Под кожей

ЧУВСТВА
Александр Аит

Глава 1. Что значит чувствовать

Мне сорок девять лет. Я живу в Цфате и пишу. Когда-то, ещё в девяносто девятом, я уже пытался записывать свои мысли. Но жизнь шла так, что на это не оставалось времени. Здесь появилась тишина. Появилась возможность остановиться и услышать, о чём я сам думаю.

А теперь я хочу разобраться в чувствах.

Мы произносим эти слова каждый день: люблю, боюсь, радуюсь, обижаюсь, скучаю. Произносим легко, будто за каждым словом находится что-то совершенно понятное. Но стоит задержаться и спросить себя, что именно сейчас происходит внутри, и простота заканчивается.

«Мне плохо». Хорошо, а что значит плохо? Ты испугался? Тебя обидели? Ты остался один? Ты ждал одного, а получил другое? Или сам сделал то, за что теперь стыдно?

Слово одно, а за ним могут стоять совсем разные человеческие истории.

Я хочу написать эту книгу, чтобы в каждом чувстве разобраться. Не собираюсь изображать человека, который уже всё понял и теперь объяснит остальным, как правильно жить. Если бы всё было понятно, незачем было бы писать. Мне самому интересно, почему человек иногда знает, как следовало поступить, а поступает иначе. Почему может любить и причинять боль. Почему радуется чужому успеху, а рядом с радостью вдруг обнаруживает зависть. Почему ждёт встречи, а когда она происходит, не находит нужных слов.

В человеке многое помещается одновременно. И далеко не всё ему самому нравится.

Мне кажется, здесь и начинается честность. Пока мы рассказываем о себе только удобное, разобраться трудно. Легко признаться в любви к матери, благодарности другу, сочувствии человеку, которому тяжело. Сложнее сказать: я завидую. Я ревную. Я злюсь на того, кто ничего плохого мне не сделал. Мне хочется, чтобы меня заметили, и я обижаюсь, когда этого не происходит.

Такие признания неприятны. Зато после них появляется предмет для разговора. Уже можно спросить себя, что именно задело, чего не хватает, почему чужая жизнь вдруг стала меркой для собственной.

Если зависть назвать справедливостью, разобраться в зависти не получится. Если желание управлять человеком назвать заботой, можно долго объяснять ему, что всё делается ради его же блага. Слова способны помогать нам понимать себя. Ими же удобно прикрываться.

Поэтому мне хочется внимательнее обращаться со словами.

Я уже говорил: когда понял, что у меня есть постоянный читатель, почувствовал ответственность за то, что пишу. Кто-то приходит читать мои мысли. Значит, мне следует задумываться, что именно я оставляю в этих строках. Особенно когда пишу о человеке, о боли, о любви, о чужих поступках. Здесь легко сказать громко. Гораздо труднее сказать точно.

Вот, например, обида.

Человек не ответил. Или ответил коротко. Или встретился с другими, а тебя не позвал. Внутри уже неприятно, и объяснение появляется быстро: не уважает, забыл, больше не нуждается.

Но что мы действительно знаем? Что ответа не было. Что разговор получился коротким. Что встреча состоялась без нас. Всё остальное пока может быть нашим предположением. Возможно, предположение верное. Возможно, человек занят своей бедой, о которой мы ничего не знаем. Возможно, отношения и правда изменились. Это ещё предстоит выяснить.

А чувство уже возникло.

Вот эту разницу мне важно не потерять. Мне больно, но моя боль сама по себе ещё не доказывает чужую вину. Я могу чувствовать себя ненужным, хотя никто не собирался от меня отказываться. Могу испугаться того, что ещё не произошло. Могу быть уверенным в чужом презрении и ошибаться.

От этого переживание не становится выдуманным. Оно есть. Только с выводами стоит не торопиться.

Мы вообще часто спешим. Почувствовали, объяснили, осудили, ответили. Иногда весь этот путь занимает несколько секунд. А потом приходится разбираться с произнесёнными словами. Чувство изменилось, выяснились обстоятельства, а другой человек уже услышал то, что мы ему сказали.

Мне важно разобраться и в этом: где возникшее чувство, а где мой поступок.

Злость может прийти без приглашения. Но оскорбление произношу я. Ревность может мучить. Но решение унижать другого человека принимаю я. Обида может быть глубокой. Но если я использую её, чтобы причинить ответную боль, у этой боли тоже будет живой человек, который её почувствует.

Объяснить себе свой поступок необходимо. Одного объяснения недостаточно, чтобы всё стало позволено.

При этом я не хочу превращать книгу в суд над чувствами. Будто одни можно испытывать, а за другие полагается немедленно осудить себя. Человек и без того способен долго мучить себя за то, что не соответствует собственному представлению о хорошем человеке.

Появилась зависть, и он уже объявляет себя ничтожеством. Испугался, и считает себя трусом. Почувствовал облегчение после тяжёлого расставания, и решает, что никогда не любил.

Но одно переживание слишком мало, чтобы вынести приговор целой жизни.

Можно любить и устать. Можно горевать и на какое-то время отвлечься, даже рассмеяться. Можно быть благодарным за помощь и одновременно испытывать неловкость, потому что трудно её принимать. В таких сочетаниях хочется разбираться, а не сразу искать доказательство собственной испорченности.

Человек сложнее удобной характеристики.

Особенно легко забыть об этом, когда речь идёт о другом. Про себя мы знаем обстоятельства, помним усталость, сомнения, страх. Другого порой оцениваем по одной фразе. Он нагрубил, и вот уже готово всё наше мнение о нём. Мы можем справедливо не принимать грубость. Но знать человека целиком по одному разговору всё равно не можем.

Наверное, внимательность к собственным чувствам имеет смысл ещё и потому, что может сделать нас осторожнее с чужими. Если я не всегда понимаю себя, с какой стати мне быть совершенно уверенным, что происходит внутри другого?

Я не хочу, чтобы читатель искал в этой книге обязательное совпадение с собой. Прочитал главу о любви и обнаружил, что любит иначе, значит, с ним что-то неправильно. Нет. У каждого своя жизнь, свои отношения, свои слова. Где-то мы узнаем себя. Где-то поспорим. Где-то поймём, что для нашего переживания пока не нашли точного названия.

Можно и не найти его сразу.

Бывает, человек не понимает, что чувствует. Бывает, ему трудно говорить об этом. Бывает, внутри словно пусто. Я не собираюсь требовать от него немедленной глубины и красивого признания. Фраза «я пока не знаю» тоже может быть честным началом.

И ещё я не хочу свести всю внутреннюю жизнь к беде. Мы охотно разбираем боль, потому что она мешает жить и требует внимания. Но радость тоже заслуживает разговора. Нежность заслуживает. Благодарность. Спокойствие рядом с человеком, перед которым не нужно каждую минуту доказывать свою ценность.

Хочется понять и то хорошее, что мы порой принимаем как само собой разумеющееся. Как оно появляется. Замечаем ли мы его. Умеем ли выразить, пока рядом есть тот, кому эти слова адресованы.

Поэтому будем идти постепенно. Одна глава, одно чувство или несколько близких переживаний, между которыми важно увидеть разницу. Без обещания окончательно объяснить человека. С желанием внимательнее посмотреть на то, чем наполнена наша жизнь.

Я пишу эту книгу и для себя. Мне тоже придётся останавливаться, сомневаться, возвращаться к уже сказанному. Где-то признавать, что привычное объяснение было слишком удобным. Где-то оставлять вопрос без окончательного ответа.

