Crime and Punishment number two 17 глава

Глава семнадцатая

Утром меня сменил Разумихин.

Он принёс завтрак, поговорил с лекарем в передней и велел мне идти спать.

Порфирий лежал с закрытыми глазами. Когда я поднялся, он посмотрел на меня.

— До вечера?

— Да.

Он кивнул.

Я вышел, чувствуя странное облегчение: впервые за долгое время знал, что должен сделать вечером. Не спасти, не доказать, не решить чужую судьбу. Просто вернуться.

На лестнице пришлось остановиться. Ноги плохо слушались.

Я сел на ступеньку, потом испугался, что засну, и поднялся снова.

Соня ждала у моей двери.

В руках держала тетрадь.

Я увидел её и сразу выпрямился, будто она могла не заметить моего лица, если я буду стоять достаточно ровно.

— Дмитрий Прокофьич сказал, вы скоро придёте.

— Давно ждёте?

— Нет.

Она посмотрела на ключ, который я никак не мог вставить в замок.

— Дайте.

Я отдал.

Соня открыла дверь и посторонилась.

В комнате пахло холодным чаем. На столе лежали листы, которые я собирался разобрать ещё до поединка. Я стал убирать их, освобождая для неё место.

— Не надо, — сказала она. — Я только работу принесла.

Я остановился.

Она положила тетрадь.

— Всё переписано. Последнюю страницу проверьте, там одно слово не разобрала.

— Хорошо.

Теперь она могла уйти.

Я смотрел на завязки её платка и не находил ни одного слова, которое не прозвучало бы просьбой остаться.

— Как он? — спросила Соня.

— Спал немного.

— А вы?

— Сидел.

Она сняла платок.

— Тогда сядьте ещё. Я воды поставлю.

Я задремал, пока она возилась у стола.

Проснулся от стука чашки и сразу сказал:

— Я здесь.

Соня замерла.

Я потёр лицо.

— Простите. Порфирий ночью просыпался, спрашивал…

Она придвинула чай.

— Горячий.

Я взял чашку обеими руками. Повязку уже сняли; розовый рубец стягивал ладонь, когда я сгибал пальцы.

Соня заметила.

— Заживает?

— Да.

Она кивнула.

Мне захотелось рассказать ей всю ночь. Как я ходил проверять лестницу, как остался, когда мог уйти. Я даже начал:

— Он боялся один…

И замолчал.

Соня ждала.

— Ему тяжело, — сказал я.

Она не стала расспрашивать.

Мы выпили чай.

Тетрадь лежала между нами. Я положил на неё деньги за переписку — те, что откладывал отдельно. Соня пересчитала, убрала.

Обыкновенный расчёт за работу почему-то помог мне заговорить.

— Я был у Порфирия до того, как он заболел. Рассказал про выстрелы.

— Дмитрий Прокофьич говорил.

— Про ребёнка не говорил.

Она посмотрела на меня.

— Это я должна рассказывать.

— Знаю.

— Теперь знаете.

Я опустил глаза.

В её голосе не было прежней резкости. Но и облегчения, на которое я надеялся, не было.

— Я хотел его унизить, — сказал я. — Тогда, у ворот. Потом ударил. А утром пошёл, потому что боялся показаться трусом.

Соня молчала.

— Не ради вас.

Я заставил себя поднять голову.

Она смотрела на рубец у меня на ладони.

— Я знаю, Томас.

Мне стало больно от того, как мало нового содержалось для неё в моём признании.

Соня собрала со стола крошки.

Я придержал край скатерти, чтобы ей было удобнее. Раньше постарался бы коснуться её руки. Теперь сидел неподвижно.

— Вы уедете? — спросила она.

Я не сразу ответил.

— Хочу.

Она кивнула.

— И хочу, чтобы вы со мной.

Соня положила ладони на колени.

Я продолжил, прежде чем успел подобрать красивые слова:

— У меня там долги. Комната, может быть, уже занята. Учёба не закончена. Я даже матери толком не объяснил, где нахожусь.

— А говорили, всё устроите.

— Говорил.

— Зачем?

Я посмотрел на неё.

— Боялся, что иначе не поедете.

Она отвернулась к окну.

Я ждал, что сейчас встанет.

Но она осталась.

— А ребёнок? — спросила Соня.

Я почувствовал, как напрягся, и понял, что она это заметила.

— Я не умею быть отцом.

— Я не об умении.

— Понимаю.

— Не торопитесь отвечать.

За стеной кто-то передвигал стул. По полу медленно прошла тень от окна: облако закрыло солнце.

— Я ревную, — сказал я. — До сих пор. Даже когда вы просто произносите его имя.

Соня посмотрела на меня.

— И что же нам делать?

— Не знаю.

Она устало опустила плечи.

