10-круг ада Данте

10-круг ада Данте

Есть в человеческой душе странная особенность: мы храним рай в памяти так, словно он был вчера. Психика наша, эта тонкая и мудрая хранительница, будто нарочно стирает из прошлого всё тёмное, все трещины и ссадины, оставляя лишь тёплый свет. И не случайно это устроено. Природа словно даёт нам тайный ключ от двери, за которой можно спрятаться, когда настоящее становится невыносимым. Она не спрашивает, нужно ли нам это. Она просто знает: человеку иногда необходимо вернуться туда, где было хорошо, чтобы выжить здесь, где хорошо не всегда.

Достоевский говорил: «Знайте, что нет ничего выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, вынесенное из детства, из родительского дома». Я читал эти строки много раз и всегда думал: как точно, как беспощадно точно сказано. Не просто воспоминание, а именно хорошее. Не просто детство, а именно родительский дом. Всё сходится.

Я переживал нелёгкие времена. Не буду утомлять подробностями, они у каждого свои и каждый узнает в них что-то familiar. Скажу лишь, что душа моя искала чистого воздуха, и я, как многие до меня, отправился в прошлое. Туда, где прошло моё детство. В Подмосковье, Воскресенский район, частный дом на сорока сотках земли.

Мой дед прошёл две войны. Он потерял многих друзей, близких, родных. Сама жизнь встретила его голодомором и тяготами, которые сегодняшнему человеку даже представить трудно. Но именно поэтому он, быть может, лучше всех понимал, что такое человеческое счастье. Не на словах, а на деле. И на этих сорока сотках он создал рай.

Толстой восклицал когда-то: «Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминания о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений». Я понимаю его теперь так, как не понимал в юности. Тогда эти слова были для меня литературой. Теперь они стали биографией.

Я долго думал потом, для кого он создавал этот рай. У него было пятеро детей. Два сына-близнеца умерли совсем маленькими. И остался я, внук, которого обстоятельства привели к нему и который был воспитан им как сын. Он дал мне всё: знания о военном деле, о строительстве, о ведении хозяйства, о том, как держать себя в руках и как думать о вещах. Всё это я использую каждый день, и буду использовать до конца.

Рядом с ним всегда была его любимая женщина, моя бабушка. Она заменила мне маму. Была ещё тётка, которая сейчас отдалилась из-за своих глубоко религиозных убеждений, но тогда, когда мне было лет пять, шесть, семь, она была для меня настоящим волшебником. Прилетала по пятницам в голубом вертолёте, как мне казалось, и привозила подарки, эскимо, и мы вместе занимались садом.

Сад был особый. Яблоневый сад курировал дед. Остальное хозяйство, животных, обязанности по дому вела бабушка. Всё было разделено, всё работало как часы. А я, этот странный персонаж, переходил из рук в руки: от деда к бабушке, от бабушки к тётке, от тётки обратно к деду. Так я и получил своё образование, так сказать, полный курс домашнего хозяйства и не только.

Если ближе к телу, как говорится, то это было великолепное время. Запах пирожков по субботним утрам. Безнаказанное поедание начинки, когда стоишь по уши в муке. Ловля рыбы на соседнем пруду. Походы на речку с друзьями по улице. Катание на велосипеде. Сбор грибов в лесу. Походы с дедом за мхом, игольником и сеном. Всё это для маленького мальчика казалось и до сих пор кажется одним из лучших воспоминаний жизни. Именно эти нежные, тёплые, семейные воспоминания рождают во мне до сих пор столько творческой силы, что кажется, она может обогнуть весь земной шар, вернуться в точку начала и снова обогнуть.

Пруст когда-то написал, что «лучшее, что хранится в тайниках памяти, — вне нас; оно — в порыве ветра с дождём, в нежилом запахе комнаты или в запахе первой вспышки огня в очаге». Я думаю об этом и понимаю: мой рай пахнет пирожками. Он пахнет мокрым снегом и дымом из бабушкиной печи. Он пахнет яблоками из дедова сада и свежескошенной травой. Эти запахи никуда не ушли. Они во мне. Они и есть я.