Начнём с радости. Мне хочется, чтобы первым нашим шагом было внимание к тому, ради чего тоже стоит жить: к мгновениям, которые хочется продлить и которыми хочется поделиться.

Глава 2. Радость

Радости легко пожелать другому человеку. Будь счастлив, радуйся жизни, пусть у тебя всё будет хорошо. Мы говорим это на днях рождения, при встречах, в конце разговора. Желание хорошее. Только сама радость по пожеланию не приходит.

Можно оказаться среди поздравлений и ничего особенного не почувствовать. Можно сидеть одному, заниматься обычным делом и вдруг заметить: сейчас хорошо. Без праздника. Без большой причины, которую можно предъявить окружающим.

Мне интересно именно это. Что происходит с человеком, когда он радуется? Чему он отвечает внутри себя? И почему мы иногда так быстро проходим мимо того хорошего, которое всё-таки случилось?

Я живу в Цфате. Здесь у меня появилась тишина и возможность писать. Я уже рассказывал об этом. Раньше мысли тоже были, попытки писать были, но жизнь шла иначе. Теперь я пишу, и у меня есть читатель. Для меня это важное обстоятельство. Я не хочу привыкнуть к нему настолько, чтобы перестать замечать: то, чему прежде не находилось места, теперь присутствует в моей жизни.

Наверное, о радости стоит говорить и с этой стороны. Иногда мы так быстро признаём хорошее обычным, что перестаём видеть в нём событие. Получилось? Значит, так и должно было получиться. Кто-то поддержал? Хорошо, идём дальше. Человек нашёл время прочитать твои слова? Уже смотришь, сколько прочитало следующий текст.

Я понимаю желание двигаться вперёд. Но если каждый достигнутый берег немедленно становится только местом отправления, когда человеку заметить, что он вообще куда-то доплыл?

Радость бывает связана с большим событием. Родился ребёнок. Вернулся близкий. Получилось то, над чем долго работал. Здесь нам легче понять друг друга: причина видна, её можно назвать. Но бывает радость, для которой длинного объяснения нет. Увидел знакомое лицо. Услышал голос. В разговоре неожиданно возникло понимание, которого не удавалось достичь.

И вдруг хочется, чтобы этот разговор продолжался.

Возможно, в такие минуты мы особенно ясно замечаем, что нам дорого. Пока чего-то не хватает, мы говорим о нехватке. Когда это появляется, радость словно даёт нам возможность узнать собственную привязанность с другой стороны. Не только по боли разлуки, но и по тому, как хорошо от встречи.

Хотя радость совсем не обязательно шумная.

Есть люди, которые смеются, обнимаются, сразу кому-то звонят. Другой сидит спокойно. Со стороны и не скажешь, что для него произошло что-то важное. Не хочется мерить глубину переживания громкостью голоса. Тихое «как хорошо, что ты приехал» может вмещать больше, чем длинное поздравление.

Мы иногда требуем друг от друга ещё и подходящего выражения радости. Я для тебя старался, а ты недостаточно обрадовался. Я принёс хорошую новость, а ты не так встретил. В этих претензиях бывает понятная потребность: хочется почувствовать, что твои усилия увидели. Но радость трудно проверить по выражению лица. И невозможно сделать искренней по требованию.

Человеку может быть хорошо, а показать это привычным для нас способом он не умеет. Или он ещё не поверил в случившееся. Или рядом с радостью у него стоят другие переживания, о которых нам пока ничего не известно.

Вот эту соседствующую тревогу тоже хочется рассмотреть.

«Не радуйся раньше времени». Сколько раз люди произносят такие слова. Иногда они означают вполне разумное: результат ещё не известен, не выдавай желаемое за действительное. Но бывает, всё уже произошло. Хорошая новость подтверждена, встреча состоялась, трудность позади. А человек всё равно словно запрещает себе обрадоваться. Боится, что за это придётся расплачиваться.

Я не хочу смеяться над таким страхом. Если жизнь не раз разочаровывала, довериться хорошему бывает трудно. Только хочется задать вопрос: станет ли завтрашняя неприятность меньше от того, что сегодня мы отказались от радости?

Мы не знаем, что произойдёт завтра. В этом есть тревога. Но ведь сегодняшний хороший разговор тоже уже произошёл. Поддержка была. Встреча была. Имена людей, которые оказались рядом, не исчезают из прожитого только потому, что жизнь дальше может оказаться сложной.

Радость не даёт нам гарантии. Возможно, мы порой слишком многого от неё требуем. Хотим, чтобы раз стало хорошо, то теперь хорошо было всегда. А когда чувство проходит, подозреваем, что оно было ненастоящим.

Но почему?

Человек встретил друга, провёл с ним несколько часов, потом они разошлись. Вернулись дела, усталость, обычные заботы. Это не отменяет встречи. Не делает смех притворным. Не обесценивает того, что они успели сказать друг другу. Хорошее не обязано длиться вечно, чтобы иметь значение.

Есть и другой трудный вопрос: имею ли я право радоваться, когда кому-то плохо?

В мире всегда есть чужая беда. Иногда далеко, иногда рядом, иногда в собственной семье. И тогда улыбка может показаться почти предательством. Будто, если ты на минуту отвлёкся, значит, недостаточно любишь, недостаточно помнишь, недостаточно сочувствуешь.

Мне кажется, здесь нужно беречь человека от слишком жестокого требования к себе. Забота о другом выражается и в том, что мы делаем для него. В присутствии, помощи, готовности выслушать. Минута радости сама по себе не доказывает равнодушия. Другое дело, если своим весельем мы намеренно унижаем страдающего или отказываемся видеть его боль. Здесь уже важны обстоятельства и поступки.

Я бы не хотел превращать сочувствие в обязанность никогда больше не улыбаться.

Как не хотел бы превращать радость в обязанность улыбаться постоянно. Совет «радуйся тому, что есть» иногда произносят слишком легко. Человек рассказывает о тяжёлом, а ему в ответ объясняют, сколько у него оснований быть довольным. Возможно, основания действительно есть. Но сейчас он пришёл поговорить о том, что болит. Перечень чужих несчастий не помогает автоматически полюбить собственную жизнь.

Нельзя требовать от чувства, чтобы оно явилось к назначенному часу.

А что происходит, когда радуется другой?

Мы привыкли считать проверкой дружбы беду. Но чужое счастье тоже может многое обнаружить. У человека получилось то, чего мы сами хотели. Его заметили. Его выбрали. Он нашёл место, где ему хорошо. Мы говорим правильные слова, а внутри вдруг становится неприятно.

Разбираться с завистью будем отдельно. Здесь мне важно другое: способны ли мы оставить другому его радость, даже если сами сейчас её не разделяем? Не обесценить результат. Не немедленно рассказать, почему ничего особенного не произошло. Не напомнить о возможной неудаче только затем, чтобы он перестал так светиться.

Особенно трудно бывает принять, что близкому хорошо не благодаря нам. У него появились свои друзья, своё дело, свои открытия. Он рассказывает, а мы слышим в этом угрозу собственной нужности. Хотя его радость может быть приглашением разделить с ним хорошее, а не сообщением о том, что нас заменили.

Рядом с таким переживанием хочется быть честным. Мне сейчас трудно радоваться вместе с тобой. Но я не хочу портить тебе то, что тебе дорого. Уже в этом может быть уважение к человеку.

И всё же я не хочу закончить разговор о радости перечнем трудностей. Она существует и без нашего подробного разбора. Люди смеются, встречаются, находят друг друга, заканчивают работу, получают добрые вести. Иногда просто замечают день, который прежде прошёл бы мимо.

