проследовала туда и нашла на месте немало «счастливчиков», многие из которых были хорошо ей знакомы и входили в круг её общения.

В их приятной компании она слушала одну проповедь за другой, негромко переговариваясь и делясь впечатлениями об услышанном. Одним словом, Тая наслаждалась непринужденностью общения с друзьями и простотой обстановки, которая царила в собрании верующих. Во всем этом она находила что-то особенное, ценное и милое сердцу, чего светскому обществу, по её представлениям, всегда не доставало.
Здесь на неё не смотрели как на объект плотских вожделений, а воспринимали как живую душу, уставшую от своей греховной природы, искренне ищущую Бога и прощения грехов. Наверное, поэтому женщина предпочитала оставаться одной, хотя ей дважды делали предложение о замужестве холостые братья по вере. Понимая, что с претендентами на её руку она находилась в разных весовых категориях, Тая не задумываясь отклоняла все подобные предложения, опасаясь того, что такой неравный союз сделает её снова несчастной. Этого себе она не желала. Побывав дважды замужем, женщина точно знала, с кем хотела разделить свой земной удел. Однако в своём окружении Тая не находила соответствующего ей спутника жизни. Тот, кого она не позволяла себе любить открыто, был не свободен. Поэтому она решила: если хороший воин не выбрал её, женой плохого — она больше быть не хочет. Для неё лучше оставаться одной, чем жить с кем попало.

С некоторых пор Тая начала смотреть на мир по-другому. Она пришла к пониманию того, что люди часто подобны утомленным дальней дорогой странникам, одиноко совершающим своё земное путешествие. Они приходят в этот мир в одиночку и в такой же компании покидают его каждый в своё время. Их нелегкий путь лежит через безводные пустыни суеты и горестей, полные опасности и мучений. И какое счастье, что среди раскаленных камней и пыли на этом нелегком пути возникает желанный зеленеющий оазис! В тенистых местах его, таящих спасительную прохладу и хранящих живительную влагу, утомленным путникам обещан долгожданный отдых. Здесь можно остановиться и посмотреть со стороны на пройденный путь, на окружающий мир, отдохнуть и расслабиться, насладиться покоем и набраться сил для следующего марш-броска.

Чем-то подобным для Таи являлся воскресный день, проведенный в стенах молитвенного дома. Здесь она отдыхала душой, снимала с себя груз мирских забот, впитывала живительное слово, исходившее из уст Божьих глашатаев, проповедников, искала ответы на мучавшие её вопросы.

В это утро внимание Таи привлекла одна проповедь. Женщина довольно часто ловила себя на мысли, что с кафедры, где перед собравшимися читали свои проповеди старшие братья по вере, пресвитеры, диаконы и другие преуспевшие в изучение Слова Божьего единоверцы, не раз слышала слова, словно нарочно обращенные к ней. И для неё эти откровения означали только одно: Господь наблюдает за её жизнью, Он в курсе всех её жизненных перипетий, чаяний и желаний, Он не равнодушен к её проблемам. Через уста благовестников Господь желает сказать ей что-то личное, предназначенное только ей – «ибо очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чье сердце вполне предано Ему», как сказано во второй книге Паралипоменон.

В этой проповеди речь шла об исходе евреев из Египта, о коварстве властного и мстительного фараона и тяжелой задаче Моисея, как посланника Бога Живого, призванного Вседержителем спасти Его избранный народ. Тая слушала внимательно, стараясь вникнуть в смысл назидательной речи, звучавшей с кафедры, и уяснить для себя её скрытое значение. Образы людей, фигурировавших в этой библейской истории, персонифицировались в её представлении в знакомые реальные личности.  Ближе к концу проповеди внимательной слушательнице стало очевидно: все противодействия и упорство лечащего врача матери будут сломлены, и донорскую кровь он всё равно даст — никуда не денется. Будет так, как угодно, Господу, а Его желание – помогать нуждающимся. Ей с матерью только необходимо верить и ждать, когда воля небес изольется на них Божьей благодатью, а недруги будут постыжены и низложены.
По окончанию богослужения к Тае подходили её друзья и хорошие знакомые, другие соратники по вере. Её утешали, подбадривали, подкрепляли и наставляли советами. Старшие братья дружно проявили инициативу и милостиво оказали семье женщины финансовую помощь, хотя последняя о ней не просила. Некоторые из окружения Таи, её друзья и хорошие знакомые, последовали их примеру.

Именно в этот день под кровом Дома молитвы Тае «посчастливилось» узнать очень неприглядную правду о Станичной районной больнице  (недобрая слава о её хирургическом отделении настигала женщину не раз и прежде), о порядках, царивших в ней, коррумпированности её высшего руководящего состава и постыдной бездарности их подчиненных. Услышанное ещё больше расстроило Таю и испортило ей настроение на весь оставшийся день.

В ещё более темных и мрачных тонах ей виделся конфликт с лечащим врачом. Его личность рисовалась её мысленному взору уже ненавистным злым гением с черными, как у ангела смерти, крыльями.

После собрания в молитвенном доме Тая заехала домой, собралась в дорогу, взяв необходимые продукты и еду для матери — приготовленную по-особому, как того требовала прописанная докторами диета, — и отправилась в Станицу.
С тяжелым сердцем женщина переступила на этот раз порог районной больницы. Теперь ей опостылели даже ступеньки, по котором приходилось подниматься на четвертый этаж. Душе её было противно и мерзко ступать ногой по гладкой поверхности старого плиточного пола бесконечного коридора в хирургическом отделении. Лица медперсонала, снующего в оба его конца, женщина и вовсе отказывалась различать, предпочитая ни с кем из них не здороваться.

Мрачное настроение Таи все-таки смогла разогнала одна хорошая новость: ее мать сообщила, что к ней вернулся аппетит, и она начала кушать с удовольствием. Расстроенное кровотечением пищеварение больной начало приходить в норму. Но сил пока что не прибавлялось, и старушка все так же с трудом поднималась с постели, едва держась на ногах, обслуживать себя оставалось по-прежнему для неё заветной мечтой.

Последнее обстоятельство сильно удручало Таю. Если бы её матери наконец дали донорскую кровь, выздоровление больной случилось бы быстрее. Но надежда уже заглянула к ней на огонёк и обещала надолго задержаться в её невесёлой компании.
Началась новая неделя. Её начало ознаменовалось несколькими событиями.
Наконец, на кафедре затеяли ремонт, чисто косметический и своими силами. Он почему-то всегда случался, как снег на голову, такой же долгожданный и вечно неожиданный, хотя к нему по старинке готовились загодя и тщательно. С утра сотрудники, кто ещё не отправился в летние отпуска, много суетились, что-то обсуждали, строили планы по проведению ремонта, собирались с мыслями и силами.
Потом после работы Тае выпала снова дорога в Станицу - длинная и однообразная, полная неизвестности, горьких раздумий, страстных молитв и умиротворяющей дремоты.