Зимы были настоящие, русские. Огромные сугробы, метели, санки, снежные бабы, крепости. Долгие прогулки по замёрзшим рекам с друзьями. Помню, как мы с ребятами построили крепость. Решили построить вторую, чтобы сражаться команда на команду. И в тот вечер как раз приехала тётка из Москвы. Она посоветовала нам ночью схитрить. И мы облили крепость горячей водой. На следующий день в сражении мы победили, потому что крепость наша была нерушима. Маленькая детская хитрость, а помню до сих пор. Помню холод той ночи, пар от горячей воды, своё мальчишеское ликование. Всё это живёт во мне с такой ясностью, словно было вчера.

Тургенев говорил о «воздухе родины», который «имеет в себе что-то необъяснимое, он хватает вас за сердце». Я вдыхаю этот воздух до сих пор. Не физически, конечно. Но когда закрываю глаза и вспоминаю то утро, тот снег, тот свет из окна, я чувствую, как что-то в груди сжимается сладко и больно одновременно. Это и есть родина. Не страна на карте, а вот это ощущение. Которое нельзя вернуть, но нельзя и отнять.

Дом был большой. Голубые стены, крыша, терраса, огромный сарай и ещё несколько построек, которые я возводил вместе с дедом от начала до конца. Для меня труд никогда не был опасностью. Я никогда от него не бежал, наоборот, шёл к нему. Я был готов получать новые знания. Не знаю почему. Не знаю зачем. Тогда не знал. Теперь прекрасно знаю.

Зимой на нашей улице было мало ребят. Большая часть приезжала на лето погостить. А зимой, долгими вечерами, когда темнеет рано, я был погружён в книги. К моему огромному счастью, у бабушки с дедушкой хранилась огромная подшивка журнала «Наука и жизнь». Она стала фундаментом для построения из маленького мальчика сегодняшнего человека, который пишет эти строки.

Чувство прекрасного мне прививали огромные книги, которые тогда казались больше меня самого. Их привозил муж тётки из-за границы. Он был выездным, ездил по Европе, выполнял государственную службу. Эти книги были куплены в лучших галереях мира. Иллюстрации картин Рубенса, Ван Гога, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Боттичелли. Все эти произведения вошли в моё сознание, проникли до самых корней, до тех нейронных связей, которые только начинали формироваться. И формировались они благодаря «Науке и жизни» и этим потрясающим книгам из лучших музеев мира. В правильном порядке.

Я рассуждал сам с собой долгими зимними вечерами. О пирамидах Египта, о древних цивилизациях, о конкистадорах, о крестовых походах, об Александре Невском. Задавался вопросом: как мог Микеланджело создавать такие скульптуры из мрамора, отсекая от глыбы всё ненужное и оставляя лишь самое прекрасное? Это целая философия тех рук, которые есть у человечества. Человечество осознанное, в самом пике его рассвета. Именно тогда я понял, что эпоха Возрождения даёт мне особое понимание моего внутреннего мира, который берёт начало именно там.

Возвращаясь в эти воспоминания, я избавлялся от налёта сегодняшней ситуации, от вопросов, над которыми задумывался постоянно, даже во снах. Если подвести небольшой итог первой части, то можно сказать: это был, наверное, тот единственный отрезок жизни, который можно на сто процентов назвать раем на земле.

Прошли годы. Мне 42… и 35 лет с того момента, как я покинул этот рай. И по стечению обстоятельств мне пришлось вернуться туда, где начался мой путь человека разумного. То, что я увидел, поразило меня до мозга костей. И долго ещё не выходило из головы.

Я проехал больше ста стран. Участвовал не в одном военном конфликте в разных точках мира. Я видел рай и знаю, что это такое. Но я видел и ад. Все девять кругов ада, как у Данте, я видел наяву. Но то, что я увидел в своей деревне, оказалось для меня десятым кругом ада Данте, который он, наверное, просто не записал.
Я увидел дом, полностью разрушенный. Как в тех стихах: «и пёс мой давно издох». Я понял, что находясь на земле, в этот край больше вернуться никогда не смогу. Безусловно, я как взрослый человек понимал, что я сам создатель своего рая и могу сделать что-то подобное. Но выражение, которое уже набило оскомину: «мороженое в детстве было самое лучшее, самое вкусное». Вот именно это мороженое съесть больше не получится. Не получится проснуться, выйти из дома, сесть на велосипед и беззаботно поехать с друзьями на речку. Там был мой рай, который постепенно разрушался.