Мне хочется научиться не требовать от хорошей минуты оправдания. Не спрашивать немедленно, надолго ли она. Не уменьшать её только потому, что у другого повод крупнее. Не превращать собственную жизнь в ожидание единственного большого события, после которого якобы и можно будет начать радоваться.

Я пишу. Кто-то читает. Между людьми, которые могли никогда не встретиться, возникает разговор. Для меня в этом уже есть то, к чему стоит отнестись внимательно.

Пусть нерешённое остаётся нерешённым. Я не предлагаю закрыть на него глаза. Но рядом с ним может происходить и хорошее. Хочется оставлять ему место.

А когда радость закончится, не обвинять её в том, что она не осталась навсегда. Она была частью моей жизни. Эту часть я тоже прожил.

Глава 3. Удовольствие и наслаждение

Человеку хочется, чтобы ему было приятно. Вроде бы простая мысль. Но стоит произнести её вслух, и сразу появляются оговорки. Нельзя жить только ради удовольствий. Нужно знать меру. Сначала дело. Сначала заслужи. Сначала сделай всё необходимое.

А необходимое иногда не заканчивается до самой смерти.

Я понимаю, что жизнь состоит далеко не из одних приятных минут. Но мне хочется разобраться, почему к самому удовольствию мы порой относимся с подозрением. Будто хорошее обязательно должно иметь полезное объяснение. Поел, чтобы работать. Отдохнул, чтобы снова работать. Послушал музыку, чтобы восстановить силы. А просто потому, что музыка нравится, уже недостаточно?

Человек ведь живёт и в эти минуты. Пока слушает. Пока чувствует вкус. Пока сидит в удобном кресле и никуда не торопится. Это тоже его время, и оно не обязано целиком служить подготовкой к следующему делу.

В предыдущей главе мы говорили о радости. Удовольствие находится рядом, и провести между ними безупречную границу в живом разговоре трудно. Можно обрадоваться встрече и получать удовольствие от разговора. Можно радоваться за человека, который далеко, хотя самому сейчас неудобно, холодно и хочется домой.

Для этой главы я попробую смотреть на удовольствие через простое «мне приятно». Что-то в происходящем хочется продолжить: слушать дальше, почувствовать ещё раз, задержаться. А слово «наслаждение» оставлю для тех минут, когда человек особенно полно отдаёт этому внимание. Так мне удобнее рассмотреть разницу. Я не предлагаю всем обязательно пользоваться словами именно так.

Представим, что играет знакомая мелодия. Она слышна из соседней комнаты, пока человек занят своими делами. Ему приятно её слышать. Потом он откладывает занятие и начинает слушать. Замечает, как вступает другой инструмент, как меняется голос, как после сильного звука наступает пауза. Музыка та же, а встреча с ней становится другой.

Вот здесь я бы заговорил о наслаждении.

Для него не всегда нужно получить что-то новое. Иногда достаточно перестать обращаться с уже имеющимся как с фоном. Впрочем, и этого нельзя требовать постоянно. У человека есть дела. Он не обязан превращать каждый обед в церемонию, а каждую песню в важное событие. Но хорошо, если в жизни вообще остаётся возможность иногда никуда не спешить.

Меня занимает, как легко желание приятного превращается в привычку, внутри которой самого приятного уже почти не замечаешь.

Человек продолжает смотреть, хотя давно скучно. Берёт ещё, хотя уже не особенно хочется. Включает следующее, не дослушав прежнее. Вроде бы он всё ещё занят тем, что выбрал ради удовольствия. А если спросить, нравится ли ему сейчас, ответ может оказаться не таким ясным.

Я бы не стал сразу пугать его и объявлять, что с ним что-то не так. Иногда вечер просто так прошёл. Но вопрос заслуживает внимания: я продолжаю потому, что мне хорошо, или потому, что пока не остановился?

Это разные обстоятельства.

Одно дело хотеть ещё. Совсем другое даже не проверить, осталось ли желание. Мне кажется важным не потерять собственное участие в том, что я делаю. Чтобы слово «нравится» не осталось только старым объяснением, которое я повторяю по привычке.

Есть и обратная сторона. Человеку нравится, но он не разрешает себе это признать.

Слишком простая музыка. Слишком незамысловатая еда. Слишком обычное занятие. Другие читают серьёзное, слушают сложное, умеют рассуждать о высоком. А ему хорошо от вещи, которую в таком разговоре даже неловко назвать.

Мне не близко это соревнование. Можно развивать вкус, открывать незнакомое, учиться слышать и замечать больше. Но зачем начинать с презрения к тому, что уже доставляет человеку удовольствие и никому не вредит?

Любовь к простой песне не требует оправдания перед любителем сложной музыки. И сложную музыку тоже не нужно высмеивать только потому, что сам в ней ничего не находишь. Чужое удовольствие не обязано совпадать с моим.

Особенно заметно это в попытках непременно поделиться.

«Послушай, какая вещь!» Человек включает любимую запись и смотрит на собеседника. Ждёт, что тот услышит то же самое. А собеседник остаётся равнодушным. И вдруг возникает обида, словно отвергли не запись, а самого человека.

Понятно, почему это может задеть. Мы предлагаем другому что-то дорогое и надеемся встретиться с ним внутри этого переживания. Но заставить такую встречу состояться нельзя. Можно рассказать, что именно тебе нравится. Можно предложить прислушаться. А можно оставить человеку право не почувствовать того, что чувствуешь ты.

Близость не требует одинакового вкуса во всём.

При этом удовольствие не существует отдельно от обстоятельств. Мне может нравиться громкая музыка, а за стеной человек пытается уснуть. Мне приятно долго разговаривать, а собеседник устал и хочет закончить встречу. Мне хочется прикосновения, а другому оно сейчас не нужно.

Здесь недостаточно сказать: «Но мне же хорошо».

Другой человек не становится продолжением моего желания. Его внимание, время и тело ему принадлежат. То, что приятно мне, ещё не делает происходящее приятным для него. И никакая сила моего желания не отменяет его права отказаться.

Об этом хочется говорить прямо, без сложных оборотов. Взаимность нельзя объявить в одиночку.

Но и там, где никто никого не принуждает и ничьи границы не нарушены, человек иногда испытывает вину за собственное удовольствие. Сидит спокойно, а внутри словно кто-то требует встать. Почему отдыхаешь? Разве все дела сделаны? Разве ты достаточно полезен, чтобы позволять себе просто хорошую минуту?

Мне кажется, стоит спросить: что именно я сейчас сделал плохого?

Забыл о данном обещании? Оставил человека ждать помощи, которую обязался оказать? Потратил то, что было необходимо для другого важного дела? Тогда есть конкретные обстоятельства, и с ними следует разбираться. Но бывает, никакого такого обстоятельства нет. Есть только неловкость от того, что сейчас приятно и трудно предъявить результат этой приятности.

Я не думаю, что каждая минута жизни должна заканчиваться отчётом о пользе.

Мы умеем хвалить терпение. Это понятная человеческая способность. Но хотелось бы не возводить постоянное лишение себя всего приятного в единственный образ достойной жизни. Человек может быть ответственным, заботливым, выполнять свои обязательства и при этом любить вкусную еду, тепло, музыку, прикосновение, красивую вещь.

Для меня здесь важнее честность с собой, чем суровость ради самой суровости.

Что мне действительно нравится? Что я выбираю? Могу ли я изменить решение? Что остаётся после выбранного удовольствия? Не приходится ли другому человеку расплачиваться за то, что я называю своим отдыхом?

