Жизнь взаймы глава вторая

Глава вторая. Часы моей матери

Я никогда не верил в то, что люди способны изменить свою жизнь с понедельника.
Обычно это происходит во вторник, после обеда, когда ты совершенно не готов к переменам и, как назло, на тебе старые брюки.
Однако со мной всё случилось в четверг.
Мы вернулись с моря накануне вечером, а утром я уже стоял перед дверью своей лаборатории.
На двери висела табличка:
«Профессор М. А. Левин. Лаборатория экспериментальной нейрофизиологии».
Я посмотрел на неё и вдруг подумал, что за сорок с лишним лет сумел сделать из собственной фамилии научное учреждение.
Это было приятно, но совершенно бесполезно.
Особенно по вечерам, когда не с кем было ужинать.
За дверью кто-то смеялся.
Я узнал голос Анны Сергеевны, нашего лаборанта, и почему-то обрадовался.
Живые человеческие голоса всегда действовали на меня успокаивающе. Особенно после смерти Веры.
Я вошёл.
— Доброе утро, господа!
Три головы повернулись ко мне.
Молодой аспирант Павел немедленно спрятал мобильный телефон.
Анна Сергеевна поправила халат.
А доктор Лазарев, мой заместитель, посмотрел на часы.
— Михаил Андреевич, вы же должны были вернуться только в понедельник!
— Я тоже так думал.
— Что-то случилось?
— Случилось.
Они насторожились.
— У меня появилась идея.
Лазарев облегчённо вздохнул.
— Слава богу! А я уж решил, что вы заболели.
— Это ещё неизвестно, — ответил я. — Некоторые идеи опаснее воспаления лёгких.

Лазарев был на двадцать лет моложе меня и обладал качеством, которое я всегда ценил в учёных больше таланта.
Он умел сомневаться.
Не в начальстве.
В результатах.
Его звали Виктор Петрович, но за глаза сотрудники называли его Виктором Неверующим.
Стоило кому-нибудь получить особенно красивые экспериментальные данные, как он немедленно обнаруживал неисправный датчик, неправильно выбранную контрольную группу или студента, перепутавшего пробирки.
Поэтому, когда я изложил ему свою гипотезу, он выслушал меня внимательно.
Потом спросил:
— Вы хотите вернуть старикам детское восприятие времени?
— Именно.
— Зачем?
— Чтобы продлить их жизнь.
— Простите, Михаил Андреевич, но одно из другого не следует.
— Пока не следует.
— И вы собираетесь доказать связь?
— Я собираюсь выяснить, существует ли она.
Он помолчал.
— А если существует?
— Тогда, Витя, мы с вами очень сильно пожалеем, что не родились на пятьдесят лет позже.
Он улыбнулся.
Я тоже.
В ту минуту мне казалось, что впереди нас ждут исключительно приятные открытия.
Как же мало человек знает о собственной судьбе.

Начали мы с самых обыкновенных часов.
И это обстоятельство до сих пор вызывает у меня горькую усмешку.
Для исследования времени мне понадобилось устройство, которое человечество изобрело несколько столетий назад.
Только теперь я понимаю, насколько самонадеянно мы называли часами прибор, измерявший не время, а равномерное движение стрелок.
Время — совсем другое.
Попробуйте провести пять минут возле операционной, в которой умирает ваш ребёнок.
А потом пять минут в объятиях любимой женщины.
И скажите мне, что это одна и та же величина.

У моей матери были настенные часы.
Немецкие.
С деревянным корпусом, медным маятником и тяжёлым, немного хриплым боем.
Каждые полчаса они издавали звук, похожий на кашель старого человека.
Мать купила их ещё до войны.
Отец ненавидел эти часы.
— Софья, — говорил он, — убери эту проклятую штуку! Она всю ночь кашляет!
Мать отвечала:
— Лёва, это часы. Они не могут кашлять.
— Тогда почему я не могу из-за них спать?!
— Потому что ты нервный.
Отец обижался.
А я любил их.
Особенно зимой.
Когда родители уходили на работу, я оставался с бабушкой, которая большую часть дня спала в кресле.
Тогда часы становились единственным живым существом в квартире.
Они тикали.
Разговаривали со мной.
Иногда я даже пытался подражать их дыханию.
И ждал.
Всегда чего-нибудь ждал.
Маму.
Папу.
Нового года.
Дня рождения.
Весны.
Первого снега.
Мне кажется, всё моё детство состояло из ожиданий.
Но удивительная вещь: вспоминая его теперь, я вижу, что ожидания занимали гораздо больше места, чем события, ради которых я ждал.
Новогодний праздник заканчивался за несколько часов.
А предшествовавший ему декабрь длился целую жизнь.