Сидя на кушетке в холле отделения, Тая по своему обыкновению принялась неспешно переобуваться. Этим летом погода совсем не радовала: часто шли дожди, закрывая высокий голубой небосвод тяжелыми, мрачными дождевыми тучами. Было сыро и не по-летнему холодно. Женщина уже прятала в пакет свои легкие ботиночки, когда до её слуха донесся неясный шорох из коридора, гул чьих-то быстрых шагов и приглушенный людской говор. Тая насторожилась. Через пару минут сквозь ажурную металлическую загородку, отделявшую холл от помещений хирургического отделения, она заметила быстро идущую немолодую темноволосую женщину с гулькой на затылке, в синем домашнем халате. Вдруг незнакомка резко остановилась. Тая увидела, как к ней навстречу устремился никто иной, как лечащий врач матери. Они сошлись. Женщина о чем-то просила доктора, и тот отвечал на её просьбы довольно любезным тоном. Голос Ивана Васильевича в пустом, гулком коридоре звучал выразительно, мягко и мелодично. Тая даже заслушалась. Она впервые для себя открыла способность сельского эскулапа общаться со своими пациентами таким образом. Её с матерью так, кажется, не баловали ни разу.

Не желая обнаруживать свое присутствие, посетительница не стала торопиться покидать своё временное убежище, - кушетку в холле -, и отвернулась к окну, чтобы не видеть больше представленную её взору полную идиллии картину. Но какой притворной и наигранной показалась она Тае! Иван Васильевич, несомненно, заметил её – женщина была уверена в этом, - потому что его голос зазвучал благозвучнее и ласковее. Он неприятно резал слух Таи, но она набралась терпения и дождалась, когда эта парочка исчезнет из виду. В этот свой визит женщина старалась делать вид, что не замечает своего обидчика, хотя не однажды сталкивалась с ним в коридоре, когда покидала по надобности палату матери.

Ненависть к этому дипломированному хаму за выходные успела перегореть в её сердце дотла, и из этого пепла восстало, как мифическая птица феникс, новое чувство и предъявило свои права на существование. Это было презрение, упорное, несгибаемое и молчаливое.

Теперь по многим причинам Тая не могла посвящать своей больной многие часы, оставаясь подле неё, как это было в течение минувшей недели. Ей приходилось приезжать позже и уезжать рано. Время свидания с матерью заметно сократилось. Женщина старалась выполнить свою работу по уходу за больной поскорее, немного побеседовать с ней, приободрить и спешила уехать в город без лишних задержек.
Иван Васильевич, идя на поводу у своих мятежных чувств и неуёмных амбиций, со своей стороны по-прежнему необдуманно усугублял сложившуюся ситуацию. Этим утром он вместе с заведующим во время обхода пообещал Елизавете Дмитриевне сделать долгожданное переливание крови, но его обещания так и остались втуне, чему Тая уже нисколько не удивлялась. Мало того, он пошел дальше и снова принялся выговаривать старушке за её дочь, словно у него появилась странная навязчивая идея регулярно допекать пожилую пациентку своими упрёками и недовольством регулярно. Обо всём этом Тая услышала от матери.

«Видимо, о чём сердце болит – о том и говорит, - размышляла Тая по дороге домой. – Несомненно, я задела этого человека за живое своей независимостью и свободомыслием, смелостью и прямотой взглядов. Но как он досаждает мне вздорностью своей натуры и незрелостью души! Зачем ему надо расстраивать мою бедную мать несдержанностью и укорами каждый Божий день? Заняться, что ли, нечем? Ну успокоился бы уже. Мы ведь его не трогаем».

Уже несколько дней, прошедших с той памятной пятницы, потрясшей сознание женщины, она молилась об Иване Васильевиче. Её первые молитвы о нём были неумелы и бестолковы. Тая просила Господа помочь ей научиться молиться о человеке, которого она могла только ненавидеть и презирать, которого всеми силами оскорблённой души не желала принимать в своё сердце и благословлять, как призывал делать со своими противниками Спаситель.
 
- Как, Господи? Как?! – взывала она по утрам в мольбах, со слезами на глазах. – Ведь он принёс мне столько боли. Я так измучена сознанием его несправедливости, обмана, жестокосердия, нескрываемого высокомерия и хамства! Именно этому человеку я обязана четырьмя ужасными днями в моей жизни. Не помню, чтобы я так страдала в любое другое время роковых и печальных перемен.

Прежде Тая призывала на голову своего обидчика праведные суды Божьи, но теперь, смиряя себя, она умоляла Господа, чтобы Он силою Своей укротил строптивый дух лечащего врача, сокрушил твердыню его неприступного сердца, и тот оказал необходимую её матери помощь.

- Ведь живой же он человек, - восклицала в душе молитвенница, - созданный по образу и подобию Божию, а не запрограммированный много лет назад в медицинском институте биоробот со скальпелем в руках?!

Тая всегда полагала, что самое правильное и верное в недолговечной человеческой жизни — это то, что каждый, живущий под солнцем, должен заниматься своим делом и, по возможности, не мешать другим, не ставить им палки в колёса. В этом для неё заключалась своеобразная логика бытия. Только Иван Васильевич со своими принципами совершенно не хотел вписываться в её картину мира. Он наглым образом рушил все её представления о жизни и предназначении людей.

- Господи, - молилась Тая украдкой, - всё, что я делала, казалось мне правильным. Я отдавала свой дочерний долг беззаветно той, кому была обязана всем на свете и даже самой жизнью. Преданно занималась своим делом и полагала, что остальные поступают так же: мама по мере сил и помощи Твоей борется с недугом, отдыхает от трудов своих праведных; её лечащий врач врачует её. То есть каждый из нас выполнял или должен был выполнять то, к чему его предопределила судьба или к чему он предназначил сам себя. Ведь ничего в этом не было и нет особенного. Но, Господи, не всё так просто и ясно в этой жизни. Не успела я пережить одно потрясение, хоть как-то отойти от него, свыкнуться со своим горем и трудностями, которые оно повлекло за собой, как на меня снежным комом свалилось другое, ещё более сильное, нежданное и грозное по своему характеру. Боже мой! В какой непостижимой ситуации я оказалась! У меня в семье случилась такая беда – родной человек оказался при смерти. Чтобы пережить это несчастье, необходимы приличные энергозатраты и души, и тела. Но я вынуждена всё время отвлекаться от него, переносить своё внимание на выяснение каких-то межличностных отношений с человеком, совершенно мне не знакомым, имя которого я с трудом подчас вспоминаю.
Все эти передряги и нервотрепки, связанные с персоной Ивана Васильевича и его непредсказуемым поведением, заставили активно работать мозг женщины. Она снова и снова прокручивала в голове, анализировала случившееся и никак не могла понять, что всё это значило.

Кажется, с самого начала Тая делала всё, чтобы не только не иметь конфликтов с лечащим врачом матери, но даже исключить возможность встретиться с ним. Она общалась с другими докторами, и, хотя в первые дни пребывания Елизаветы Дмитриевны в отделении он появлялся там время от времени, ей не удалось увидеться с ним ни разу. Тая всё время хотела увезти свою больную в город, но на её пути возникали разного рода препятствия: то праздничные дни, то отдыхавшие заведующие. Потом новые поиски способов решить проблему с переводом больной в городскую больницу и волевое решение последней, которое свело на нет все усилия и начинания её дочери. Но даже в первый день знакомства с Иваном Васильевичем ничто не предвещало такого поворота событий, да и появлению этого человека в её жизни Тая не придала никакого значения. Она терзалась душой, молясь об обидчике, и без конца ломала себе голову: зачем ей всё это было дано.

