2156 Глава первая

Глава 1

Я открываю глаза и сквозь слипшиеся ресницы вижу склонившееся надо мной лицо мамы.

Мама раскачивается, как тонкий цветок на ветру, лицо её расплывается, словно я плаваю в море с открытыми глазами.

— Просыпайся, лисёнок, — шепчет мама и касается моего лба своими тёплыми губами.

Мама так безупречно красива, что на неё так же больно смотреть, как на солнце, а когда мама сама смотрит на солнце, глаза её становятся прозрачными.

И я вижу всё, что у мамы в мыслях.

Там всегда только мёд и пчёлы.

Мёд разливается вокруг горошины зрачка, коричневые крапинки вокруг — дикие пчёлы.

Сколько я себя помню, мама всегда выглядела так, как сейчас.

С прозрачной, белой кожей, усыпанной золотом веснушек, с рыжими волосами, собранными в тугой хвост или заплетёнными в толстую косу, с тонкими пальцами, обрамлёнными розовыми короткими ногтями.

— Просыпайся, лисёнок, — повторяет мама и легко поднимается с кровати, раскидывает руки в стороны и кружится, как разноцветная весёлая юла.

— День чудесный, — говорит она каждый день одно и то же и убегает готовить завтрак.

Я, кряхтя, выбираюсь из-под одеяла. Мне-то этот день вовсе не кажется чудесным, как и тот, что был вчера, и десять, и сто дней назад.

Мне вообще мало что кажется чудесным.

Особенно отражение в зеркале по утрам.

Я чищу зубы маленькой электрической щёткой, которая жужжит, как летний шмель, и не даёт мне уплыть в недосмотренный сон.

Я знаю, что мне снилось что-то прекрасное, но что — не помню.

Так всегда.

Мне кажется, что вот-вот я схвачу ускользающий сон за золотистую нить и раскручу клубок воспоминаний, но нет, снова ничего, только жестокая пульсирующая боль от попытки пробиться за железный щит памяти.

Морщась, иду на кухню за манящим запахом кофе, сажусь на стул: одна нога прячется под бёдра, вторая, согнутая в колене, устраивается на краешке стула, а на её колено опускается моя измученная голова.

— Снова пыталась вспомнить? — хмурится мама и гладит меня тёплой рукой по макушке.

Ладонь такая нежная, вытягивает боль, и я тянусь за ней, словно котёнок за лаской.

— Зачем ты мучаешь себя, Ива? — качает головой мама.

— Просто мне очень хочется вспомнить, мам. Почему никто не помнит свои сны? Вот ты помнишь хотя бы один? Расскажи.

— Может быть, это был не сон, может быть, я просто придумала себе это воспоминание и это было так давно, что я сама поверила в это? — смеётся мама, но садится рядом и, поглаживая меня по лицу длинными пальцами, начинает рассказывать.

— Мне снилось, что я танцевала в огромном и светлом зале. Стены его были зеркальными, а окна такими большими, что мне казалось, что я лечу в пространстве и не касаюсь ногами пола в лучах света, где каждая пылинка казалась мне крошечной звездой. Я кружилась и кружилась, взлетала и взлетала так долго, что закончилось всё время планеты, а я всё ещё не могла остановиться.

А потом я услышала, как оглушительно громко хлопнула дверь, и упала.

Обернулась к двери и увидела…

Тут красивое мамино лицо ломает гримаса страха, и она хватается за горло.

— Ох, Ива, сколько раз я просила тебя не напоминать мне, — тихо говорит мама, встаёт и продолжает жарить кружевные блинчики, тонкие и невесомые, тающие на языке, словно зефир.

Мама щебечет, как крошечная взволнованная птичка, обо всём на свете так быстро, что я не понимаю ни слова.

Заходит отец, и мама замолкает.

Отец велик и грозен.

На правой, неподвижной стороне лица протянулся кривой овраг старого шрама.

От подбородка, пересекая всю щёку, мёртвый глаз, лоб и до самых волос цвета серой ноябрьской ночи.

Он садится за стол и смотрит на меня слепым своим глазом.

Иногда мне кажется, что им он видит гораздо больше, чем зрячим.

