Нечисть-4. Вересковая пустошь. Ольга Ланская

---Роман-комедия---
(Все имена вымышлены, персонажи литературны и ничего общего с реальностью не имеют)

---ГЛАВА ТРЕТЬЯ---

---Часть 1. ДЕЛА ПОТАЁННЫЕ---

---И кинулась Зося, как в форточку, в 15-ю секунду великой, гремевшей на всю порушенную Державу  передачи знаменитого в те времена на весь свет Теле Кумира.
Это он, раскрывавший левой ногой двери во все самые высокие кабинеты, на секунду обалдел от ее отчаянной наглости, раскрыл рот и потерял дар речи в те самые секунды, когда успела она прокричать в распахнутые зеницы и уши 5-миллионного города:
– Прошу вас! Приютите. Нам с дочерью негде жить!
Удивился народ. И не поверил. Или свих бед хватало по горло?
Признаться, был вопль этот не совсем правдой. Уже тогда владели они с мами и Семен-Марковичем и квартирой на Миллионной, и парой запасных "двушек" в разных спальных районах для сестер-братьев. Но кто скажет хватающему, что хватит уже, достаточно! И кто же послушает? А тут еще и арест Самого!
Он напугал их всех. Разное прятали в тех самых квартирах, о которых молчала Зося, да так, словно их вообще не было! Очень разное… Но Зося молчать умела. Умненькая была.
И решено было, что нельзя ей с дочкой никуда. Затаиться у Гульбария, затихнуть. Но тот, зная всё, выгнал их.

***
Зося неспешно шла по Невскому проспекту, выдыхая в его туман пары алкоголя, наслаждаясь силой движения, вливавшейся во все частички туго сбитого мощного молодого еще тела. Нечасто доводилось ей ходить пешком.
Правда, чиста была квартирка на Миллионной. Но там мами вела руками толпы гастарбайтеров грандиозный евроремонт.
И из пяти миллионов откликнулся только один голос.

Только один. И это была она, Прозрачная.

Да, в ее судьбу вмешались только эти динозавры. Остальные просто не поверили, или и знать ничего не хотели, а уж помочь! Впрочем, были они, неоткликнувшиеся, куда ближе к правде, чем эти, сердобольные.

"Дуракам закон не писан", – ухмыльнулась Зося, пересекая Дворцовую площадь.

Слева маячил темный провал, в котором и таилась главная их берлога, та, что на Мильонной, и где Бася, искоса наблюдая за приготовлениями к вечеру ради приезда Самого, строго сказала Гулькину, обрисовав всю ситуацию в доме на Фонтанке:
– Займись. Это – приказ.
И засмеялась, чтобы смягчить тон.
– Уже! – сказал Гулькин, глядя на нее из амбразуры побелевших глаз.
– Как так? – ревниво спросила, невидимо содрогнувшись, Бася.

И тут же полыхнула отчетливая картина в ничего не теряющей Басиой памяти: залитая, отполированная солнцем синяя гладь Залива, белая яхта и – в центре всего этого видения – Прозрачная, как всегда после гибели сына, вся в черном, но главное –  прижавшегося, прилепившегося  к ней внука своего, белоголового Тони.

И только подумала тогда, кривенько ухмыльнувшись: "Зов крови!", как споткнулась о бесконечный неотрывный взгляд Гулькина, словно препарировавший эту странную и неожиданную для него группу – Прозрачная и Мелкий.

"Как он оказался на яхте?, – судорожно вспоминала Бася. – "Ах, да! Зося пригласила, уговорив Семен-Марковича. Зося!.. И тот согласился включить Гулькина в их компанию, добавив – пусть поснимает. На память. Не люблю я его, но снимает он классно."
Да, ради увековечивания всех жестов Самого приглашала всюду с собой Зося Гулькина. И он не считал это ни унизительным, ни недостойным, поскольку все приглашения соответствовали его главной страсти – следить, записывать… Пригодится!

Вспомнила, как тот не спускал глаз с Малыша и Прозрачной. Словно прицеливался. Повторила:
– Что – "уже"?
– Да Фрося моя…
– Ах, твоя Фрося! Так вот, объясни ей про мой интерес и держи меня в курсе. Не обижу.
Подошла к камину, взяла заготовленный для этого случая конверт в салфетке положила перед Гулькиным, сунув салфетку в карман. Усмехнулась.
– Тебе пора!
– Да, – сказал Гулькин.
Сгреб со стола конверт, мимоходом привычно прощупав, не раскрывая, что там и сколько, сунул за пазуху и вышел.