Часы сохранились.
После смерти матери я забрал их к себе.
Вера сперва возражала.
— Миша, они совершенно не подходят к нашей мебели.
— Это часы моей матери.
— Я понимаю. Но они ужасные!
— Вера...
— Хорошо, пусть висят.
Она выдержала паузу.
— Только не в спальне.
Мы повесили их в моём кабинете.
Там они провисели тридцать шесть лет.
После смерти Веры я перестал их заводить.
Мне казалось невыносимым слышать, как что-то продолжает отсчитывать секунды, когда человека уже нет.
А в тот четверг, вернувшись из лаборатории, я неожиданно подошёл к стене и завёл маятник.
Раздалось первое осторожное тиканье.
Потом второе.
Потом третье.
Комната словно ожила.
Я сел напротив.
И просидел так почти час.
Мне хотелось понять, что именно изменилось между тем мальчиком, который когда-то не мог дождаться родителей, и стариком, который теперь не успевал оглянуться, как наступала ночь.
Часы остались прежними.
Значит, изменился я.
Но что именно?

На следующий день мы начали первые исследования.
Я не стану утомлять тебя, Данечка, подробностями. Возможно, когда-нибудь ты прочитаешь мои научные статьи и поймёшь их лучше, чем я сам.
Скажу только, что в человеческом мозге существует множество механизмов, участвующих в ощущении длительности.
Одни связаны с вниманием.
Другие — с памятью.
Третьи — с эмоциональным состоянием.
Мы обнаружили, что для субъективного восприятия времени огромное значение имеет не само количество событий, а то, насколько полно сознание успевает их различить и сохранить.
Это было известно и раньше.
Но меня интересовал другой вопрос.
Что произойдёт, если увеличить эту способность многократно?
Станет ли человек просто ощущать день более длинным?
Или изменится что-то в его организме?
Вторая возможность выглядела фантастической.
Именно поэтому я не мог о ней забыть.

Первой согласилась участвовать в исследованиях Анна Сергеевна.
Ей было тридцать два года.
Она недавно развелась с мужем, воспитывала шестилетнюю дочь и обладала удивительной способностью одновременно работать с двумя приборами, разговаривать по телефону и помнить, что дома заканчивается молоко.
Однажды я спросил:
— Анечка, как вам удаётся всё успевать?
Она улыбнулась.
— Никак, Михаил Андреевич. Я просто научилась не показывать, что не успеваю.
Теперь она сидела перед экраном, на котором возникали световые импульсы.
Мы просили её нажимать кнопку каждый раз, когда она замечала определённое изменение.
Затем изменяли параметры стимуляции.
После первого сеанса Анна сняла электроды и удивлённо спросила:
— Уже всё?
— Да.
— Странно.
— Что странно?
— Мне показалось, что прошло минут сорок.
Я посмотрел на часы.
Прошло семь минут.
Лазарев заинтересованно поднял голову.
— Аня, вы уверены?
— Конечно.
Она пожала плечами.
— У меня такое ощущение, будто я очень долго сидела и о чём-то думала.
— О чём?
— О дочке.
Она улыбнулась.
— Представляла, как мы летом поедем к морю.
У меня почему-то сжалось сердце.
Море.
Ребёнок.
Ожидание.
Среда.
Всё возвращало меня к тому разговору с Даней.

К вечеру Анна сказала, что чувствует необыкновенную бодрость.
Обычно после рабочего дня она уставала настолько, что едва могла приготовить ужин.
Теперь же, по её словам, ей хотелось гулять.
— Представляете, Михаил Андреевич, — смеялась она, — я сегодня даже поиграла с дочкой в прятки!
— А обычно?
— Обычно говорю, что у мамы болит голова.
Она замолчала.
Потом добавила:
— Знаете, я вдруг заметила, какая она смешная.
— Кто?
— Дочка. Всё время что-то придумывает, рассказывает. Раньше я слушала вполуха. А сегодня сидела рядом почти час.
Она посмотрела на меня.
— Может, ваше устройство просто помогает человеку перестать спешить?
Я не ответил.
Потому что именно об этом думал весь день.