Я стараюсь сжаться в ещё более мелкий комочек, слиться с деревянными стенами кухни и молчу.

— Я получил твой рейтинг, Ива, — говорит отец, когда мама ставит перед нами тарелку с блинчиками. — Результаты плохие.

Я поднимаю голову. Вот и началось.

— Я делаю все задания, пап.

— Но результаты от этого лучше не становятся.

— Потому что мне не нравится то, что я изучаю.

Отец медленно откладывает вилку. Я знаю этот жест. Сейчас он будет объяснять мне, как устроен мир и почему я ничего в нём не понимаю.

— Мы уже обсуждали это, Ива.

— Нет, пап. Ты сообщил мне, что я буду учиться на факультете управления. Ты не спрашивал, чего хочу я.

— Я знаю тебя лучше, чем ты сама себя знаешь.

Конечно. Разве могло быть иначе?

— У тебя есть способности к управлению. Ты замечаешь детали, видишь связи между событиями, умеешь просчитывать последствия. Ты могла бы развить эти качества, но вместо этого отказываешься даже попробовать.

Я опускаю глаза в тарелку.

— Я хочу учиться на художественном факультете.

— Ты никогда всерьёз не занималась искусством.

— Потому что ты никогда не разрешал мне попробовать!

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Отец смотрит на меня своим неподвижным лицом. Я тут же жалею, что открыла рот.

— Возможно, ты просто боишься ответственности, Ива. Управление требует усилий, дисциплины и способности думать не только о себе. Тебе кажется, что на другом факультете будет легче, потому что там не придётся сталкиваться с собственными недостатками.

Я хочу возразить, но понимаю, что это бесполезно. Отец всегда найдёт объяснение моим поступкам, и оно всегда будет правильным. По крайней мере, в его глазах.

— Конечно, папа, ты лучше знаешь, что мне нужно. Ты вообще всегда лучше знаешь.

Я произношу это ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мама стоит у плиты. Она почти не двигается. Смотрит куда-то перед собой, не моргает, словно даже не дышит.

— Мам!

Она не отвечает.

— Мам, ты меня слышишь?

Ничего.

Я уже собираюсь встать, когда мама вдруг вздрагивает, будто просыпается, и оборачивается к нам.

— Что вы так серьёзно сидите? Блинчики остывают!

Она приносит свежую тарелку и ставит её передо мной. Я смотрю на мамины руки, на тонкие пальцы, на розовые короткие ногти и пытаюсь убедить себя, что всё в порядке.

— Ива, — возвращает меня к разговору отец. — Ты должна подготовить проект.

Я вздыхаю. Точно. Ещё и проект.

— Я помню.

— Надеюсь. До срока осталось два с половиной дня.

— Я не знаю, как его сделать.

— Для этого он и нужен. Чтобы ты научилась думать самостоятельно.

Я стискиваю зубы.

Проект называется «Выживание Города». По заданию я должна представить себя правителем в то время, когда произошла последняя война, а за ней пришла пандемия, и составить конкретный план действий, который позволил бы сохранить население и не допустить регресса экономики, технологий и науки.

Звучит просто. Особенно если не учитывать, что я не знаю, что именно тогда произошло.

— Как я могу составить план, если не знаю причин? — спрашиваю я. — Что вызвало войну? Кто с кем воевал? Как началась пандемия? Почему люди потеряли память о предыдущем мире? Как я должна всё это учитывать, если у меня нет исходных данных?

Отец смотрит на меня пристально, и я снова чувствую себя маленькой девочкой, которая не выучила урок.

— Я помогу тебе с информацией, — говорит он наконец. — Но сам проект ты должна сделать самостоятельно. Я не собираюсь выполнять твою работу за тебя.

— Конечно, папа.

Он снова берёт вилку.

Я смотрю на блинчики, которые мама приготовила для меня с такой любовью, и чувствую, как внутри поднимается знакомое раздражение.

Я не хочу управлять Городом. Не хочу просчитывать последствия, отвечать за чужие жизни и решать, кому что положено.

Я хочу рисовать.