Иногда ей думалось, что этот конфликт возник затем, чтобы смягчить её боль и печаль, связанные с болезнью матери, отвлечь, затмить их другими чувствами и переживаниями. Наверное, так было бы легче. Затмить удалось – легче не стало! Мать с её болезнью и страхами её потерять, даже Господь отошли на второй план, а зловещая фигура Ивана Васильевича заполонила собой всё: мысли Таи, её чувства, - парализовав волю женщины.

Она буквально заболела им и уже не могла молиться, как её учили духовные наставники: со смирением и любовью к врагу. Ей становилось всё хуже и тяжелее — и морально, и физически. Тая начала худеть, кажется, не по дням, а по часам. Это было настолько ощутимо и явственно, что её перестали узнавать даже друзья. Теперь они все в один голос при встрече недоумённо спрашивали женщину: «Что с тобой случилось? Ты выглядишь как подросток! Где твои щёчки? Где твои округлые бёдра?» Вместе с весом уходили и силы.

Её мрачное настроение перекрасило разноцветный окружающий мир в невесёлые тона, и всё, что ранее умиляло в больничных порядках, стало видеться и восприниматься в другом свете. Якобы дружелюбное и снисходительное отношение докторов к своим пожилым пациенткам оказалось на поверку плохо завуалированным проявлением хамства и невоспитанности. Их бесцеремонное обращение к пенсионерам на «ба» лишало престарелых женщин их имён, фамилий, индивидуальности, делало безликими, унижало. В городских больницах, Тая знала это по опыту, больных не зависимо от их возраста принято было именовать по фамилии, иногда по имени-отчеству, видимо, в силу более высокого уровня образованности медиков и требований городской жизни. Хотя в начале, то ли по доброте душевной, то ли по глупости человеческой, когда она с матерью были настроены довольно лояльно к лечащему врачу, его «ба» при обращении к Елизавете Дмитриевне казалось им обеим таким трогательным и удивительно тёплым. Женщины даже шутили по этому поводу между собой:

- У нашей бабушки появился ещё один внук, только на этот раз великовозрастный.

Медики давно представлялись Тае каким-то особенным сообществом рода человеческого, которое большей частью гордится своей принадлежностью к медицине и потому рассчитывает на особое, почтительное отношение со стороны простых смертных. Среди них Тая не раз встречала и таких, которые образуют высшую в собственных глазах касту самодовольных ограниченных жрецов, требующих от окружающих не только почитания, но и приличных подношений. На пациентов они смотрят свысока, считая их чем-то вроде живого материала, за работу с которым просто получают плату — то ли от государства, на службе у которого состоят, то ли от владельцев частных клиник, где трудятся. Зачастую такие последователи Асклепия немногословны и неохотно делятся своими знаниями с больными, которых по долгу службы обязаны лечить и наставлять на путь истинный. Из них порой приходится наводящими вопросами вытягивать полезную информацию только потому, что «знания, бывает, надмевают» и с этим ничего не поделаешь.

«Я полагала, что наш доктор на самом деле человек великодушный, внимательный и терпеливый к своим больным. Но вышло так, что мы имели дело с представителем всё той же касты жрецов от медицины, расчетливым и хитрым, самоуверенным и наглым, — оставаясь наедине с собой, предавалась размышлениям Тая. — Как неприятно и тяжело думать об этом! Получается так, что некоторые люди из числа моих современников напрочь забывают о том, что с годами и они — ведь в этом мире всё так относительно и скоротечно — превратятся в стариков, слабых и беззащитных. Им ли не понадобится всё то, в чём они отказывали другим прежде?»

Понедельник новой недели и в самом деле выдался тяжелым для Таи: много ненужной суеты, ещё больше несбыточных надежд, море разочарования, в котором легко было утонуть, и нескончаемые молитвы, полные раздирающих душу противоречий. Но именно этот день стал для неё днем откровения свыше.

Вечером Тая вернулась домой в ставшем уже нормой состоянии разбитости духа. Ничто её не радовало и не интересовало.  Она что-то планировала на вечер, но все её потуги занять себя чем-нибудь полезным были слабы и безвольны. Мрачной тенью она бесцельно бродила по маленькой квартире, не зная, чем себя занять, и вдруг… Она услышала голос. Но не в её голове он прозвучал - четко и властно, - и не со стороны (её дети сидели в это время рядком на диване в комнате и смотрели телевизор, которого она избегала в последние дни). Этот негромкий голос исходил откуда-то изнутри, чуть выше солнечного сплетения, словно из глубин её сердца.

— Всё, что будет с тобой в эти дни, записывай, — было сказано Тае.

Услышанное словно пробудило женщину, освободило от оцепенения её душу и волю. Она быстро нашла давно пылившийся без дела на книжной полке свой дневник - толстую общую тетрадь, куда изредка что-то записывала и вела его без особого желания, скорее, как дань увлечению школьных лет и ранней молодости.  Шариковая ручка сама собой оказалась под рукой в нужную минуту.

Тая открыла тетрадь и сделала в ней первую запись, датированную              4 июля 2005 года:

«Вот уже неделя, как наша бабушка оказалась в больнице и всё ещё там находится. Бог милостив к нам. Лишь ему благодаря мы живы и как-то справляемся с ситуацией. Как тяжело нам обеим и физически, и морально, знает только Господь.
Настало время изложить по порядку все события прошлой недели. Итак, начну с понедельника 27 июня 2005 года…»

Удивительное и странное дело! Тая, перенеся стресс за стрессом, могла иной раз забыть посмотреть на дорогу, прежде чем её перейти, идя на работу в университет; могла запамятовать сделать что-то по дому, купить необходимое или выполнить какое-нибудь поручение матери (чтобы избегать такого рода неприятностей она прибегла к услугам своего старого рабочего блокнота, куда вписывала планы на день и составляла перечень срочных дел, если таковые имелись).  Однако череду событий прошедшей недели её память на удивление удерживала старательно и цепко.

Их описания легко и быстро легли на клетчатые листы дневника в последовательном изложении. День за днем происшествия из больничной жизни были доверены автором заветной тетради, как и попутные мысли писавшей и её впечатления о случившемся. Немало трудолюбия и усидчивости проявила Тая, исписывая дневник вдоль и поперек, и ей не верилось, что она ещё способна на подобные занятия. Но у неё перед глазами непрестанно был живой пример в лице Ивана Васильевича, который скрупулёзно и аккуратно вёл больничные документы, истории болезни и карточки своих пациентов. Доктор засиживался над ними подолгу и работал в этом направлении очень самоотверженно.

Среди прочих записей в дневнике Таи появлялись обращения такого содержания: «Мне стыдно за вас, не уважаемый мной доктор. Мне было стыдно за вас тогда, когда вы нарушили клятву Гиппократа, отказавшись лечить мою мать, и не менее стыдно теперь… Что вы за человек? Каково ваше внутреннее содержание? Знаете ли вы всю правду о себе или предпочитаете руководствоваться в жизни только собственными интересами и на остальных вам просто наплевать? Я не берусь отвечать за вас на эти вопросы. Но если бы вы только могли постичь глубину той обиды и унижения, что причинили двум слабым, беззащитным женщинам! Разве это сделало вам честь? Мы простили вам эту неправду, глупую верность корпоративным интересам. Но мы всегда будем помнить то, что вы заставили нас пережить. А это едва ли хорошо…»

               

Глава десятая

                Слово Твое – светильник ноге моей и свет стезе моей. Псалтырь, 118 псалом.