Вечером мне позвонила дочь.
— Папа, ты опять в лаборатории?
— Уже дома.
— Ел?
— Конечно.
— Что?
Я посмотрел на лежавшее передо мной яблоко.
— Яблоко.
— Папа!
— И ещё чай.
— Это не ужин!
Я улыбнулся.
Как же удивительно устроена жизнь.
Сначала мать требует, чтобы ты ел.
Потом жена.
Потом дочь.
А ты всю жизнь мечтаешь, чтобы тебя оставили в покое.
И лишь когда все наконец перестают тебя кормить, понимаешь, что это и было счастье.
— Хорошо, Леночка. Сейчас что-нибудь приготовлю.
— Даня хочет с тобой поговорить.
Я услышал шорох.
Потом знакомый голос:
— Дедушка!
— Да, мой хороший.
— Ты когда приедешь?
— В субботу.
— А сегодня какой день?
— Пятница.
Он задумался.
— Значит, завтра?
— Да.
— Ой, как хорошо!
Я улыбнулся.
— Почему?
— Потому что завтра совсем близко!
Он радостно засмеялся.
И вдруг спросил:
— Дедушка, ты уже придумал, как сделать время медленным?
У меня пересохло во рту.
— Почти, Данечка.
— Правда?!
— Правда.
— Тогда приезжай скорее. Я хочу попробовать.
Я рассмеялся.
— Сначала надо всё проверить.
— На ком?
— На взрослых.
— Почему?!
— Потому что взрослые должны иногда первыми делать глупости.
Он долго смеялся.
И я смеялся вместе с ним.

Ночью мне приснилась Вера.
Она стояла на кухне в своём старом синем халате.
На плите кипел чайник.
Я сидел за столом.
Мне было лет сорок.
У нас ещё не было внука.
Даже дочь была маленькой.
Вера что-то говорила.
Я не слышал слов.
Но знал, что она сердится.
Потом она вдруг подошла, положила руки мне на плечи и сказала совершенно отчётливо:
— Миша, ты опять пытаешься переделать жизнь.
— А что в этом плохого?
Она улыбнулась.
— Ничего.
Потом стала серьёзной.
— Только не забудь спросить у жизни, согласна ли она.
Я проснулся.
Часы в кабинете пробили четыре.
За окном шёл дождь.
И мне неожиданно захотелось заплакать.
Не от горя.
Не от одиночества.
А от того, что во сне Вера снова была живая.
И я, глупый старик, потратил отпущенные нам минуты на спор.

На следующей неделе мы получили результаты второго исследования.
Один из испытуемых утверждал, что пятнадцатиминутный сеанс продолжался почти два часа.
Другой вспоминал каждую подробность происходившего с такой точностью, какой мы никогда прежде не наблюдали.
Третий после процедуры неожиданно сообщил, что давно мучившая его хроническая боль стала значительно слабее.
Лазарев был настроен скептически.
— Михаил Андреевич, это может быть эффект ожидания.
— Может.
— Или изменение внимания.
— Возможно.
— Или действие нейромодуляции на болевые центры.
— Не исключено.
Он посмотрел на меня.
— Тогда почему вы улыбаетесь?
— Потому что вы перечислили три объяснения, и каждое из них стоит отдельного исследования.
Лазарев покачал головой.
— Вы неисправимый оптимист.
— Нет, Витя. Я старый человек, которому очень хочется ошибиться в пользу надежды.

Первое настоящее чудо произошло в конце октября.
В лабораторию пришла женщина по имени Мария Фёдоровна.
Ей было восемьдесят четыре года.
Она страдала тяжёлыми нарушениями сна, хронической болью и прогрессирующей потерей памяти.
Привела её внучка.
Маленькая, серьёзная девушка, лет двадцати пяти.
Она долго объясняла, как трудно стало жить с бабушкой.
Та путала дни недели.
Забывала имена.
Иногда ночью вставала и собиралась на работу, хотя сорок лет была на пенсии.
Мария Фёдоровна сидела рядом и молчала.
Я спросил её:
— А чего бы вам самой хотелось?
Она посмотрела на меня.
Подумала.
И неожиданно сказала:
— Увидеть мужа.
Внучка вздрогнула.
— Бабушка, дедушка умер двадцать лет назад.
Мария Фёдоровна кивнула.
— Знаю.
Потом посмотрела на меня.
— Я не сумасшедшая, доктор. Я понимаю, что его нет. Просто иногда мне кажется, что он совсем рядом. А вспомнить лицо не могу.
Она закрыла глаза.
— Голос помню. Руки помню. Даже как он кашлял, помню. А лицо исчезло.
И добавила почти шёпотом:
— Это очень страшно, доктор. Когда человек умер, а ты его ещё и забываешь.
Я долго молчал.
Потом сказал:
— Давайте попробуем вам помочь.