Я поспешил добавить:

— Но ребёнок ничего мне не сделал. И вы не сделали.

Соня молчала.

Мне хотелось ещё что-нибудь пообещать. Что привыкну, полюблю, никогда не упрекну. Все эти обещания были готовы, и каждое казалось способом скорее закончить разговор.

— Я не хочу, чтобы вы жили у меня на испытании, — сказал я. — Ждали, когда я наконец стану добрым.

Она подняла глаза.

— Я и не стану ждать.

Я кивнул.

Соня долго вертела на пальце нитку, выбившуюся из рукава.

Потом сказала:

— Если поеду, я работать хочу.

— Конечно.

Она посмотрела на меня, и я понял: снова ответил слишком легко.

— Я не знаю, как это устроить, — поправился я. — Особенно сначала. Но будем искать.

— Язык вы мне объяснять будете?

— Да.

— И про деньги. Чтобы я сама понимала, сколько что стоит.

— Да.

Она помолчала.

— Когда будете с мамой говорить, не говорите, что спасли меня.

Мне стало жарко.

Именно так я уже несколько раз мысленно начинал этот разговор.

— Хорошо.

— Я не хочу, чтобы она меня жалела прежде, чем увидит.

Я посмотрел на Соню. Она сидела в своём старом платье, поджав под стул стоптанные ботинки, и спокойно отнимала у меня одну за другой роли, в которых я так нравился себе.

Мне становилось страшнее.

И легче.

— Родион Романович знает, что вы ещё хотите уехать? — спросил я.

— Мы говорили.

Я сжал чашку.

Соня заметила, но не отвела взгляда.

— Он отец.

— Знаю.

— Я не могу сделать, чтобы его не было.

Я поставил чашку.

Она продолжила:

— Это не значит, что я вернусь к нему.

Я впервые за весь разговор глубоко вдохнул.

Соня смотрела на меня печально.

— Вот этого вы всё и ждали.

— Да.

Я уже не мог солгать ей ещё и об этом.

Когда она поднялась, я подумал, что разговор закончен.

Но Соня только подошла к окну.

— Там, в коридоре, — сказала она, — я всё смотрела на свет. Он ведь сам горит. Никто не подрезает фитиль, не поправляет.

Я улыбнулся.

— Иногда лампы меняют.

— Всё равно.

Она повернулась.

— Я хочу увидеть, как там живут. Сама. Не только из-за вас.

Я не знал, радоваться ли.

Потом понял, что это и есть ответ, которого следовало хотеть.

Соня вернулась к столу.

— Но с семьёй надо поговорить. И с ним.

Я кивнул.

— И вы меня не торопите.

Я посмотрел на пальто.

Соня проследила за моим взглядом.

— Что?

Теперь можно было промолчать. Дать ей хотя бы один спокойный день. Я уже начал убеждать себя, что именно так будет бережнее.

Потом достал свёрток.

Бумага лежала на полотне, как высохшее крыло.

Соня наклонилась, но не коснулась.

— Это от двери?

— Да.

— Порвалась?

— Сначала только край. Теперь здесь.

Я показал трещину.

— После каждого раза?

— Кажется.

Она посмотрела на меня.

— Давно знаете?

— До того, как мы поссорились.

Соня выпрямилась.

Я не стал говорить, что не хотел пугать. Всё это уже прозвучало бы знакомо.

— Сколько ещё можно пройти? — спросила она.

— Не знаю.

— Вернуться получится?

— Не знаю.

Она села.

Мы смотрели на листок.

Раньше он был моей тайной, запасным выходом, преимуществом перед Родионом. Теперь между нами лежала хрупкая бумага, и я не мог ни починить её, ни обещать, что она выдержит.

— Книга где? — спросила Соня.

— У Порфирия.

— Он отдаст?

— Ещё не просил.

Она кивнула.

Из щели в окне потянуло воздухом. Край полотна шевельнулся.

Соня придержала его ладонью.

— Не трогайте бумагу, — быстро сказал я.

— Я не трогаю.

Она подождала, пока я прикрою окно.

Потом спросила:

— А открыть дверь только вы можете?

— Не знаю. Наверное, нет. Нужно правильно положить листок, закрыть книгу…

Я остановился.

До этой минуты мне ни разу не пришло в голову показать ей, как это делается.

Соня смотрела спокойно.

— Научите меня.

Я почувствовал первое, мгновенное желание отказать. Сам бы справился, зачем рисковать, бумага слишком хрупкая.

Она увидела моё колебание.

Не стала уговаривать.

Я подвинул к ней полотно.

— Научу.

Соня осторожно собрала его края, не сгибая листка.

— Тогда сначала попросите книгу.

Я кивнул.

Она накрыла свёрток ладонью.

— А я пойду прощаться.


Совместно с Ильёй Игоревичем Разумовым