Ответы не всегда одинаковы. И я бы не хотел составлять один короткий список разрешённого для всех. У людей разные возможности, обстоятельства и вкусы. Даже одно и то же занятие в разные дни может занимать разное место в жизни.

Поэтому важно смотреть и на последствия, не объявляя заранее виноватым само желание приятного. Если удовольствие оставляет после себя разрушенные отношения или невыполненные обязательства, это нельзя бесконечно прятать за словами «мне так хотелось». Но если человек спокойно провёл вечер, никому не навредил и получил от него удовольствие, зачем непременно искать в этом слабость?

В наслаждении мне интересна ещё одна вещь: способность быть внимательным, не пытаясь немедленно присвоить происходящее навсегда.

Красивый голос замолчит. Вкус исчезнет. Тёплая вода остынет. Разговор закончится. Желание продлить приятное понятно, но продолжение не всегда делает его лучше. Иногда стоит дать песне закончиться, а после неё немного помолчать, вместо того чтобы сразу включать её снова.

Не как правило. Как возможность самому почувствовать, чего хочется дальше.

Я хотел бы оставить в этой главе именно такое отношение: без презрения к удовольствию и без готовности сделать его оправданием чего угодно. Человек имеет право на приятное. Рядом с ним находятся другие люди, и они имеют такое же право на собственную жизнь.

А наслаждаться, как мне кажется, иногда означает наконец заметить, что тебе уже хорошо. Не искать немедленно больше, дороже, сильнее. Побыть в том, что выбрал сам и что действительно нравится.

Хотя бы до конца звучащей мелодии.

Глава 4. Восторг

Представьте человека, который остановился возле уличного художника. Никуда особенно не собирался останавливаться. Просто увидел: кто-то рисует.

На листе несколько пятен, непонятные линии. Прохожий смотрит с тем снисхождением, с каким взрослый человек иногда наблюдает за чужим занятием. Ну, рисует. Сейчас посмотрим.

Художник добавляет тень. Потом ещё один штрих. И вдруг из этих пятен возникает лицо. Живое выражение, которое трудно даже назвать. Прохожий наклоняется ближе.

Ещё минуту назад он был уверен, что прекрасно понимает происходящее. Теперь у него один вопрос: как это вообще получилось?

Вот с этого места мне хочется говорить о восторге.

В нём бывает удивительная перемена: человек перестаёт смотреть свысока. Мир только что оказался способным на большее, чем он ожидал. И приходится хотя бы на минуту отложить своё привычное «я всё это знаю».

Мне кажется, взрослому человеку это иногда необходимо.

Мы обрастаем объяснениями. Картина? Краска. Песня? Звуки. Старый город? Камни. Море? Вода. Если очень постараться, всё на свете можно назвать так, что от него ничего не останется, кроме материала.

Только ведь человек тоже состоит из вполне известных веществ. А попробуй объяснить таким способом, почему тебе дорог его голос.

Восторг возникает там, где привычного объяснения вдруг не хватает для того, что переживаешь. Ты можешь знать, из чего сделан инструмент, и всё равно замереть от того, как на нём играют. Можешь понимать, что перед тобой обработанное дерево, и долго рассматривать резьбу, поражаясь точности чужой руки.

Знание не обязательно мешает. Иногда оно как раз позволяет увидеть больше. Один смотрит: красиво. Другой понимает, сколько труда потребовалось, чтобы получилось именно так. И от этого впечатление становится ещё сильнее.

Я сам играю на гитаре. Поэтому мне близка мысль: когда хоть немного знаешь, что такое струны под пальцами, чужое мастерство не всегда кажется волшебством без причины. За ним начинаешь различать работу. Ту часть, которой зритель не видел: повторения, неудачи, попытки добиться нужного звучания.

И всё же в удачный момент слушаешь уже не упражнения. Слушаешь музыку.

Восторг не обязан сопровождаться криком. Иногда человек как раз замолкает. Ему показывают что-то необыкновенное, а он стоит и не может составить подходящую фразу. Потом произносит самое простое: «Вот это да».

Со стороны бедные слова. А внутри за ними может находиться целое открытие.

Меня занимает, почему мы порой стесняемся такой реакции. Словно восхититься значит показать свою неопытность. Увидел впервые и обрадовался, как маленький. Взрослый, серьёзный человек должен был бы встретить всё спокойнее.

И вот кто-то сдерживает улыбку. Кто-то заранее ищет недостаток. Кто-то произносит: «Ничего особенного», хотя особенное уже произошло. Просто признать это почему-то неловко.

Но что именно мы защищаем таким равнодушием? Свою репутацию человека, которого невозможно удивить?

Не уверен, что это завидная репутация.

Есть разница между разборчивостью и привычкой заранее обесценивать. Разборчивый человек способен сказать, что именно ему понравилось и что не получилось. А для обесценивания достаточно одной фразы. Не нужно ни смотреть внимательно, ни разбираться.

«Я и лучше видел».

Возможно. Но сейчас перед тобой вот это. Ты его вообще увидел или сразу начал искать в памяти что-нибудь крупнее?

Представим другой случай. Ребёнок впервые рассматривает насекомое через увеличительное стекло. Подносит его к листу, отодвигает, снова приближает. Вдруг становятся видны лапки, усики, устройство крошечного тела. Он зовёт взрослого.

Взрослый подходит и говорит: «Обычный жук».

С точки зрения названия всё верно. Только ребёнок звал его не за названием. Он хотел показать то, что только что увидел. Разделить открытие.

Мне кажется, в такие минуты можно ненароком оборвать важный разговор. Один человек говорит: «Посмотри, сколько здесь всего». Другой отвечает: «Я уже знаю, как это называется».

И они расходятся, так и не встретившись.

Я живу среди старых камней Цфата. Пишу о городах, о человеческих судьбах. Поэтому мне близок вопрос: достаточно ли знать название места, чтобы считать, что ты его увидел? Табличка сообщает возраст здания. Но возраст ещё нужно попытаться представить. Люди приходили сюда задолго до нас. Касались этих стен. Спешили по своим делам, не подозревая, что однажды сами станут прошлым.

Такая мысль способна изменить взгляд на обычную стену. Ничего нового к ней не пристроили. Изменилось внимание человека.

Однако восторг не всегда ведёт к внимательности. Иногда, наоборот, хочется сразу поверить всему, что связано с тем, кто тебя поразил.

Вот здесь начинается опасный поворот.

Человек прекрасно поёт. Мы слушаем, восхищаемся. Потом он начинает рассуждать о вещах, в которых может разбираться не лучше нас. Но голос тот же, лицо то же, чувство доверия уже возникло. И незаметно мастерство в одном деле превращается в нашем сознании в правоту во всём.

Почему?

Разве талант освобождает человека от ошибок? Разве замечательная книга доказывает, что её автор всегда справедлив к окружающим? Можно восхищаться произведением и при этом не соглашаться с поступком того, кто его создал.

Мне важно сохранить такую возможность. Иначе восторг легко становится передачей собственного суждения в чужие руки. Ты меня впечатлил, значит, теперь я приму всё, что ты скажешь.

Не хотелось бы так.

Бывает и общий восторг. Зал встаёт, люди аплодируют, вокруг лица, голоса, движение. Человек чувствует себя частью происходящего. В этом может быть настоящая сила: переживание одного встречается с переживанием других.

Но потом стоит остаться с собой и спросить: что именно меня тронуло?