Сеанс продолжался двенадцать минут.
Мария Фёдоровна лежала неподвижно.
Мы осторожно изменяли параметры стимуляции, наблюдая за её состоянием.
На восьмой минуте по её лицу потекли слёзы.
Я уже хотел остановить процедуру.
Но женщина подняла руку.
Словно просила не мешать.
А потом улыбнулась.
Так улыбаются люди, которые неожиданно встретили кого-то бесконечно дорогого.
Когда мы сняли электроды, она долго не открывала глаза.
Наконец прошептала:
— Серёжа...
Внучка бросилась к ней.
— Бабушка!
Мария Фёдоровна посмотрела на девушку.
И заплакала.
— Я его вспомнила, Леночка.
— Кого?
— Деда твоего.
Она закрыла лицо руками.
— Господи, какой же он был красивый...
Потом засмеялась сквозь слёзы.
— А ведь все говорили, что ничего особенного. Нос большой, уши торчат. А для меня красивее никого не было.
Она смотрела куда-то мимо нас.
Туда, где мы ничего не видели.
— Он стоял у окна. Молодой. В своей клетчатой рубашке. И говорил, что мы обязательно поедем на море...
Женщина вдруг замолчала.
— Так и не поехали.
В кабинете стало тихо.
Внучка обняла её.
А я отвернулся к монитору.
Потому что почувствовал, как по лицу текут слёзы.

После процедуры Мария Фёдоровна впервые за несколько месяцев спокойно проспала всю ночь.
На следующий день она попросила внучку отвезти её к морю.
Не летом.
Не весной.
Немедленно.
— Бабушка, сейчас ноябрь!
— Ну и что?
— Холодно!
Мария Фёдоровна улыбнулась.
— Леночка, мне восемьдесят четыре года. Если я буду ждать хорошей погоды, могу вообще никуда не поехать.
Они уехали через три дня.
Потом внучка прислала фотографию.
Старая женщина сидела на пустынном пляже.
На коленях лежал тёплый плед.
Позади было серое море.
Она улыбалась.
Под фотографией внучка написала:
«Доктор, бабушка говорит, что впервые за много лет никуда не спешит. Спасибо вам».
Я поставил фотографию на стол рядом с фотографией Веры.
И подумал, что ради таких минут стоило заниматься наукой всю жизнь.

Но именно в тот день Лазарев принёс мне первые результаты повторного биологического обследования.
— Михаил Андреевич, посмотрите.
Я изучил таблицу.
Некоторые показатели Марии Фёдоровны изменились необычным образом.
Слишком быстро.
Слишком согласованно.
И не так, как мы ожидали.
— Перепроверьте, — сказал я.
— Уже дважды.
— Тогда проверьте третьим методом.
Лазарев помолчал.
— Вы понимаете, что это может означать?
Я понимал.
Но не хотел произносить вслух.
Потому что одно дело — помочь человеку вспомнить лицо умершего мужа.
И совсем другое — обнаружить, что вместе с памятью к нему, возможно, возвращается сама жизнь.
Я снова посмотрел на фотографию Марии Фёдоровны.
Она сидела у моря и улыбалась.
Впереди у неё, может быть, оставалось всего несколько месяцев.
А может быть...
Я отогнал мысль.
Слишком рано.
Нельзя делать выводы по одному случаю.
Но вечером, уходя из лаборатории, я поймал себя на том, что иду быстрее обычного.
Почти бегу.
Мне хотелось скорее прийти домой.
Завести часы.
Сесть за стол.
И попробовать представить, что ждёт нас впереди.

Дома меня встретила тишина.
Я включил свет.
Снял пальто.
Прошёл в кабинет.
Часы матери продолжали тикать.
Вера смотрела на меня с фотографии.
Я налил себе немного коньяка.
Поднял рюмку.
— Ну что, Верочка...
Помолчал.
— Кажется, я нашёл способ задержаться здесь подольше.
И мне вдруг показалось, что она сейчас ответит.
Как отвечала всегда, когда я начинал строить слишком грандиозные планы:
«Миша, только не забудь вынести мусор».
Я рассмеялся.
Потом выпил.
И неожиданно сказал вслух:
— Господи, как же я по тебе скучаю...
Часы пробили одиннадцать.
Я сидел перед фотографией жены и чувствовал себя почти счастливым.
Ведь если моя догадка подтвердится, у меня ещё будет время.
Много времени.
Я увижу, как вырастет Даня.
Как он впервые влюбится.
Как окончит университет.
Как женится.
Может быть, даже подержу на руках его ребёнка.
Мне представилась маленькая рука, протянутая ко мне из будущего.
Я улыбнулся.
И тогда впервые подумал о том, чтобы испытать метод на себе.
Мне казалось, я собираюсь совершить поступок во имя любви.
Теперь я знаю, что самые страшные человеческие ошибки часто начинаются именно с этого убеждения.
Я допил коньяк.
Погасил свет.
И лёг спать.
А часы продолжали идти.
Тик.
Так.
Тик.
Так.
Я ещё не знал, что когда-нибудь возненавижу этот звук.
И что наступит ночь, когда я буду готов отдать всё на свете, лишь бы заставить стрелки повернуть назад.
Не для себя.
Для мальчика, который всё ещё верил, что его дедушка может придумать что угодно.
Конец второй главы.

Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым