Гомеровское начало философии 12

             Продолжение

     При переиздании «Рождения трагедии из духа музыки» (1886 г.) Ницше дал своему трактату подзаголовок «Эллинство и пессимизм», а в предисловии к нему («Опыт самокритики») чётко сформулировал, что  основной  вопрос его ранней работы – это вопрос о древнегреческом пессимизме и пессимизме вообще как определённой настроенности сознания (16).         
     Вот мы имеем феномен трагедии, «самое высокое из искусств», - говорит Ницше. Но возникновение трагедии было бы невозможным без ««тяготения» древнего грека  к противоположной аполлонийскому влечению  к прекрасному « ж а ж д ы  безобразного», без «доброй воли эллина прежних времён к пессимизму, к трагическому мифу, к образу всего ужасного, злого, загадочного, губительного, рокового в основе всего существования», проявившихся  ещё раньше влчения к прекрасному.   (Аналогично не могла бы возникнуть комедия без тяги к безумию) (17).   Но откуда могла взяться такая «жажда» у грека с его аполлонийским сознанием, «с его возраставшей тягой к красоте», выросшей  «из недостатка, лишений, меланхолии, боли».
      Как понимать тот факт, что аполлонийское сознание поворачивается к пессимизму, от которого оно так усиленно заслонялось, трансформируясь в трагическое сознание? 
      Все многовековые попытки, опираясь на аристотелевское понятие «катарсиса аффектов»,  дать разъяснение феномену древнегреческой трагедии Ницше считает совершенно несостоятельными, нисколько не приближающими к пониманию сути дела.
     Филологи причисляют упомянутый катарсис, согласно которому в трагедии намеренно возбуждаются аффекты страха и страдания с целью их разрядки, то к  медицинским феноменам, то к моральным. (Катарсис в перевод означает «возвышение, очищение, оздоровление», что даёт основание как для медицинского, так и для морального истолкования.)
     «Порой предполагается, что сострадание и страх приводятся к облегчающему душу разряжению строгой значительностью изображаемых событий; иногда же имеются в виду чувства подъёма и воодушевления, в смысле некоторого нравственного миропонимания, вызываемые в нас победою добрых и благородных принципов и принесением в жертву героя».
     Ницше категорически отрицает как медицинскую, так и моральную трактовку разрядки аффектов, производимую в зрителе трагедией.  В обоих случаях речь идёт о «патологической разрядке», что предполагает понимание страха и страдания как болезненных состояний души,  что, следовательно, страх и страдание не имеют ценности в структуре здоровой (и с медицинской, и с моральной точки зрения) человеческой психики (18).  И что, следовательно, они должны быть – пусть и в перспективе, исключены из человеческой жизни.
     Нет, греки придумали трагедию вовсе не из нужды в оздоровлении и недостатка здоровья. Наоборот, возникновение  у них трагедии говорит об избытке здоровья.
     Пессимизм, который проявился в феномене древнегреческой трагедии, -  это пессимизм не слабости, а силы   ("Опыт самокритики"). Той жизненной силы, которой, согласно Ницше, не хватало его европейским современникам.   
      Таким образом, вопрос «разрядки аффектов» Ницше прорабатывает сначала на материале древнегреческой трагедии, применительно к таким аффектам, как страх и страдание (переживание страдания), которые как раз и «выпускались наружу» в трагедии. А в «Греческом состязании» он подойдёт к этому же вопросу уже с другой стороны -  со стороны аффектов жестокости , т.е. причинения страха и страдания, намереваясь  исследовать те формы, который создали греки для разрядки этих аффектов.
                Продолжение следует.         

16.«Рождение трагедии» - это не узкоспециальный трактат по истории древнегреческой эстетики (искусства). Ницше трактовал сознание древних греков как эстетическое по определению, по своей сути. Поэтому  «Рождение трагедии»  - об истории древнегреческого сознания с претензией на сравнение с  европейским сознанием (моральным и рациональным), сравнении, которое у него явно оказывалось не в пользу последнего. Более того, он сущность сознания, сущность гуманности понимал эстетически, полагая творчество высшей формой гуманности.
    Но это не означало, что сфера искусство – отдельная область человеческих проявлений, доступная художникам-элитариям. Это означало, что человеческая жизнь, во всех своих проявлениях, должна стать искусством, произведением искусства, и каждый человек -  художником, мастером своей жизни.

17. Трагедия даёт древнему греку, - пишет Ницше в самом трактате, - не то блаженное пребывание в безвольном созерцании, которое пластик и эпический поэт, как аполлонические художники по существу, порождали в нём своими художественными произведениями; другими словами, он не достигает в указанном созерцании оправдания мира индивидуации, представляющего вершину и внутренний смысл аполлонического искусства. Он взирает на просветлённый мир сцены и всё же отрицает его. Он видит перед собой трагического героя в эпической отчётливости и красоте и всё же радуется его гибели. Он во всей глубине понимает происходящее на сцене и всё же охотно бежит в непостижимое. Он чувствует оправданность действий героя, и всё же строй души его подъемлется ещё выше, когда эти самые действия уничтожают своего виновника. Он содрогается перед страданиями, постигшими героя, и всё же чувствует в них залог высшей, бесконечно более могущественной радости. Он видит больше и глубже, чем когда-либо, и всё же желал бы ослепнуть".    

18. Отстаивая значимость страха и страдания для человеческой жизни, для формирования в человеке человеческой сущности, Ницше удивительным образом сближается с С.Кьеркегором и Ф.М.Достоевским.