Но проект нужно сдать через два с половиной дня, и теперь у меня есть ещё одна причина его не закончить.

;

Иду в свою комнату переодеваться и привычно вздрагиваю, когда из зеркала на меня мимолётно смотрит отражение.

— Лисёнок, — саркастично шепчу, рассматривая своё безобразное лицо.

Большой лоб, огромный нос, тонкие губы, рыбьи невыразительные глаза, русые волосы, свисающие безжизненной паклей.

Не заметить моей некрасивости может только слепец или мама.

Каждый раз, когда я спрашиваю у неё, как у таких красивых людей, как она и отец, могла родиться такая уродливая дочь, мама безумно сердится.

— Красивая внешность — это уже огромный подарок от мироздания, это фора на сто шагов вперёд, и я не понимаю, как можно быть настолько неблагодарной, чтобы отрицать свою красоту, — возмущается она.

— Может быть, это материнские чувства настолько ослепляют? — спрашиваю я зеркало.

Отражение кивает и криво улыбается.

Собираю рюкзак в институт: ручки, тетради, пара учебников, планшет.

Запрыгиваю в чёрные широкие джинсы, безразмерную майку, тёплую чёрную толстовку сверху и кеды с разноцветными шнурками.

Бегу к выходу, кричу: «Пока, мам!», прикладывая руку к сенсору возле двери, и уже не слышу, как бежит по коридору мама с пластиковой коробкой с обедом для меня.

На улице тепло и ярко светит солнце, хотя я всё равно постоянно мёрзну.

Натягиваю свою чёрную маску-респиратор на лицо, подкручиваю фильтр на отметку «Лесной воздух», накидываю капюшон и бегу к метро.

Город, в котором мы живём, невероятно красив.

Высокие башни небоскрёбов уходят вверх, в перистые и пушистые облака, и верхних этажей с земли разглядеть невозможно. Дороги ровные и гладкие, словно ленты, разбегаются в разные стороны. Только выбирай себе путь.

По ним пролетают электромобили и электробусы, блестят глянцевыми боками и огромными окнами.

Утро — время, когда все должны работать и учиться. Никто не сидит дома, каждый должен приносить пользу Городу.

Только пожилые люди спокойно прогуливаются по тротуарам, спеша в парки и скверы, чтобы увидеться со своими друзьями.

Каждый встреченный мной человек улыбается. Конечно, рта его не видно под маской, но глаза загораются тёплым светом, и голова склоняется в небольшом кивке: я тебя увидел, здравствуй.

Киваю всем в ответ, но это невозможное счастье не задевает моего сердца, так же как их улыбки не отражаются на моём лице.

До института ехать недолго, но я люблю ходить пешком и разглядывать Город.

И хотя кроме него я нигде не была, точно знаю, что нет места прекраснее и надёжнее.

Вдоль дорог тянутся бесконечной благоухающей полосой разноцветные магнолии, покрытые звёздами цветов: белых, розовых, голубых, жёлтых.

Магнолии обожает правитель, и Город для него выращивает всё новые и новые виды этих деревьев, культивируя разные цвета и формы цветов.

На последней выставке наши агрономы представили новое дерево с фиолетово-чёрными цветами, чьи лепестки мягкие, словно бархат, и пахнут так тонко, что почуять запах можно, только крепко сжав цветок за цветоложе.

Новые магнолии посадили на аллее в дворцовом парке, и весь Город с нетерпением ждёт, когда они зацветут.

Это должно случиться в день рождения правителя.

Весь Город соберётся на дворцовой площади в этот день веселиться, танцевать и праздновать целых три дня.

День рождения правителя отмечают девятнадцатого октября. Он же считается днём рождения Города. Никто не знает, почему эти даты совпадают, но так было всегда, сколько я себя помню.

В эти дни Город преображается. На улицах появляются гирлянды, площади украшают цветами, а на дворцовой площади устанавливают огромную сцену. Люди надевают лучшие наряды, и даже те, кто обычно не разговаривает друг с другом, приветствуют соседей и коллег, обмениваются подарками и желают друг другу счастья.

Три дня в году нам разрешено не работать и не учиться. Это единственные праздники в Городе.

Я слышала, как мама иногда рассказывает о каких-то других праздниках. О Новом годе, о Рождестве. Она произносит эти слова так, словно они что-то значат, словно за ними прячется целый мир, который она когда-то знала.

Но стоит мне попросить её рассказать подробнее, как мама замолкает. Задумывается, смотрит в пустоту, а потом моргает и спрашивает, о чём мы говорили.

Иногда мне кажется, что она сама не замечает, как теряет нить своих воспоминаний. Или замечает, но боится признаться даже себе.

На празднике девятнадцатого октября награждают самых выдающихся жителей Города. Учёных, инженеров, изобретателей, тех, кто придумал что-то полезное или сделал жизнь людей лучше.

Награды бывают разными. Кому-то разрешают работать в закрытых лабораториях и получать доступ к архивам, куда обычным жителям вход запрещён. Кто-то получает право самостоятельно выбирать направление исследований или собирать команду для нового проекта. Самым выдающимся предоставляют квартиры на верхних этажах небоскрёбов, где воздух чище, улицы тише, а из окон открывается вид на весь Город.

Есть и другие привилегии: увеличенная личная норма энергии, дополнительные часы свободного времени, возможность освободить членов семьи от некоторых обязательных общественных работ.

Разумеется, все эти привилегии предоставляются под контролем. Город не раздаёт ничего просто так.

Награждённые поднимаются на сцену, получают знаки отличия и благодарят правителя. Иногда они произносят речи, но чаще всего достаточно нескольких слов о том, как много для них значит возможность служить Городу.

Мой отец, Лукас, занимает должность главного заместителя правителя. Именно он вручает награды отличившимся жителям и объявляет их имена со сцены.

Самого правителя никто не видел уже много лет. По крайней мере, я не знаю ни одного человека, который мог бы сказать, что встречался с ним лично. Его портреты висят в общественных зданиях, его имя произносят на торжественных собраниях, его решения передают через отца и других высокопоставленных чиновников. Но самого его нет.

И всё же день его рождения отмечают с таким размахом, будто он лично выйдет к нам и поздравит каждого.

Никто не имеет права остаться дома во время праздника без уважительной причины. Впрочем, найти такую причину почти невозможно. Наша медицина настолько совершенна, а рободоктора настолько быстры, что способны вылечить практически любую болезнь за несколько минут. Сослаться на недомогание не получится: тебя просто отправят на лечение, а потом доставят на площадь.

Я бы многое отдала за возможность провести эти три дня дома. Не видеть толпу, не слышать музыку, не улыбаться людям, которые улыбаются мне в ответ, не чувствовать на себе сотни взглядов.

Но мне нельзя.

Я дочь Лукаса, главного заместителя правителя. На открытии праздника я должна стоять рядом с отцом и мамой на возвышении вместе с другими высокопоставленными чиновниками Города.

Отец говорит, что это честь. Что я должна понимать своё положение и вести себя соответственно.

Я понимаю. Просто не хочу.

Толпа пугает меня. Ещё сильнее пугает то, как люди смотрят на меня, когда я снимаю маску. Они пытаются скрыть свои взгляды, но я замечаю всё: короткие заминки, неловкие улыбки, удивлённо приподнятые брови. Иногда мне кажется, что я слышу их мысли, хотя знаю, что это невозможно.

Я представляю, как буду стоять рядом с отцом, а тысячи людей станут разглядывать моё лицо. Кто-то обязательно шепнёт соседу что-нибудь о моей внешности. Кто-то удивится, что у такого человека, как Лукас, родилась такая дочь.

Я ненавижу этот праздник ещё до того, как он наступил.

Смотрю на циферблат часов на ратуше и понимаю, что могу опоздать, если не потороплюсь, а это совсем ни к чему, потому что куратор в этом случае будет вынуждена связаться с отцом.

Я люблю отца, но предпочитаю делать это на безопасном расстоянии.

Ускоряюсь, почти бегу и с размаху врезаюсь во что-то большое и чёрное.

Утыкаюсь прямо носом в бронированную грудь высокого, крепкого парня да так сильно, что перед глазами появляются звёзды, а нос, кажется, свернулся влево.