Как переплетено всё в жизнях-то, в шебуршениях да спешках!.. Всё течет, шелестит, тихо-мирно-фиолетово, а вдруг как рванет! Распахнутся дремавшие глазки, растопырятся:
– А чо это было?
– Да ничаво!
И тут же забудется. Мало ли какая фанера над Парижем пролетала!

Часть 2. БЕЗ БОГА

«Леопарды врывались в храм и лакали
из жертвенных сосудов, осушая их до дна.
Это повторялось раз за разом.
В конце концов,
это стало возможным
 предвидеть
 и превратилось в часть церемонии»

Предупреждение. Франц Кафка

Гулькин уютно расселся на диване, потягивая капучино.
Прозрачная спросила:
– Почему ты не остановил меня, когда я писала эту чудовищную расписку под диктовку нотариуса? Ты же знал, что мне плохо, что я не в себе! Почему не остановил?!

Он молчал, улыбался, откинувшись на спинку, и похож был на сытого хомячка. Только оооочень большого. Кубометра 3. Так ей показалось.
– Почему?! – резко наклонившись вперед, повторила Прозрачная.

Он вышелушился, выполз из тени. Произнес негромко:
– Тогда бы… сделка… не состоялась!
И снова заулыбался. Широко и невинно.
В его глазках цвета выцветших  осенних  луж плескало, выеживалось безграничное праздничное самодовольство, торжество попугая, рассказывающего воробью про жизнь на Таити.
"А теперь сделка состоялась, ты скоро умрешь, и ваша квартира станет моей!"
И снова заулыбался.
Она отчетливо слышала это буйство дикого, едва сдерживавшегося торжества, они гремели эти его мысли, оглушая и подавляя в ней всё, что рвалось в ответ, но не произнеся ни слова – ах, это чертово воспитание: ведь так невежливо перебивать! – выслушала и все-таки произнесла:
–  А если ты умрешь раньше меня?
Впервые лицо его дрогнуло, словно по нему прошел ток.
Но он быстро взял себя в руки, широко улыбнулся. Спрятался.
Надел непробиваемую маску "свой парень в доску". Всех друг Серёга.

– Ну, а что? – сказала она. – Все мы под Богом ходим…
– Нет-нет! – засмеялся он. – Нет!
 
«Вот, оно что!" – подумала она –  Так ты из бессмертных?
Вот, почему ты так отвязно врешь, нет, ты просто наслаждаешься, фонтанируя грязью прямо в лицо человеку в страшном горе поверившему тебе и не знавшему, что тебе предать, как в лужу дунуть.
Вот отчего ты умеешь вот так всепронекновенно улыбаясь, заметать этой вот улыбкой беспечного пациента палаты №6, всю мразь своих поступков! Не под Богом ходишь! Так под кем, а?

Ах эта улыбка прожженного зверя!

И никаких пассов, никаких сложностей. Просто надо улыбаться. Всем и всегда. И лезть с ней, этой улыбкой черным ужом в каждую душу, которую надобно тебе уволочь с белого света...
И поняла Прозрачная, что вошел в дом её вонючий конюх в немытых веками лаптях и зипуне, давя всех токсичными испражнениями неухоженной конюшни.
Позади него ковыляла, бойко прискакивая на культе, развеселая баба.
– Знакомьтесь, – бросил Конюх. – Жинка моя... того... гражданская! Ха-ха!
Ржал. Долго, нутряно, тяжелыми руладами свалявшегося в глубинах чрева кала.

"А ведь я считала его человеком", – подумала Прозрачная. – "Это он спас меня тогда в льдистом сыром апреле от обитателей Вересковой Пустоши, притаившейся в самом центре Санкт-Петербурга на Большой Морской!"

ВЕРЕСКОВАЯ ПУСТОШЬ

И ужом безногим, и чёрным полозом, и слепой брадминой вилась, выкручивалась из горя своего. Да не пускало оно от себя.
И объехала за полдня весь Санкт-Петербург, все его незабываемые, горячие для русского сердца точки, отметив то быстрым взглядом, то, прикрыв веки –  с детства знакомо всё – и Медный Всадник, и странно алое окружье стен Петропавловки, и пустота над горбатыми мостиками у Летнего Сада – ух, как замирало в сердце, когда со всего размаху возносило тебя в невесомость над Невой!
И тут же, новое, из времён нынешних,  изумление – коварное, быть может, с подковырочкой:
– Не та решётка-то! Только от ворот кое-что ещё осталось, а вот дальше – не то…

И отгоняла плохие эти мысли, не хотела, не умела жить с ними, отмахивалась, как от чего-то стыдного, грязного, и ехала, кружила дальше, и вязкий сырой  туман окутывал и Город, и истину, когда в последней ее инстанции, спрятанной в глубине верескового дворика, в двух шагах от Астории и Исаакия  стало влруг ясно, как Божий день: никто и не рассчитывал, что будет у нее время на то, чтобы завершить наследное ее дело.