«О медики! — писала Тая в своем дневнике. — Вы призваны спасать жизни человеческие. Так будьте верны своему призванию до конца, спасайте жизни несчастных больных людей, лечите не только их вышедшие из строя тела, но и души, одаривайте их надеждой и верой в исцеление, которые могут исходить от ваших простых, полных человечности и участия слов. Вы ведь тоже люди из плоти и крови и, увы, как и прочие, недолговечны. Какая вам польза в дурном обращении с больным, если случается какой-то конфликт с ним? Вы могли сами послужить причиной его возникновения. А если даже не вы, а другая сторона, то пусть у вас достанет не только знаний, как побороть болезнь вашего пациента, но и мудрости не вступать в конфликт, не давать ему ход, а напротив, обходить, сглаживая острые углы, и показать во всей полноте миру и свой профессионализм, и свою высокую образованность, и свою человечность. Что может быть лучше, когда эти качества сходятся в одной личности, избранной Жизнью спасать себе подобных и дарить им надежду на выздоровление и полноценную жизнь! 

Простой закон — «И как хотите, чтобы с вами поступали другие, так и вы поступайте с ними» — никто не отменял, потому что на чужом несчастье своего счастья не построить, доказано Жизнью…»

Наступил вторник, 5 июля 2005 года, и в Таином дневнике на исходе дня появилась запись следующего содержания:

«Знаменательный день! День нашей маленькой победы и новых тревог.
Но начну не с них. Я всё время прокручиваю в памяти, как видеоролики, выпавшие на мою долю происшествия, анализирую случившееся и не могу понять, что это всё означает, зачем мне даны эти нервотрёпки и переживания, которым, кажется, нет конца.

Почему случился этот конфликт с лечащим врачом мамы? Ведь меньше всего я была готова к нему и, совершенно того не желая, стала противником человеку, медику, спасшему нашу бабушку от верной гибели. Я даже не придала никакого значения его появлению в моей жизни!

Врач как врач: немолодой и нестарый, быстрый, хлопотливый, вечно занятый, дотошно ведущий больничную документацию, хотя ему это совсем не по душе,  с полным джентльменским набором — красавица-жена и двое несовершеннолетних детей (о джентльменском наборе высказываю лишь предположение по аналогии со знакомым доктором из спортивного корпуса; как на самом деле обстоят дела у лечащего врача в семейном плане мне не известно, да и незачем знать).

Но зачем-то он всё-таки мне дан, этот сельский эскулап, как камень преткновения. Я это чувствую. И, может быть, дело не в нём самом, а во мне? В том, как я буду справляться с этими трудностями и испытаниями, реагировать на препятствия?

Иван Васильевич, как главный герой хорошего романа, объявился не сразу, а по ходу запущенного действия, когда тема произведения уже намечена и определена автором и выведены основные действующие лица. Именно с этим человеком, с его амбициями, мне было суждено столкнуться, преломить копья и всё-таки одержать победу, хотя это произошло не скоро и далось нелёгкой ценой. И всё потому, что Господь был со мной! Аллилуйя!

Однако к сегодняшнему дню генераторы моей души, что называется, перегрелись и начали сдавать. Утром я осознала, что совершенно устала бороться с накрывавшими меня с головой волнами человеческих страстей, и, обессиленная, потянулась за спасительной соломинкой, данной нам свыше. Моя рука коснулась переплёта новой Библии, которую мама подарила несколько лет назад моему младшему сыну (моя осталась на даче).

Я открыла толстую книгу в красивом переплёте наугад посредине и принялась перечитывать хорошо знакомые и полюбившиеся псалмы. Меня всегда изумляли эти духовные песни, написанные более двух тысяч лет назад, своей поэтичностью, образностью выражений и силой простых слов, способных зажечь в сердцах страждущих веру в избавление и благо, а их неповторимые «золотые» стихи ложились на мою израненную душу живительным бальзамом:

«Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.
Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.
Так, благость и милость [Твоя] да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Помню даже сейчас номера гимнов, кроме 22-го, приведенного выше, которые я читала, начиная с первого. Это были псалмы 36, 50, 72, 89, 90, 102, 114 и 145. Удивительные, неподражаемые творения!

После прочтения незабываемых и дорогих сердцу псалмов Священного Писания я просто просветлела душой, мне стало намного легче. Помню, как с тихой, зарождающейся в сердце радостью освобождения пропела пару духовных гимнов, которые поются иногда на богослужениях. Мой голос был, как когда-то, мелодичным, лёгким и гибким. Его привычное звучание говорило о том, что мой дух пришёл в ровное и спокойное состояние. Я преклонила колени для молитвы и смогла совершить её без внутреннего напряжения, непринуждённо и искренне. По окончании этого действа я была преисполнена сил, чтобы начать новый день и жить дальше.

Мои дни по-прежнему наполнены не только пылкими утренними молитвами, но и домашними хлопотами, заботой о детях, работой в университете и дорогой в Станицу с её больницей. Где бы я ни была, что бы я ни делала, с кем бы ни общалась — всё это происходило словно не со мной, а с другим человеком и в другой жизни. Своей я жила, несмотря ни на что, только когда переступала порог районной больницы. Она, как заколдованная темница, держала мою душу в плену. Я была привязана к ней помимо моей воли и, как безвольный раб, возвращалась безропотно к месту своих пыток. Ибо там мне возвращали моё оставленное сердце.

Когда-нибудь я буду вспоминать эти тревожные дни и дорогу в это загородное лечебное заведение, буду удивляться милости Божьей моим близким и ко мне.
Снова после работы провела полтора часа в пути. Полдороги проспала, даже что-то снилось. Когда добралась до места, было уже начало четвертого.

Я вошла в больничную палату, где лежит моя мама, и остолбенела: наша бабушка находилась под капельницей — ей делали переливание крови. Медики начали эту процедуру примерно за 30 минут до моего приезда. Так мне сказал молоденький медбрат Стёпа.

Ещё утром Иван Васильевич во время обхода справился у мамы о моём приезде и сообщил, что сегодня ей перельют донорскую кровь.

Наша бабушка спросила его тогда:

— А что вы будете дожидаться приезда моей дочери?

— Нет, конечно, мы начнем без неё, - был ответ.

Расспросы о том, приеду я навещать свою больную или нет, различные упрёки и выговоры в мой адрес и в адрес моей мамы, похоже, прочно вошли в распорядок дня нашего доктора и узаконились там. Без всего этого ему, видимо, никак не удавалось начать свой рабочий день. Зато для меня очевидным было другое: я уже настолько раздражала этого человека, что ему требовалось какое-то время на подготовку к моему появлению в отделении.

Капельница с жутким густо-красным содержимым в прозрачном пластиковом мешочке, распластанная на больничной койке маленькая худенькая фигурка нашей бабушки — за что врачи прозвали её    Дюймовочкой, — лежавшей покорно и безропотно. Зрелище, честно говоря, не для слабонервных. У меня едва не подкосились ноги от увиденного.

Теперь я понимаю, почему с завидной легкостью предала розовую мечту раннего детства и не стала врачом. Прихлынувшая волна жалости затопила моё сердце. Стань я доктором, пожалуй, страдала бы вместе со своими пациентами, терпя их муки, как свои, реально переживала бы их боль, умирала бы вместе с ними, что едва ли принесло бы им облегчение. Или сделалась бы такой же черствой, бесчувственной и жесткой до жестокости, как Иван Васильевич.