Я благодарю богов за то, что не наблюдал всей этой картины. Но также понимаю, что ту картину, которую я увидел, я должен был увидеть. Поскольку это глубокие философские вопросы, размышления о движении вперёд, о создании чего-то великого и обожествлении того места, которое находится здесь и сейчас.

Светлана Бойм, размышляя о ностальгии, назвала её «романом с собственной фантазией». В этих словах есть жестокая правда. Мы тоскуем не по дому, который был. Мы тоскуем по дому, который помним. А память наша, повторюсь, милосердна. Она убрала трещины в стенах, забыла запах сырости, стёрла дни, когда было скучно или грустно. Она оставила только свет. И этот свет мы носим в себе, порой принимая его за утраченную реальность.

Но есть и другая сторона. Психологи говорят, что ностальгия — это не просто тоска. Это работа души по восстановлению непрерывности личной истории, по обретению целостности. Мы возвращаемся в прошлое не для того, чтобы там остаться. Мы возвращаемся, чтобы найти там себя. Того мальчика, который строил крепости, читал «Науку и жизнь» и верил, что мир устроен правильно. Он всё ещё во мне. Он никуда не делся. И когда мне трудно, я иду к нему. Не чтобы спрятаться. Чтобы вспомнить, кто я.

Безусловно, если говорить о названии, это очень страшно: наблюдать свой разрушенный рай, в который невозможно вернуться. Но если всё это философски проанализировать и взять того человека, который был для меня отцом, который познал в реальности физический ад и смог создать для меня, своего внука, тот рай, который я пронёс через всю жизнь и которым до сих пор восхищаюсь и горжусь... Он безусловно знал, что для человека важно. Потому что человек, прошедший две войны, потерявший своих детей, прошедший голодомор, безусловно прошёл через определённые слои эмоций и познаний. Не на словах, на деле.

Он всегда говорил интересные вещи. Одна из них запомнилась мне больше всего. Когда к нему подходили многочисленные родственники, в том числе тётка и бабушка, просили что-то переделать в доме, внести изменения на участке, у него было своё мнение. И мнение было одно: делайте что хотите, но только после моей смерти. И он был совершенно прав. Он создал этот рай и не позволил никому его разрушить до своего конца. Он наслаждался этим. Это очень глубокая мысль очень много познавшего человека. Сейчас таких людей практически нет, которые не на словах, а на деле много чего видели и имеют полное право рассуждать о простых вещах глубоко и о глубоких вещах просто.

Распутин однажды сказал: «Я уверен, что писателем человека делает детство, способность в раннем возрасте увидеть и почувствовать всё то, что даёт ему потом право взяться за перо». Я не писатель в точном смысле слова. Но я точно знаю: всё, что я делаю сейчас, всё, о чём я думаю, все мои решения и мой характер — всё это сделано там. На тех сорока сотках. Между яблонями и пирожками. Между дедовыми руками и бабушкиными сказками. Между зимними вечерами с книгами и летними днями на речке. Детство сделало меня. И оно же дало мне силы пережить то, что я увидел, когда вернулся.

Твардовский писал о «малой родине», которая «предстаёт человеку в детстве, в пору памятных на всю жизнь впечатлений ребяческой души, и с нею, этой отдельной и личной родиной, он приходит с годами к той большой родине». Моя малая родина — это не просто место на карте. Это состояние души. Это мера того, что значит быть человеком. И когда я вижу, как рушатся дома и судьбы, я думаю: а что мы оставляем детям? Какой рай создаём для них? Или мы настолько заняты разрушением, что забыли, что кто-то должен строить?

Если подвести итог, то можно со смелостью сказать... как бы тут не спойлернуть... Цените момент здесь и сейчас. И ни в коем случае никому не позволяйте вмешиваться в ваши мечты, кто бы это человек ни был. Идите к своей мечте и к своему раю до конца. Держите его крепко в своих руках.

Потому что рай на земле существует. Я знаю. Я там был. Он пахнет пирожками и яблоками. Он звучит как голос деда, который учит тебя держать молоток. Он выглядит как бабушка, которая улыбается, глядя, как ты уплетаешь начинку для пирогов, стоя по уши в муке. И этот рай нельзя разрушить. Пока ты его помнишь. Пока ты его продолжаешь. Пока ты сам становишься для кого-то тем, кто создаёт.