Кто-то черный, горбоносый шипел голосом рваных жестяных крыш:
– Время! Не будет его у тебя!
Время!
И силы!

"не-будет-их-у-те-бя!"

Так они давно решили в глубине дворика, в глубинке, укутанной роскошным, невиданной ею прежде красоты, вереском.

"и-ты-вместе-с-сотнями-таких-же
отправишься в безымянную могилу…"

Кто решил это за нее в вересковом уголке-пустоши, где едва ли душу человеческую отыщешь! Не собака же Баскервилей! Да и что могутдревние мифы?
Она вошла и услышала:
– Надо уточнить.
И увидела, как злой взгляд метнулся по всем углам, не задев ее, и спрятался, как жало старой кобры:
– Зайдите через две недели!
И так всякий раз. И надо было что-то делать, чтобы забрать свои документы у лживой Хозяйки Вересковой Пустоши.

Она бы и отмахнулась от всего, от забот, вроде бы навязанных ей чужой волей, да означало бы это самое страшное – потерю их единственной крыши над головой, потому как при покупке этой квартиры – покупке вынужденной, так как старый дом их забирали заморские бизнеры под новомодную гостиницу, так вот, при ее покупке вертлявые девки-риелторши оформили им квартиру в общедолевую собственность, и, если один из них умирал, вместе с ним оставшийся в живых терял право на половину квартиры.
Они пытались посопротивляться против таких правил, они привыкли к тому, что много лет всё у них едино и неделимо, но им наотрез отказали, посоветовав написать  заранее друг на друга завещание.
Они огорчились, но идти к нотариусу пришлось, и писать завещания тоже.
И вот, теперь ей предстояло через длинные невыносимые ледяные полгода после его ухода вступать в наследство.
Через полгода после той прекрасной роскошной неповторимой золотой осени, которая осиротила ее.

Часть 3. ЗМЕИ

Странные годы шли сквозь нас, невольно ввергая в события золочено-кровавой эпохи начала века предыдущего.
 Время истончилось, растаяло, поволокло за собой по колдобинам неисчезнувшего, как оказалось, столетия. Кого – мордой по булыжным мостовым, кого – под визг и улюлюканье, кого – под могильное, смертное замалчивание.
И опять, как и сто лет назад, досталось больше всего великому и могучему – русскому...
В те редкие денечки, когда, вырываясь из капкана "не-хочу-жить", чтобы куда-то идти, ехать, действовать, Прозрачная вдруг обнаруживала льдистый первоцвет Санкт-Петербурга.
 Наступила на петербуржцев мартовская пора лимонных закатов, узким ножом вырезающих свою долю в тяжело, ложно-беременных, обманно-грозовых облаках, нависших над Великим Городом. Обманно, потому что все знали – никаких гроз пока не будет.

Взрыхлялся лед на Неве, грязнел на реках помельче, исчезал в узких протоках…
И, внезапно зазеленев, южный бортик Лебяжьей Канавки сказал миру, что идет на всех весна 2019 года.
И живой, очнувшейся громадиной привалилась бортом к причалу "Аврора", на палубе которой сновали настоящие, но будто бы ожившие внезапно, люди…

И над всем этим, над просыпающимся миром Великой столицы Великой Империи Прозрачная неизменно видела убитого врачами-нехристями Мариинской больницы, видела, что он не исчез – он стал самим воздухом любимого своего города, его проспектами и дворцами, каждой каплей замурованной льдами Невы, каждой травинкой, пробившейся к свету.
Потому, наверное, что и самой её не было уже на Земле, и существовала она тихо и невнятно между мостом и черной Фонтанкой.

Это Гулькин поймал её на лету, как ветер перышко, и вернул в отвратительную среду бытования лживых озлобленных "профессионалов", "соц. службистов" и прочего люда, приехавшего, Бог знает, из каких мест, зато сидящего "при делах" – в магазинах, лавчонках, – да что там! – уже и в офисах, – злого и порочного, влившегося в быт Великой Столицы мутным потоком.
Супруга Гулькина дородная Фрося звала его Серый, и змеилась потаенно в этой кличке только им двоим известная тайна, впрочем, Прозрачной неведомая и совершенно  безразличная.
Но заметила она, как разбивается, отступает этот поток перед внезапно возникшими перед ним ледяными, почти бесцветными глазами Серого, и подумала, хорошо, что хоть от таких, как он, есть на поток этот чиновный управа.