Медбрат Стёпа деловито суетился вокруг мамы и её капельницы, изредка бросая несмелые взгляды в мою сторону. Я и прежде встречала его, но не обращала особого внимания на него, как, впрочем, и на всех остальных, с кем мне доводилось сталкиваться в хирургическом отделении.

Но в этот раз внутри меня что-то изменилось, настроение заметно улучшилось, пробудив любопытство к тому, что творилось вокруг. Надежда и благодарность Богу оживили своим присутствием моё израненное сердце. Не без интереса я начала воспринимать происходящее. Недаром сказано в книге Притч царя Соломона: «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание — как древо жизни!»
Я оживала, пробуждалась к жизни с каждой каплей крови, которая отделялась от темного содержимого пластикового мешочка и мерно стекала по трубочкам системы, наполняя силой измождённое недугом тело нашей больной.

Выполнив своё привычное занятие по уходу за мамой, я решила привести в порядок её грязную посуду. Для этого мне необходимо было, покинув палату, отправиться в так называемую клизменную, небольшую комнату с металлическими стеллажами и разного рода медицинскими приспособлениями и ведрами. Только там почему-то в исправности были и кран, и слив воды в умывальнике, который иногда забивался, захлебываясь, от небрежно смытого в его сточную трубу сора.

Если русский классик, живший в 19 веке, безошибочно определил две беды в России, то к уже упомянутым я добавила бы ещё вечно забитые умывальники в больничных палатах, которые можно встретить не только в больнице районного значения, но даже в лечебных заведениях рангом повыше.

Как это было ни досадно, но клизменная была занятой. Ещё бы! Обитатели всего отделения, которое раскинулось на два крыла больничного здания, или добрая их половина регулярно устраивала настоящее паломничество к её заветной двери, выкрашенной последний раз, наверное, в конце прошлого века. И я оказалась в числе прочих нечаянных паломников, жаждущих преклонения перед умывальником с фыркающим сердито краном.

На своё счастье, рядом с клизменной я заметила старую тонконогую кушетку, сиротливо стоявшую у стены. Пустующую к тому же. Я присела на неё в надежде дождаться своей очереди и немного отдохнуть. Немытая посуда горкой застыла в выжидательной позиции рядом. Недалеко от меня было приоткрыто большое окно. Свежий прохладный ветер нежно теребил ажурную занавеску, наполняя собою свободное пространство широкого бесконечного коридора. Прислонившись спиной к стене, я закрыла от удовольствия глаза, получая настоящий релакс, и так просидела в приятном расслабляющем состоянии несколько минут.
Но вот мои глаза открылись, и их взору предстал Иван Васильевич, грядущий спешно по коридору, как всегда, в заботах и хлопотах исполняющий свои врачебные обязанности.

Он находился на значительном расстоянии от меня, поэтому черты его лица я с трудом различала, а вот силуэт его коренастой фигуры просматривался четко.
Незадолго до этого, надо сказать, мне случилось заметить, как он, выбежав из ординаторской, устремился куда-то по коридору в противоположную от меня сторону. Увидев его, я почувствовала, как в моём сердце зашевелилась злой и мерзкой гадиной моё эго, заговоренное прежде чтением Священного Писания и молитвой (утром я снова вспоминала лечащего врача в своих молитвах и просила Господа благословить этого человека и обратить его строптивое сердце к нам). Между тем моё эго незримой змеей, подняв свою отвратительную голову и зорко следя за моим обидчиком, злобно прошипело: «Иди, иди прочь от меня, и чтобы я тебя больше не видела!»

К счастью, я вовремя спохватилась. Не знаю каким образом, но мне удалось быстро придушить и тем самым укротить гадину, пригретую и вскормленную в дни ненависти. Я снова вернулась в прежнее умиротворенное состояние духа.
И вот теперь Иван Васильевич шёл в мою сторону. Его целью, как оказалось, был пост дежурной медсестры. Он подошёл к письменному столу, выполнявшему роль поста, склонился над ним, полистал какие-то журналы и бумаги. Я смотрела на него со своей кушетки, слегка наклонив голову набок. Признаюсь, это зрелище доставляло мне некоторое удовольствие. На расстоянии доктор казался таким маленьким, незначительным и беззащитным. Кажется, посади его на ладошку, прихлопни как муху другой — и останется от него только мокрое место. Мне даже смешно стало от этой моей фантазии.

«Ничего особенного в нем не нахожу. Изысканному глазу даже отдохнуть не на чем», — думала я про себя, глядя на склоненную над столом фигуру Ивана Васильевича. — Такой же, как все: две руки, две ноги, и голова с туловищем. Всё до банальщины просто и обыденно. А топорщится, словно он пуп земли. И чего ради?»
Некоторые медбратья в отделении и особенно врачи, сменив свои белые халаты советских времен, теперь носят большей частью униформу пастельного зеленого цвета. В этой одежде, сшитой качественно, но цветом явно не вышедшей, примелькавшись, все они напоминают мне зеленых человечков из старинных английских сказок. Однажды я поймала себя на мысли, что от этого зеленого цвета у меня непременно будет аллергия.

Между тем наш зелёный человечек, удовлетворив свой интерес, быстро скрылся из поля моего зрения. А жаль! Он был хорошим и очень интересным объектом для наблюдения — почему даже не знаю. Должно быть, доктор заметил меня и поэтому так быстро сбежал, скрывшись в пределах ординаторской.

Но вот заветная дверь клизменной, как легендарная Сим-Сим из «Тысячи и одной ночи», отворилась, и помещение было предоставлено в моё распоряжение. Через пять минут я уже вернулась в палату с чистой посудой и выслушивала впечатления мамы от ощущений, подаренных ей переливанием крови.

Мне представлялось верным никуда не спешить сегодня, а оставаться до конца этой непростой, но такой долгожданной процедуры подле нашей больной — вдруг ей понадобится помощь или еще что-нибудь, а рядом никого не окажется.

Я присела на краешек постели, тоскливо наблюдая, как чужая темно-красная кровь капля за каплей медленно стекала по прозрачным трубочкам системы с закрепленным пластырем острым наконечником в руке мамы. Мой скучающий взгляд не мог насладиться этим кровавым зрелищем и упорно искал, за что зацепиться. Скользнув по лицу и фигуре медбрата Степы, он надолго задержался на этом юноше. Странно, но прежде он не казался мне красавцем, а сейчас (наверное, я слишком долго исследовала его лицо, бедный паренек заметил это и смутился) я пришла к выводу, что мальчик, стоявший передо мной, был довольно хорош собой.

Мои наблюдения установили, что у Стёпы были очень трогательные голубые глаза, как у ребёнка, — круглые, широко открытые и лучистые. Их выражение казалось очень милым. Щеки юноши розовели нежным румянцем на круглом лице с мягкими, как у девушки, чертами. Волосы были русые, но так коротко острижены, что не угадать под его синей шапочкой прямые они или вьются. Статью Стёпа вышел несомненно: широкие плечи и тонкий юношеский стан угадывался без труда под его униформой свободного кроя. Её насыщенный синий цвет так шёл к его небесно-голубым глазам! Мне подумалось, что медбрат был нравом спокоен, покладист и добр — редкое сочетание качеств для молодого человека наших дней. Также я заметила, что парень был внимателен к пациентам и старателен в отношении своей работы.