Не для того, чтобы испортить хорошее воспоминание подозрениями. Просто интересно понять собственное участие. Меня поразило увиденное? Я обрадовался единству с людьми? Мне было неловко оставаться сидеть, когда поднялись все?

Ответы могут смешиваться. В этом ещё нет обмана. Но различать их полезно, особенно если вслед за общим подъёмом от меня ждут какого-нибудь решения.

Хлопать можно сразу. Обещать, отдавать, соглашаться на серьёзное лучше всё-таки после того, как появилась возможность подумать.

И ещё одно. Восторг легко превратить в требование к будущему. Сегодня меня поразили, завтра должны поразить сильнее. Вчера было красиво, сегодня нужно невероятно. Постепенно обычное начинает казаться не заслуживающим внимания.

Тогда человек уже не столько встречается с миром, сколько проверяет, достаточно ли сильно его развлекают.

А мир занят и другими вещами.

Мастер не каждый день создаёт лучшую работу. Писатель не в каждом абзаце произносит главное слово своей жизни. Близкий человек не обязан постоянно оставаться тем необыкновенным существом, каким показался в первую встречу. У него будут усталость, сомнения, обыкновенные разговоры.

Если восторг сменился спокойствием, это ещё не означает, что нам подсунули подделку. Возможно, появилась возможность рассмотреть то, что в первый момент осталось за ярким впечатлением.

Я бы хотел уметь восхищаться без последующего требования: оставайся таким всегда. И без поспешного разочарования, когда обнаруживается что-то обычное.

Вспомним прохожего возле художника. Лицо на бумаге уже появилось. Прохожий постоял, посмотрел и пошёл дальше. Художник убирает кисти, вытирает руки, складывает вещи. Всё снова выглядит буднично.

Но теперь прохожий знает немного больше о том, что способен сделать человек.

Может быть, он захочет попробовать сам. Может быть, просто запомнит увиденное. Может быть, в следующий раз остановится внимательнее, прежде чем сказать: «Понятно, ничего особенного».

Вот такой след восторга мне дорог. Когда после сильного впечатления в человеке остаётся интерес. Ему ещё есть на что посмотреть. Ему ещё хочется понять, как это получилось.

И собственного прежнего ответа ему уже недостаточно.

Глава 5. Удовлетворение

Шкаф передвинули к другой стене.

Двое толкали, третий советовал, потом советчика попросили тоже взяться. Под ножку попала старая монета, на полу обнаружилась полоса пыли, которой никто раньше не видел. Пришлось ещё и убирать.

Теперь всё закончено. Человек стоит посреди комнаты и смотрит. Комната та же. Мебель старая. Ничего дорогого не купили. Но к окну стало удобнее проходить, дверь открывается свободно, и стол наконец оказался там, где хотелось.

Он говорит: «Вот теперь хорошо».

В этой придуманной, совершенно обыкновенной сцене мне интересно последнее мгновение. Когда уже не нужно двигать, объяснять и поправлять. Можно увидеть сделанное и согласиться с ним.

Попробуем через это подойти к удовлетворению.

Восторг, о котором мы говорили прежде, способен захватить человека неожиданно. А удовлетворение я часто представляю более спокойным. Посмотрел, проверил, почувствовал: получилось так, как мне было нужно. Не обязательно лучше всех. Не обязательно навсегда. Сейчас это соответствует тому, чего я хотел.

Казалось бы, чего проще?

Но рядом почти всегда найдётся возможность усомниться.

Стол можно было поставить иначе. Шкаф вообще пора выбрасывать. У знакомого комната больше. Да и какая радость от перестановки, если ремонт всё равно не сделан?

И вот человек уже смотрит на ту же комнату чужими глазами. Минуту назад ему было удобно. Теперь этого словно недостаточно. Кто-то принёс другую мерку, приложил её к его жизни, и прежний результат уменьшился.

Мне хочется спросить: а собственное «мне подходит» куда делось?

Я не предлагаю отказываться от советов. Со стороны действительно бывает виднее. Можно заметить опасность, неудобство, ошибку, которую сам пропустил. Но есть разница между полезным замечанием и привычкой отменять чужое удовлетворение только потому, что тебе самому нужно другое.

Одному достаточно небольшой комнаты. Другому тесно в большом доме. Один доволен тихим вечером, другой считает его потерянным. Пока речь не идёт о вреде и обязательствах перед людьми, зачем непременно приводить эти жизни к одному образцу?

Иногда самое трудное в словах «мне достаточно» заключается в том, чтобы не произносить их извиняющимся голосом.

Особенно когда окружающие ждут продолжения. Ты сделал одно, теперь должен сделать больше. Добился результата, пора поднимать планку. Научился, совершенствуйся. Только не останавливайся, не привыкай, не будь доволен собой слишком долго.

В этих словах может быть хорошее намерение. Но если человеку никогда не разрешается признать сделанное, весь его путь превращается в доказательство недостаточности. Сколько ни прошёл, впереди ещё больше. Сколько ни написал, можно написать лучше. Сколько ни помог, кому-то всё равно не помог.

Последнее утверждение почти всегда найдёт подтверждение. Всего не сделаешь.

Только что тогда считать результатом собственной жизни? Бесконечный список того, на что тебя не хватило?

Мне, как человеку пишущему, этот вопрос близок. Текст можно перечитывать и менять. Убрать слово, переставить фразу, добавить объяснение. Потом обнаружить, что объяснение лишнее, и снова его убрать. Такая работа нужна. Но наступает момент, когда надо решить, сказал ли ты то, ради чего начинал.

Не всё, что вообще можно сказать на свете. Именно то, что хотел сказать здесь.

Иначе окончание постоянно отодвигается. В голове появляется ещё один строгий читатель, потом другой, потом третий. Одному недостаточно глубоко, второму слишком длинно, третьему не нравится сама мысль. Постепенно уже непонятно, с кем разговариваешь и чей текст пытаешься написать.

Ответственность перед читателем для меня важна. Но ответственность не требует угадать все возможные желания каждого. Она требует честно отнестись к тому, что пишешь. Проверить то, что нуждается в проверке. Не приписывать себе чужое. Не прятать пустоту за громкими словами.

А потом всё-таки закончить.

Можно быть довольным сегодняшней работой и завтра заметить, как сделать лучше. Вчерашнее удовлетворение от этого не становится ложью. Просто ты продолжаешь учиться.

Мне кажется, мы иногда путаем удовлетворение с заявлением о собственном совершенстве. Человек сказал: «Я доволен тем, что сделал», а ему уже хочется возразить: «Не зазнавайся».

Но он ведь не обязательно объявил себя великим. Может быть, он впервые справился с тем, что долго не давалось. Для окружающих задача простая. Для него за ней стоят попытки, о которых никто не знает.

Представим человека, который долго откладывал неприятный разговор. Наконец собрался и сказал необходимое. Без красивой речи, местами запинаясь. Не получил полного согласия, не разрешил все противоречия. Но перестал делать вид, будто вопроса не существует.

Он может остаться доволен собой. Хотя со стороны никакой победы не видно.

А другой выиграл спор. Нашёл слабое место собеседника, загнал его в угол, заставил замолчать. Формально добился своего. Но потом вспоминает выражение чужого лица и понимает, что разговаривал жестоко.

Желаемый исход получен, а удовлетворения нет.

Значит, нам бывает важно ещё и то, каким способом мы пришли к результату. Не всякое «я добился» совпадает с «я могу с этим жить спокойно».