Парень успевает схватить меня за плечи, чуть-чуть приподнять и поставить на ноги, всё ещё в опасной близости от своего каменного тела.

— С тобой всё в порядке? — спрашивает он, немного наклоняется ко мне и, о ужас, снимает с моего носа маску и внимательно рассматривает лицо.

Он так красив, что от неожиданности и обиды я начинаю плакать. Мне ужасно больно и обидно, что он уже увидел меня во всей моей «красоте», и я знаю, что будет дальше.

Он посмотрит на меня с отвращением.

Проходит несколько томительных секунд.

Он молчит, и я тихо шепчу сквозь слёзы:

— Всё нормально. Я жива, — отвратительно хлюпаю носом и вытираю его рукавом.

— Тогда почему ты плачешь?

— Просто от неожиданности, — вру я, отвожу его руку, натягиваю маску.

Стоим. Он всё ещё смотрит на меня с беспокойством, я ежусь под его взглядом и с удивлением понимаю, что в нём нет ни отвращения, ни неприязни.

— Проводить тебя? Куда ты там едешь? В школу, в институт?

— Нет, спасибо, — быстро и испуганно отвечаю я. Только разговоров о том, что Ива заявилась с парнем, мне не хватало. — Всё хорошо.

— Хорошо, — говорит он, но не отпускает мои плечи.

— Пусти, — хихикаю я, и он расслабляется, отпускает.

— Как тебя зовут?

— Ева, — почему-то опять вру я.

— А меня Адам. Запомни, Ева, запомни меня, — горячо говорит парень и легонько встряхивает меня за плечи.

Уходит.

А я, в недоумении постояв пару минут на тротуаре, несусь к метро. Теперь никаких походов пешком, я уже опоздала.

Влетаю в аудиторию, бурча на ходу: «Извините». Запястье на секунду сжимает синяя лента наказания. Сработал датчик моих часов.

У каждого человека в Городе с самого рождения есть такие часы.

В них вся его жизнь: награды и наказания, напоминания и приглашения на учёбу, работу, праздники и проверки здоровья.

За то, что я опоздала, мне полагается несколько часов общественных работ в институтском парке или библиотеке.

Отменить нельзя, перенести тоже.

Синяя лента на запястье не пропадёт до тех пор, пока наказание не будет выполнено.

Моя подруга Эйка поднимает рюкзак на лавке рядом с собой, показывая, что оставила место для меня.

— Что случилось в этот раз? — спрашивает она, показывая на тёмно-синюю ленту, обвивающую моё запястье.

Когда человек в первый раз получает наказание, на его запястье появляется тонкая светло-голубая лента. С каждым последующим наказанием цвет становится всё более насыщенным, пока не превращается в синий, дальше в фиолетовый, потом в чёрный.

Моя уже тёмно-синяя.

Я негодный член здорового общества.

Нет, я не злая и никому ничего плохого не делала, кроме себя.

Всё это: опоздания, неуважительные причины для пропуска уроков, слишком скудное общение со сверстниками, грубость родителям.

Когда лента становится чёрной, человека удаляют из общества.

Мне осталось не так много ошибок до этого момента.

— Ничего особенного, просто врезалась в парня по дороге, — шепчу я Эйке.

— Парень хотя бы был хорош? — улыбается она, а я покрываваюсь предательским румянцем.

— Невероятно.

— Кто он? Студент? Я его знаю? — шепчет Эйка мне в плечо, а я испуганно замираю, потому что вдруг понимаю, что не знаю, кто этот парень, и, возможно, мне нельзя было с ним разговаривать.

Эйка всё понимает по моему лицу, хватает меня за руку и тычет мне в лицо моё же запястье, перевязанное тёмно-синей лентой наказания.

— Ты не знаешь, кто он. Верно? Да ты вообще безумная, Ива? У тебя два шага до удаления!

Она так зла, что не видит ничего вокруг, не понимает, что кричит слишком громко и все пялятся на нас. Даже учитель внимательно смотрит на нас, приподняв очки.

— Ива, Эйка, на выход, — говорит он, и я вздыхаю.

Один шаг до удаления.