Серый умел молчать, сливаясь в одно целое с огромной своей машиной, предназначенной для больших потаенных его дел. Он вообще умел срастаться с техникой – от мощного мотоцикла до этого роскошного произведения автомобильной инженерной мысли – черного бандитского мастодонта.
И можно было молчать под лимонными полосами вечерних зорь, или говорить ни о чем, зная, что эти мои внутренние монологи о своем, произнесенные вслух, ему не мешают.
Слишком полна забот была его собственная  жизнь, в которую случайным камешком врезалась её.

Случайным ли?

Он день и ночь вкалывал на извозе, вычислял острым глазами тех, кто побогаче, торговал котятами от своей беспородной, но плодовитой кошки, которую жена-риелтор, бабенка пробивная, крученая, давно спустившаяся в питерские долины с далеких южных гор, крутила в доме всем, и кошкой, разумеется, тоже, периодически подкрашивая ее "под Египет".
Серый подчинялся ей беспрекословно, и всегда убеждался, что она права, а значит, она – ведущий.
Был он молчалив, неприметен, на люди не рвался. Поговаривали, не зря молчал, было, дескать, с чего, да и Афгана за ним никогда не числилось, хоть и претендовал якобы на ветеранские…
В общем, чужая душа потемки, и кликуху свою Серый оправдывал.

Прозрачная, привыкшая к его молчаливости, благодарна была уже за то, что он не отказывался подвезти её - не было у неё ни денег на такси, ни сил на долгие нужные кому-то хождения. Вот, и на этот раз он подвозил её к шалаве-нотариусу, которая никак не хотела возвращать ей документы на квартиру, –  факт, от которого даже Серый прищурился и молча кивнул на свою бандитскую машину: поехали, мол.

И долго не могла понять она, каким случаем, каким чудом оказался он со своей черной машиной у Александринки в тот день и час, который назначила ей владелица Вересковой Пустоши на Большой Морской.

Прозрачная медленно брела по льдистым дорожкам с Фонтанки к Пустоши, когда окликнул ее Гулькин, окликнул тем неожиданнее, что видела она его лет 20 назад и то мельком.
Услышав о Пустоши, он предложил подвезти и решил ее проблему в одну минуту, потому, что при виде его Хозяйка вереска вдруг вздрогнула и виновато произнесла:
– Вы же видите, в каком она состоянии, она до дома не дойдет, как я могла отдать ей её документы?

И осеклась, споткнувшись о молчание Серого, залепетала:
– Вот, возьмите, у нас всё давно готово!
И протянула ему папку.

Прозрачная, изумленная всем происходящим, вдруг увидела, как Серый резко спрятал от протянутой ему папки руки за спину, и Хозяйка Пустоши вдруг схлопнулась, изошла в тень озлобленной мышки, сгинула.

Они прошли сквозь сиреневый вереск, вышли на Большую Морскую, и он внезапно сказал ей:
– Хочешь увидеть дачу Оболенских?

И, пораженная, что он знает об их семейной тайне, о загородной ее предков, которую она помнила только по материнским рисункам и говорить о которой с посторонними было не принято, она согласно кивнула. А он, как фокусник из шляпы, вытянул из арсенала своих улыбок самую обаятельную, и гангстерская машина понесла их к ее живой тайне.

После обледенелых улиц в машине было тепло и тихо. Серый кивнул в сторону скользящего мимо них дома:
– Особняк Кшесинской…

Прозрачная взглянула в окно.

Окутанный мифами и грёзами, под серым предвесенним небом Санкт-Петербурга особняк показался ей живым, наполненным той самой, столетней давности, невероятной жизнью, как та, что почудилось ей однажды на Авроре…

И тут она увидела их.
– Змеи! – произнесла Прозрачная. – Так вот, откуда они! Я и не знала!

И подумала – мало, что есть на свете столь прекрасно гармоничное и неожиданно схожее не то с изящной женской головкой, не то со стражем вселенной Куандалини.…

Змеи окружили колдовской инфернальной пляской ее умирающий мир, и это было знаком, предупреждением, которое посылал ей Город, но она, увидев, не прочитала его, думая о лимонном солнце, которое, не мигая, смотрело в глаза людей и машин.

И не догадывалась она, в чью пасть сунула свою судьбу. Быть может, потому, что не помнила о его с Янусом опытах над многотысячными толпами ленинградцев, о его призывах к ним поджечь телецентр, а уж о судьбе Овечки и думать не могла, потому, что была она, эта судьбы еще далеко впереди.

(Продолжение следует)
Санкт-Петербург
2026