Поэтому я бы не стал считать удовлетворение доказательством правоты. Человек способен быть довольным и дурным поступком. Может радоваться тому, как ловко обошёл другого, как заставил подчиниться, как отомстил. Само приятное согласие с собой ещё не отвечает на вопрос, что произошло с остальными.

В этой книге мы уже не раз возвращались к ответственности. Здесь она тоже остаётся рядом. Мне хорошо от сделанного, но полезно посмотреть, на чём это хорошее стоит.

И всё же не хочется превратить удовлетворение в экзамен, после которого комиссия разрешит человеку выдохнуть. Есть обычные, бесхитростные вещи. Разобрал то, до чего давно не доходили руки. Договорился. Нашёл подходящее решение. Провёл день так, как хотел.

Не обязательно сообщать об этом всем. Иногда достаточно собственного признания: этот день не прошёл мимо меня.

При этом удовлетворение возможно и там, где нечего предъявить как выполненную работу. Разговор с близким человеком не становится ценным только после того, как вы приняли полезное решение. Иногда вы просто поговорили и поняли друг друга чуть лучше. Человек возвращается домой с ощущением, что встреча состоялась. Хотя ни одного пункта в списке дел не прибавилось.

Мне важно оставить и этому место. Иначе мы снова начнём оценивать всю жизнь по количеству сделанного.

Есть ещё неудобная вещь: иногда достигнутое не радует потому, что желание было не совсем твоим. Тебе долго объясняли, чего следует хотеть. Ты старался, добивался, терпел, чтобы наконец получить одобрение. Получил. А теперь не понимаешь, что с этим делать.

Торопиться обвинять себя в неблагодарности, наверное, не стоит. Лучше попробовать разобраться: я действительно этого хотел? Или хотел, чтобы меня перестали считать неудачником?

Вопрос неприятный. Но без него можно немедленно взяться за следующую чужую цель и снова пройти весь путь.

Чужое одобрение приятно. Только оно не всегда заменяет собственное согласие с выбранной жизнью.

Вернёмся к человеку, который передвинул шкаф. Вечером придут гости. Один скажет, что раньше было лучше. Другой вообще ничего не заметит. Третий начнёт рассказывать, как устроено у него.

А хозяину завтра утром нужно будет пройти к окну. И он пройдёт свободно. Вот тут снова обнаружится простой смысл сделанного, который не зависит от того, насколько убедительно он сумел объяснить перестановку гостям.

Мне нравится эта проверка. Что изменилось в самой жизни, когда разговоры о результате закончились?

Стало удобнее? Понятнее? Сделано то, что было важно? Удалось поступить так, чтобы потом не отводить взгляд?

Иногда этого достаточно, чтобы почувствовать удовлетворение.

Завтра появится новое желание. Может быть, снова захочется что-то изменить. Но сегодня можно не объявлять всё прежнее неудачей только потому, что впереди ещё есть работа.

Посмотреть на сделанное. Признать его границы. Признать и то, что получилось.

И спокойно сказать: «Вот теперь хорошо».

Глава 6. Предвкушение

Чемодан стоит у двери с вечера. До отъезда ещё много часов, но человек уже несколько раз проверил, на месте ли документы. Переложил рубашку. Достал книгу, которую собирался взять в дорогу, и снова убрал её внутрь.

За окном всё прежнее. Та же улица, те же машины. А у него уже началась поездка.

Пока только в голове.

Он представляет, как выйдет на незнакомой станции, как найдёт нужный дом, как увидит человека, к которому едет. Даже разговор иногда успевает состояться заранее. Продуманы первые слова, шутка, пауза перед объятием.

Я начинаю с этой воображаемой сцены, потому что в ней хорошо видно предвкушение: событие ещё не наступило, а уже заняло место в сегодняшней жизни.

Мы вообще удивительные существа. Способны испортить себе настоящий день неприятностью, которая, возможно, никогда не произойдёт. И способны сделать его светлее встречей, до которой ещё неделя.

В этой главе мне хочется задержаться на втором.

Есть особенное удовольствие в словах «скоро». Скоро приедет. Скоро увидимся. Скоро начнётся. Пока ничего не произошло, но впереди уже появилось что-то желанное. На обычные дела ложится другой свет. Человек всё ещё стоит в очереди, моет посуду, заканчивает работу, а внутри у него есть дата, к которой хочется приблизиться.

Иногда предвкушение заметно по совсем небольшим действиям. Человек освобождает полку для гостя. Выбирает место, которое хочет ему показать. Вспоминает, что тот любит есть. Встреча ещё впереди, но забота о ней уже происходит.

Вот что мне интересно: будущее может сделать нас внимательнее в настоящем.

Но может и полностью нас из него вытащить.

Когда ждёшь особенно сильно, сегодняшний день начинает казаться препятствием. Скорее бы закончился. И завтрашний тоже. Потом ещё два ненужных дня, а вот в пятницу наконец начнётся жизнь.

Понятное чувство. Только эти ненужные дни тоже входят в отпущенное нам время. В них кто-то разговаривает с нами, что-то происходит, появляется возможность увидеть или сделать важное. А мы всё пропускаем, потому что настоящее не совпадает с датой, на которую назначили своё счастье.

Я не собираюсь советовать человеку перестать ждать. Само ожидание хорошего дорого. Но хотелось бы не выбрасывать из жизни всё, что находится между сегодняшним утром и желанной пятницей.

Тем более что пятница редко приходит точно такой, какой мы её представляли.

В воображении гость входит свежий, весёлый, сразу готовый слушать. В действительности он устал с дороги, ищет, куда поставить сумку, и первым делом спрашивает, можно ли умыться.

Тот, кто ждал, уже немного разочарован. Столько всего хотелось сказать, столько раз представлялось первое мгновение. А тут сумка, дорога, усталость.

Гость ни в чём не виноват. Он просто приехал.

Но хозяин встречается сразу с двумя людьми: с настоящим, который стоит в прихожей, и с тем, которого всю неделю создавал в своей голове. Настоящему предстоит выдержать сравнение, о котором он даже не подозревает.

Мне кажется, здесь предвкушение незаметно может превратиться в требование.

Я так ждал, значит, ты должен обрадоваться именно так. Я столько готовился, значит, вечер обязан получиться прекрасным. Я столько раз представлял этот разговор, значит, ты обязан сказать нужные слова.

А другой человек не читал нашего внутреннего сценария. У него была собственная неделя, собственная дорога, свои мысли. Он может быть рад встрече и при этом хотеть сначала десять минут помолчать.

Как легко принять это за недостаток любви или внимания, если мы уже решили, каким должно быть начало.

Не хочется отказываться от красивого ожидания. Хочется лишь оставить настоящей встрече возможность оказаться другой. Иногда менее эффектной. Иногда более неловкой. Иногда гораздо более важной, чем всё, что удалось придумать заранее.

Ведь воображение пользуется тем, что у нас уже есть. А другой человек может сказать то, чего мы не ожидали услышать.

Если дать ему слово.

Предвкушение особенно интересно ещё и тем, что оно бывает щедрее самого события. До поездки мы успеваем побывать в десятке возможных поездок. В одной прекрасная погода. В другой происходит неожиданная встреча. В третьей наконец появляется время на долгий разговор.

Действительность выберет один вариант. Что-то состоится, что-то нет. Дождь пойдёт не вовремя. Нужное место окажется закрытым. Разговор начнётся совсем с другого.

Но разве всё удовольствие от подготовки из-за этого было обманом?

Человек рассматривал карту, выбирал маршрут, переписывался, радовался возможности поехать. Это тоже произошло с ним. Предвкушение было частью его жизни, хотя оно и не выдало гарантии на дальнейшее.