Мне хотелось в простоте сердца воскликнуть: «Стёпа! Какой ты славный! У тебя непременно будут красивые дети!» Но, заметив его смущение, передумала: едва ли юному созданию его нежного возраста хватит душевных сил и ума снести восхищение зрелого эстета. В лице у парня, правда, есть один недостаток — это ранние морщины на лбу. Но их наличие придаёт его мальчишескому, почти детскому лицу хоть каплю взрослости.

Совсем неожиданно в дверном проёме палаты появился Иван Васильевич в мешковатой зелёной униформе. Возле нас всё суетился медбрат Стёпа, но вот он после очередного своего исчезновения встал за спиной врача, робко улыбаясь, как добрый ангел-хранитель.

Мне показалось, что «свет очей наших», Иван Васильевич, не очень спешил предстать пред наши светлые очи: по какой-то причине он замедлил, словно не решался переступить порог палаты.

Я, повернув голову в его сторону, наблюдала не без удовольствия его заминку и думала про себя: «Что? Мы медлим? С чего бы это?»

И вот доктор, как долгожданное солнце на рассвете озаряет собою скучавшие по нему в ночном мраке земные ландшафты, своим появлением заметно оживил больничную палату. Пожилые пациентки, все как одна, встрепенулись и своё внимание обратили на него — каждая со своей койки.  Только меня совершенно не радовал восход этого «светила»: его лучи не согревали своим теплом мою маленькую планету — мой внутренний мир, — скорее напротив, обжигали её и ранили.

Однако, подойдя к нам, Иван Васильевич поздоровался со мной первым.
«О! Это удивительно. Неужели этот человек смирился и по моей молитве?!» — недоумевала я в душе, ощутив некий восторг и трепет.

И всё-таки в его присутствии всё моё существо как-то неестественно сжалось и превратилось в один комок нервов, так мне была неприятна встреча с медиком, которого я избегала как могла в последнее время.

Тон, которым он проговорил своё приветствие, был спокойным и сдержанным. Да и сам доктор являл собой сплошную официальность, словно не было ни наших с ним препирательств, словесных перепалок, ни его кашля мне в лицо вместо приветственного слова. Я ответила ему в тон, придав своему голосу как можно больше холодности и стальных ноток (пусть режут его слух, он всё равно бесчувственный как полено), чтобы дать понять, что ему не рады.

И всё же в эти минуты в моё сердце несмело закралась надежда, что человек, о котором я молилась столько дней, наконец снизошёл к нам. На этот раз Иван Васильевич показался мне, несмотря ни на что, беззлобным и миролюбиво настроенным. Про себя я порадовалась потеплению — призрачному и существовавшему только в моих представлениях — в наших вынужденных отношениях. Только радость эта прожила не дольше минуты: слишком глубокими оказались раны моего сердца, причиненные несправедливостью и вызывающим поведением лечащего врача. Я готова была простить ему всё, но забыть – это было выше моих сил.

Расспросив участливо маму о её самочувствии и отдав медбрату Стёпе некоторые распоряжения, Иван Васильевич удалился, и больше я его не видела в этот день. С его уходом с моих плеч словно гора свалилась, даже дышать стало легче.
Я просидела у постели нашей больной ещё около получаса, дождалась, когда Стёпа, отключив систему, свернул её и вынес из палаты стойку с опустевшим кровавым мешочком и болтавшимися длинными трубочками.

Коротко переговорив с мамой на прощание, я собралась и уехала домой, в город.
Мы с ней были очень рады тому, что наконец осуществилось наше заветное желание. Но вместе с тем нас начало одолевать мучительное чувство тревоги иного свойства: как полученная донорская кровь поведёт себя в измождённом болезнью мамином организме, сможет ли он адаптировать полученное без проблем и последствий?
Мы договорились снова молиться Богу: мама — в больнице, лёжа на одре болезни, а я — дома, стоя на коленях, прося милости и исцеления для нашей больной.

Каждый вечер я благодарила Создателя за прожитый день и всё то, что мы имели в течение него. Но сегодня, стоя поздним вечером на балконе и глядя на ночное небо, раскинувшееся словно чёрный бархатный полог над затихшим сонным миром с мерцающими в вышине звёздами, напоминавшими яркие бриллиантовые осколки, мне было вдвойне приятно благодарить Бога за помощь, пришедшую вовремя, и за благословения, которые наполняют душу покоем и верой в благополучный исход».





Глава одиннадцатая


Эти летние дожди,
Эти радуги и тучи,
Мне от них как будто лучше,
Будто что-то впереди…
Кирсанов С.И.



«6 июля 2005 г.
Что творилось на улице сегодня с утра – просто не поддается описанию! Такое увидишь разве что один раз в пять лет! Незабываемое, потрясающее зрелище!
Ливень лил как из ведра на протяжении нескольких часов, что случается нечасто в наших, большей частью засушливых летом, широтах. Сильный порывистый ветер разрывал на пряди небесные потоки и, перекрещивая их между собой, заплетал в хрустальные косы. Деревья с всклокоченными и потемневшими от влаги густыми кронами гнулись к земле и жалобно стонали. По асфальту перед нашим домом разлилась огромной лужей мутная дождевая вода, которая все время прибывала.

Глядя на этот безразмерный водостой, я вспомнила, как когда-то, будучи ребенком — довольно подвижным и легким на подъем, — вместе с соседскими детьми бегала по такому же босыми ногами, словно по ручью. Сколько было ребяческой радости в этом дружном шествии туда и обратно в сопровождении теплых разлетавшихся во все стороны брызг! Мокрые с головы до ног, мы не боялись ни дождя, ни ветра, ни простуд, ни того, что родители могли заругать за подобное развлечение.

Наблюдая грозные проявления непогоды, я невольно вспомнила одно поверье, ходившее много лет тому назад среди моих сверстников. Оно гласило: если идет дождь – значит, умер кто-то из людей; если же дождь случился сильный – то умерший был добрым человеком, и природа горькими слезами, падающими с небес, оплакивает его уход. В детские годы я наивно верила в эту примету и разделяла, как могла по-детски, горечь воображаемой потери вместе с матушкой-природой.
Но теперь я взрослый по годам человек и смотрю на мир другими глазами, поэтому мысленно прогнала прочь вспомнившееся пустое суеверие. И в самом деле, что за глупость! В Англии давно бы уже никого не осталось в живых, настолько часто там идут дожди.

Я постояла пару минут под навесом ступенчатого крыльца нашего подъезда, оценивая непростую ситуацию. Обреченно вздохнув – идти на работу все-таки придется, — раскрыла зонтик и отдалась на милость стихии.

С горем пополам добралась до университета, где пришлось обсыхать не один час — зонт мало помог. Он был не в силах защитить меня от косых дождевых струй, направление и силу которых ветер варьировал с диким коварством.
Через час непогода утихла, но к обеду небо снова рассердилось, помрачнело и затянулось тяжелыми серыми тучами. К моей невыразимой радости, оно поскупилось на слезы и не проронило ни единой до самого вечера.

Дорога в больницу уже не казалась такой долгой, как прежде. Время пролетело быстро. Я едва успела задремать в пригородной маршрутке, как уже необходимо было выходить на нужной мне остановке.

Я взглянула на свои наручные часы. Шел четвертый час. На сердце у меня сегодня было только одно желание: не попадаться на глаза лечащему врачу мамы. Он так измотал мою душу своим дурным поведением и плохим отношением к нам, что мне просто хотелось получить маленький отпуск от его невыносимой персоны.
Обычно Иван Васильевич в это время мотался, как заведённый, по отделению, и я намеревалась незаметно прошмыгнуть мышкой в палату к маме и там спокойно отсидеться до его ухода.  Официально рабочий день доктора, как мне сказали, оканчивался в 15:30, и его завершение, судя по всему, должно было случиться с минуты на минуту.

«Возможно, пока дойду с большака до больницы — пока поднимусь наверх — время окончания рабочего дня доктора наступит по-любому, и мы не встретимся с ним вообще», — думала я, выходя из маршрутки.

Как бы там ни было, я не рассчитывала на встречу с Иваном Васильевичем, теша себя надеждой на то, что последний мог спокойно отправиться восвояси до моего прихода.
В маленьком холле хирургического отделения было безлюдно и привольно. Подобное запустение мне всегда нравилось. Присев на кушетку у стены, я принялась не спеша переобуваться в сменную обувь, которая всегда имелась у меня с собой для посещения больницы. 

Можно с уверенностью сказать, что я потеряла бдительность и непростительно расслабилась и душой, и телом, когда в самый неподходящий момент явился мой противник, стремительно летящий куда-то, как метеор. Я мысленно пожелала ему с такой же скоростью, с какой он появился, скрыться с моих глаз. К этому дню мы уже научились игнорировать друг друга, причём взаимно, и, кажется, что-то менять в наших отношениях не собирались. Вчерашний день был лишь маленьким исключением из принятых нами негласно правил.

С деланным равнодушным видом я продолжала выполнять свой обычный обряд смены обуви, не обращая никакого внимания на появление в холле доктора, словно его не было передо мной. Я ожидала, что он пробежит мимо и не затронет меня. Однако внезапно Иван Васильевич приостановил своё стремительное движение, задержавшись у входных дверей отделения, и принялся ставить большой кожаный дипломат и какие-то пакеты, что были у него в руках, неторопливо и аккуратно рядком на другую кушетку, стоявшую у окна.

Я изучающе посмотрела на его широкую спину и подумала не без опаски: «И что это значит? Мне сейчас зададут взбучку?»

Потом самодовольно сказала себе: «Да нет! Он не посмеет», — решив, что доктор всё же был человеком робкого десятка. Но как это было самонадеянно с моей стороны! Как я ошибалась на его счет!

В холле, где нам довелось столкнуться, находилась ещё женщина — та, что я видела двумя днями раньше мило беседующей с врачом в коридоре. В этот раз я не заметила её появления. Возрастная пациентка в том же синем халате стояла ближе к Ивану Васильевичу и выглядывала в окно, видимо, поджидая кого-то.

Устроив наконец свою поклажу на кушетке, доктор развернулся в полуоборот и начал что-то говорить вполголоса. Его лицо скорее было обращено к той женщине у окна, чем ко мне, поэтому его первые фразы ушли в её сторону. Искренне полагая, что его собеседницей являлась именно она, я не посчитала нужным прислушиваться к чужому разговору. К тому же мне было на руку под шумок их беседы втихомолку покинуть холл и пройти в палату к своей больной, обойдясь без приветствий и необходимости разговаривать с тем, с кем общаться была не настроена.

Иван Васильевич продолжал еле слышно говорить, всё так же стоя в полуоборот ко мне. Вдруг я услышала из его уст нечто, едва уловив смысл сказанного: как будто это касалось нашей бабушки, поездки в областную больницу и прохождения ею гастроскопии. Слова доктора, произнесённые по-прежнему негромким голосом, невольно привлекли моё внимание. При этом говоривший смотрел куда угодно, только не на меня.
— Вы с кем разговариваете? — произнесла я усвоенным с ним стальным тоном, не выдержав странной неопределённости ситуации (зато её комичность мне вспоминалась долго, и без смеха я не могла думать о ней).

На меня наконец соизволили взглянуть. Женщина в синем халате между тем бесследно исчезла, словно растворилась в воздухе. 

Я никогда прежде не видела Ивана Васильевича в какой-либо другой одежде, кроме зеленой униформы пастельного оттенка, иногда дополненной накинутым поверх белым медицинским халатом. Теперь же он явился предо мной в своём новом обличии.
Я окинула быстрым взглядом непривычный наряд доктора и озадачилась: стоявший передо мной человек был одет в футболку моего нелюбимого коричневого цвета с вышитыми красной нитью латинскими буквами на груди и брюки тёмного болотного оттенка. Этот наряд показался мне более чем нелепым: сочетание футболки с короткими рукавами и классических брюк с наглаженными стрелками — умереть со смеху и не встать. Наверное, это было последним писком в мужской сельской моде текущего года. Цветовая гамма вещей, бывших на Иване Васильевиче, понравилась мне ещё меньше и насторожила; смутные догадки начали одолевать меня: где-то я уже видела такое неприятное сочетание нелюбимых мной цветов. Но вспоминать, где и когда это случилось, у меня не было ни времени, ни возможности.

Моя голова на удивление была занята совершенно другим.

«Бог мой! Кто сказал этому сельскому эскулапу, что это красиво? Сочетание коричневого и болотного тонов?» — мысли стремительно проносились у меня в голове. — «Ему совершенно не идет одежда такого цвета. Куда лучше ему подошел бы стальной или светло-серый оттенок, который отлично сочетается бы с цветом его глаз, что сделало бы его скромную внешность более выразительной и яркой».

Зато тёмные тона нового одеяния Ивана Васильевича удачно подчеркивали мужественность и силу его хорошо сложенного тела.

«А физические данные у нас ничего! Кто бы мог подумать! Есть на что посмотреть и что показать!» — глупые мысли суетливыми стайками, безудержно сменяя друг друга, пронеслись в моем сознании в мгновение ока. Как истинный эстет я никогда не отказывала себе в возможности полюбоваться хорошо сложенными людскими телами, будь то мужские или женские.

Но вопрос был задан, и на него незамедлительно последовал ответ.

Доктор встрепенулся орлом и громко выпалил:

— С вами!

Эти слова были произнесены таким тоном, как если бы Иван Васильевич закричал мне в лицо: «Ну что?! Попалась?»

«Конечно, попалась», — не без досады подумала я, наблюдая, как доктор от удовольствия потирал руки, словно кулачный боец перед началом боя.

Увы, проскочить в палату незаметно у меня не получилось, и вот теперь мы стояли в холле напротив друг друга, словно противники на ринге. В душе в тот момент я лелеяла  только одно желание: пусть мне не удалось избежать встречи с моим неприятелем, но во что бы то ни стало мне необходимо придумать, как отделаться от него и избежать очередной перепалки.

Как ни странно, но у меня не нашлось сегодня никакого желания и никаких сил ни разговаривать, ни ругаться с Иваном Васильевичем. Поэтому я начала юлить и тормозить наш разговор, как только могла.

— Со мной? — удивилась я вслух манере моего собеседника заводить разговор. Так со мной еще никто в жизни не начинал бесед.

И вот доктор, заложив большие пальцы рук, сильных и мускулистых, за кожаный ремень своих брюк, резким движением расправил широкие плечи, выпрямился во весь рост, словно хотел этим явить и утвердить своё мужское достоинство. Гордо приподняв голову, устремив на меня пронзительный ледяной взгляд сверху вниз, он предстал передо мной во всей своей красе.

«А вот этого не надо было делать!» — запротестовала я в душе.

Все мои внутренние силы, протрубив тревогу, напряглись и заняли свои боевые позиции. Нельзя устраивать подобную демонстрацию силы и мужского превосходства перед женщиной, которую вы сделали своим противником. Отдавая должное вашей привлекательной внешности и другим незаурядным качествам вашей натуры в мирное время, она никогда не признает их достойными в момент, когда находится в состоянии войны с вами.

Но не успела я закончить свою короткую фразу, как на мою голову посыпались безапелляционные требования доктора везти нашу больную в областную больницу проходить пресловутую гастроскопию.

«Какой быстрый! Ничего страшного! Мы ждали, когда вы кровь дадите. Подождёте и вы, злосчастные солдафоны от медицины, — говорила я про себя. — Человеку нужно время, чтобы в себя прийти хоть немного и восстановить прежние навыки».

Вслух же я говорила совершенно другое, натянуто и размеренно. О, как мне не хотелось поддерживать этот разговор! Но меня, что   называется, припёрли к стенке, и отвертеться было невозможно. Я приводила всевозможные доводы и причины, стараясь объяснить, что для меня устроить прохождение гастроскопии в областной больнице нашей больной — дело непростое: и с работы надо отпрашиваться, и насчет машины придётся договариваться пока неизвестно с кем.

Мои слова совершенно не устроили Ивана Васильевича. Мой собеседник в нетерпении, резко запрокинув голову, закатил глаза, после чего воззрился на меня колючим, безжалостным взглядом с ехидным прищуром и принялся, не стесняясь, разносить сказанное мной в пух и прах. Его голос звучал теперь подобно иерихонской трубе, громогласно на весь холл:

— Вот у вас одни проблемы и проблемы! Одни только бесконечные проблемы!

«Боже мой! Что я слышу? Кто дал право этому человеку судить о том, о чём у него понятия нет и быть не может?! Да кто он такой? Как он смеет так разговаривать со мной?» — возмущалась я про себя.

Мне порядком надоели и доктор и совершенно ненужный, бессмысленный разговор с ним, который обещал снова перерасти во взаимные препирательства, или ещё хуже, в новый конфликт. Этого я не могла позволить ни себе, ни лечащему врачу.

— Если у вас нет проблем и всё в порядке, то я за вас очень рада, — холодно и чётко отрезала я.

Этим высказыванием я поставила точку в нашей незадавшейся беседе. К тому времени я уже успела благополучно переобуться, спрятать свои ботинки в пакет и начать беспрепятственное, почти победное шествие в палату к матери с гордо поднятой головой. Меня нисколько не заботила реакция Ивана Васильевича на мой внезапный уход. Бедному доктору ничего не оставалось, как кричать мне вдогонку свой жалкий упрёк:
— У нас с вами никак не получается конструктивного диалога!

В душе я торжествовала, а на моём лице сияла довольная улыбка, потому что мне удалось проделать с моим недругом нечто замечательное и определённо приводящее в чувства, следуя совету из книги Притч: «Не отвечай глупому по глупости его, чтоб и тебе не сделаться подобным ему; но отвечай глупому по глупости его, чтобы он не стал мудрецом в глазах своих».

Думаю, Иван Васильевич получил хороший урок, но не уверена, что он вынес хоть что-нибудь полезное для себя.

Удаляясь быстрым шагом от стоявшего в растерянности посреди холла доктора, я про себя подумала: «Не получается диалога? Скажите, пожалуйста! Кто же вам виноват, хороший мой?»

В этот день я могла смело и без опаски наслаждаться обществом мамы и её соседок по палате. Увидев наши беззлобность и терпение, они изменили своё отношение к нам обеим. Теперь мы могли свободно общаться с этими женщинами, что-то обсуждать вместе, шутить и при этом смеяться. А мне не надо было больше, хотя бы сегодня, волноваться и напрягаться по поводу неожиданного появления моего притеснителя и строгого судьи.

Зато теперь перед нами стояла неразрешённая задача — процедура гастроскопии. И не где-нибудь, а в областной больнице. Это лечебное учреждение находилось для нас так далеко, будто на другом конце света.  Нам пришлось изрядно поломать головы над этой проблемой, стараясь что-нибудь придумать для её решения. Мы выбрали следующую пятницу, которая была уже не за горами. Именно тогда я планировала отвезти нашу бабушку в областную больницу, чтобы там она прошла гастроскопию, как того требовал Иван Васильевич. Правда, мне ещё придётся отпрашиваться у шефа, чего последний не очень приветствует, и необходимо созвониться по мобильному с братом во Христе Колей Ш. К счастью, я предусмотрительно записала многозначный номер его телефона в ежедневник после последнего посещения молитвенного дома: кто-то из верующих дал его мне.

Я возвращалась домой, погружённая в размышления о незабвенном докторе. Куда без него? Ни дня, ни минуты без упоминаний о нём,  и размышлений по поводу его вздорной персоны и выходок. Бесконечные мысленные споры и диалоги с ним. Он заполнил собой всё: мои мысли, мои чувства, мои чаяния и надежды. 
У меня изначально сложилось впечатление, что Иван Васильевич всё время хотел выставить себя значимой персоной, компетентным профессионалом, дипломированным специалистом в своей области и сознанием своего превосходства подавить, унизить меня, подчинить своей воле. Но всё это почему-то подавалось им под таким причудливым соусом, что вместо желаемого им я видела только то, что было на самом деле.

С некоторых пор моему пытливому взору всякий раз представал в его лице самый обыкновенный человек из плоти и крови, с его плюсами  и минусами, временами доводивший меня до отчаяния, временами дразнивший, временами зливший — человек, который, кажется, с первой минуты нашего знакомства возжелал, чтобы его отличали среди прочих и ни в коем случае не оставались к нему равнодушными.

Иногда мне думается, что совершенно неважно, кто мы по профессии, кем и где работаем. Главное — то, какими мы являемся людьми, чем живёт и дышит наше человеческое естество, что наполняет его внутреннее содержание, в чём его суть и что мы несём себе подобным. А всё остальное, что касается выбора профессии и поприща, — это лишь поле нашей деятельности, где мы можем проявить свои таланты и способности.

Я знаю одного далеко не молодого мужчину: он работает дворником и прибирает двор перед административным зданием университета.  Этот человек честно и добросовестно выполняет свою работу. Людей низкого звания и скромного достатка в этом мире не жалуют особо и относятся к ним обычно с пренебрежением. Но этот пожилой человек сумел завоевать всеобщую признательность и уважение. Для каждого сотрудника вуза у него находится доброе слово, и встреча с ним ранним утром перед работой доставляет многим маленькую радость — светлую и добрую, от непринужденного общения.

Ничем подобным с самого начала нашего знакомства Иван Васильевич скорее не мог меня одарить. Я видела от него только какие-то срочные задания в приказном порядке, непонятную подковерную возню, противостояние и препирательства, потом вызывающую несдержанность и вздорность, наконец, открытую вражду».