Мне не близка мысль, что безопаснее вообще ничего хорошего не ожидать. Будто тогда не разочаруешься. В такой осторожности можно уберечь себя от некоторых фантазий, но заодно лишить многих светлых часов.

Наверное, полезнее различать желание и обещание. Мне хочется, чтобы получилось так. Но пока никто не обещал, что получится именно так. Даже если я уже очень подробно всё представил.

Есть ещё предвкушение, которое сопровождается страхом. Человек ждёт встречи и одновременно надеется, что она начнётся немного позже. Мечтает выйти к людям, показать свою работу, услышать ответ. И вдруг, когда назначенный день приближается, становится не по себе.

Пока всё было впереди, результат оставался прекрасным и неопределённым. Теперь кто-то действительно посмотрит. Действительно ответит. Возможно, не так, как хотелось.

Мне, как пишущему человеку, понятен сам этот переход: в замысле книга ещё может быть какой угодно. Ты видишь её целиком, представляешь, как одна мысль приведёт к другой. А потом нужно написать конкретную страницу. И оказывается, что между замыслом и написанным находится работа.

Предвкушение здесь может помогать. Ради того, что хочется создать, садишься и пишешь. Но если бесконечно любоваться будущей книгой, ни одной страницы от этого не прибавится.

В какой-то момент приходится согласиться на несовершенное начало. На слова, которые потом изменишь. На то, что настоящая работа выглядит скромнее, чем обещала фантазия.

Это относится ко многому. К разговору, который давно откладываешь. К занятию, которое хочется попробовать. К встрече, перед которой репетируешь собственную уверенность. В ожидании мы можем быть безупречными. В жизни приходится начинать такими, какие есть.

И ещё мне хочется отделить предвкушение от покупки чужого обещания счастья. Нам могут красиво показать, какими мы станем, когда получим определённую вещь. Как нас заметят, как изменится отношение окружающих, как наконец всё встанет на место.

Но вещь может оказаться просто вещью. Хорошей, удобной, нужной. Без той новой жизни, которую мы успели к ней приложить.

Иногда стоит спросить себя: я жду именно этого предмета или того отношения к себе, которое надеюсь вместе с ним приобрести?

Ответ не обязательно потребует отказаться от желания. Он просто поможет понять, чего в действительности ждёшь.

Мне вообще хочется оставить предвкушению его живую силу. Возможность заранее улыбнуться. Собрать чемодан. Приготовить место для другого человека. Подумать о том, что ещё может случиться хорошего.

При этом не назначать будущему слишком много обязанностей. Одна поездка не обязана исправить всю жизнь. Один вечер не должен возместить годы одиночества. Один разговор может оказаться важным, даже если после него останутся нерешённые вопросы.

Вернёмся к нашей двери и чемодану. Наступило утро. Человек проверяет документы в последний раз, берёт сумку и выходит.

Теперь ему предстоит встретиться с тем, чего он ещё не знает. Где-то будет именно так, как представлялось. Где-то иначе. Возможно, потом он вспомнит с особенной теплотой то, чего вообще не было в его планах.

А если мы ждём человека, а не поездку, в какой-то момент раздастся звонок. Придётся открыть дверь и отложить заготовленные слова.

Перед нами будет тот, кого мы ждали. Со своим лицом, настроением, усталостью, голосом.

Теперь можно наконец узнать, как он на самом деле.

Глава 7. Любовь

«Ты ел?»

Два слова. Иногда они раздражают. Человек уже взрослый, у него свои дела, решения, заботы. Он умеет покупать продукты и пользоваться ложкой. А его опять спрашивают, ел ли он.

Можно ответить на ходу. Можно отмахнуться. Можно услышать в вопросе лишний контроль. Всё зависит от того, кто спрашивает и как складываются отношения.

Но бывает, что за этими двумя словами находится гораздо больше: как ты живёшь, хватает ли тебе сил, есть ли рядом кто-нибудь, могу ли я о тебе позаботиться?

Человек не умеет произнести всё это сразу. Поэтому спрашивает про еду.

Я думаю о любви и понимаю, как трудно написать о ней без готовых фраз. Столько уже сказано. Столько раз объясняли, что она должна спасать, прощать, ждать, понимать. Иногда кажется, что самой любви в этом множестве требований уже негде поместиться. Ещё ничего не почувствовал, а тебе выдали длинный список обязанностей.

Попробую начать ближе к жизни.

Что меняется, когда человек становится мне дорог?

Я начинаю замечать то, что прежде могло пройти мимо. Он притих. Ему неудобно. Обычно он смеётся в этом месте, а сегодня не засмеялся. Вроде бы разговор продолжается, все заняты своим, а для меня одна небольшая перемена оказывается важной.

Конечно, можно ошибиться. Принять усталость за печаль, молчание за обиду. Любовь не даёт способности читать мысли. Но она может побуждать спросить и дождаться настоящего ответа, вместо того чтобы успокоиться на привычном «нормально».

Мне кажется, в таком внимании много любви. Другой человек перестаёт быть просто частью обстановки. Его состояние для меня имеет значение.

При этом он не обязательно делает что-нибудь полезное для меня. Не развлекает, не помогает, не восхищается мной. Может вообще находиться далеко. Но мне важно, как проходит его день. Хочется, чтобы ему было хорошо, даже если я не увижу этого собственными глазами.

У любви есть и очень простая, почти смешная сторона. Увидел нелепую вывеску и уже знаешь, кому расскажешь. Услышал историю и заранее представляешь, где человек начнёт смеяться. Замечаешь вещь, которая ему понравилась бы. Он сейчас не рядом, но у происходящего появляется адресат.

Мир словно становится разговором, который ты продолжаешь с кем-то близким.

Так бывает между мужчиной и женщиной, между друзьями, между родителями и детьми. Отношения разные, и не хочется делать вид, что все они устроены одинаково. Но в них может присутствовать это узнаваемое движение: мне встретилось что-то живое, и я хочу принести тебе часть увиденного.

Иногда мы даже не замечаем, сколько повседневности разделяем таким способом. Рассказ о дороге. Ничем не примечательное происшествие. Чужая смешная фраза. Для постороннего всё это мелочи. Между близкими людьми из этих мелочей складывается знание о жизни друг друга.

Поэтому мне трудно согласиться с мыслью, что о любви говорят только большие поступки. Большие поступки важны, особенно когда человеку тяжело. Но между испытаниями тоже идёт жизнь. И если в обычные дни мы совершенно не интересуемся друг другом, одним торжественным признанием это пространство не заполнить.

Однако интерес к человеку отличается от уверенности, что ты уже знаешь его целиком.

Представим простую сцену. Человек принёс близкому любимое лакомство. Точнее, то, которое считал любимым много лет. Принёс с добрым намерением, а в ответ услышал: «Я это давно не ем».

И стало обидно. Я старался. Я помнил.

Да, помнил. Только человек за это время изменился.

Как легко продолжать любить собственное знание о нём и не заметить его самого. Мы храним прежние вкусы, прежние страхи, прежние ответы. Говорим: «Я же тебя знаю». Иногда произносим это так уверенно, что другому уже трудно сообщить что-нибудь новое.

А он живёт дальше. У него появляются мысли, которых раньше не было. Что-то перестаёт нравиться. Что-то впервые становится важным. Ребёнок вырастает. Родитель стареет. Друг меняет взгляд на жизнь. Человек, с которым давно рядом, вдруг начинает увлекаться тем, что нам непонятно.

Мне хочется думать, что любви полезно иногда удивляться. Спрашивать без заранее приготовленного ответа. Признавать: оказывается, я этого о тебе не знал.

В этом может быть радость, а не только тревога. Ты рядом с живым человеком. Он не обязан навсегда сохранять тот облик, в котором однажды стал тебе дорог.

Но здесь возникает трудность. У любимого есть собственная жизнь, куда мы не всегда входим. Друзья, с которыми нас не связывает близость. Воспоминания о времени до нашей встречи. Занятия, которые кажутся нам скучными. Иногда ему хорошо там, где нас нет.

Это может задевать. Хочется быть необходимым, занимать особое место. Но особое место ещё не означает единственное.

Если человек дорог мне, интересно ли мне то, что дорого ему? Способен ли я выслушать рассказ, в котором сам не участвовал? Могу ли не превращать каждое его самостоятельное удовольствие в вопрос о том, достаточно ли он меня любит?

Не всегда легко. И я бы не хотел изображать любовь состоянием, в котором люди перестают быть уязвимыми. Они могут ревновать, обижаться, бояться потерять. Об этих чувствах мы ещё будем говорить. Но само их наличие не даёт права распоряжаться другим человеком.

Любовь может быть сильной. Согласие другого всё равно необходимо. На близость, на прикосновение, на совместную жизнь. Если ответа нет, сила моего чувства не создаёт за другого его ответ.

В этом бывает большая боль. Но и чужая свобода от моей боли не исчезает.

Мне также важно сказать: любовь не обязывает оставаться там, где тебя унижают или причиняют тебе вред. Можно продолжать испытывать чувство и всё-таки уйти. Такие решения не укладываются в простые красивые формулы. Человек имеет право беречь себя, даже если ему трудно перестать любить.

При этом не хочется, чтобы весь разговор о любви свёлся к защите от неё. В ней есть тепло, участие, возможность разделить жизнь. Есть смешные привычки, понятные только двоим. Есть помощь без торжественного объявления о помощи.

И есть способность принять то, что дают тебе.

Об этом говорят реже. Заботиться о другом иногда проще, чем позволить позаботиться о себе. Сам предложил, сам сделал, сам принёс. Всё понятно, ты полезен. А когда помощь предлагают тебе, становится неловко. Не хочу обременять. Сам справлюсь. Не надо ради меня.

Уважать отказ важно. Но иногда за привычным отказом можно не заметить, что близкий человек тоже хочет участвовать в твоей жизни. Ему дорого иметь возможность что-то сделать. Не выставить счёт, не добиться власти, а просто побыть рядом делом.

Взаимность не всегда выглядит как равный обмен. Сегодня у одного больше сил, завтра у другого. Один умеет найти нужные слова, другой молча берётся за тяжёлую работу. Если постоянно сверять, кто сколько дал, отношения легко превратить в бухгалтерию.

Но и под красивыми словами о бескорыстии нельзя бесконечно не замечать, что один человек истощается, а другой привык только получать. Тут снова нужны внимание и разговор. Любовь не освобождает от необходимости слышать неудобное.

Я думаю, одна из трудных её сторон заключается в том, что близкий человек способен причинить особенно сильную боль. Именно потому, что его слова важны. Можно случайно задеть, не понять, нагрубить. А потом выбрать: защищать свою безупречность или признать, что сделал больно.

Второе бывает тяжелее. Нужно сказать не только «я люблю тебя», но и «здесь я был неправ». А потом постараться изменить то, из-за чего разговор вообще возник.

Одного чувства иногда недостаточно, чтобы отношения стали бережными. Приходится учиться жить рядом.

В этой главе я в основном говорил о любви между людьми. Но этим слово не заканчивается. Мы говорим о любви к Богу, к родной земле, к делу, к месту, где живём. Не хочу одним определением стереть разницу между такими переживаниями. Их объединяет хотя бы то, что нам становится трудно относиться к любимому как к безразличному и заменимому.

Я пишу об Израиле, о городах, о собственной жизни. И мне важно не потерять за большими словами отдельного человека. Того, кто живёт в доме, идёт по улице, возвращается к своим. Любовь к чему-то огромному не должна делать нас слепыми к тому, кто сейчас рядом.

Вернёмся к вопросу, с которого начали.

«Ты ел?»

Можно услышать в нём только привычную фразу. А можно однажды спросить в ответ: «А ты? Как у тебя сегодня день прошёл?»

И не спешить заканчивать разговор.

Пусть человек расскажет. Возможно, тот, кого мы давно любим и, как нам кажется, прекрасно знаем, сегодня впервые скажет нам что-то важное.

Глава 8. Влюблённость

Взрослый человек стоит перед шкафом и не может выбрать рубашку.

В одной слишком нарядно. В другой слишком обыкновенно. Третья хорошая, но вдруг будет видно, что он старался? Он надевает первую, снимает, возвращается ко второй. До выхода ещё полчаса, а настроение уже несколько раз изменилось.

Самое смешное, что человек, ради которого всё это происходит, может вообще не заметить рубашку.

Но сейчас попробуй объясни это тому, кто стоит перед зеркалом.

Мне нравится эта человеческая неловкость. В ней столько живого, что не хочется сразу становиться серьёзным и всё раскладывать по полкам. Человек может разбираться в сложных вещах, принимать решения, спорить, руководить. А потом встречает чей-то взгляд и забывает, куда собирался положить руки.

До этой встречи руки всю жизнь как-то обходились без отдельного решения.

Влюблённость способна сделать нас неожиданными для самих себя. И, наверное, отчасти поэтому она так захватывает. Интересен другой человек, но одновременно обнаруживается и что-то новое в тебе самом.

Ты, оказывается, можешь несколько раз вспомнить одну короткую фразу. Можешь улыбнуться посреди совершенно постороннего дела. Можешь услышать в обычном «увидимся» обещание прекрасного вечера, хотя собеседник, возможно, просто прощался.

О том, как ожидание опережает действительность, мы уже говорили. Здесь мне хочется посмотреть на другую сторону: как меняется сам обычный день.

У города появляется новая карта. На ней отмечены места, прежде ничего не значившие. Возле этого дома разговаривали. В том магазине случайно встретились. По этой улице оказалось приятно идти, хотя раньше она казалась длинной и неудобной.

Если смотреть со стороны, никаких перемен. А внутри у человека целый город перестроен вокруг нескольких воспоминаний.

Мне кажется, влюблённость умеет придавать подробностям такую силу, какой у них прежде не было. Интонация. Поворот головы. Способ смеяться. Слово, которое другой произносит чуть иначе, чем все. Потом это слово встречается где-нибудь ещё, и память немедленно возвращает голос.

Невозможно заранее составить точный перечень того, что нас привлечёт. Можно сколько угодно рассуждать о подходящем человеке, перечислять качества, представлять внешность. А потом вдруг оказывается важной какая-нибудь совершенно не предусмотренная мелочь.

И становится интересно всё остальное.

Что он любит? Как смотрит на жизнь? Почему нахмурился именно здесь? О чём думает, когда молчит? Мы готовы слушать то, мимо чего в другом разговоре прошли бы равнодушно.

Эта открытость сама по себе может быть хороша. Человек, который давно привык к своим занятиям, вдруг знакомится с новой музыкой. Читает книгу, на которую прежде не обратил бы внимания. Узнаёт о чужом деле и обнаруживает, сколько там интересного.

Но рядом возникает соблазн слишком быстро стать подходящим.

«Ты это любишь? Я тоже».

Даже если не особенно любишь. Даже если вообще не знаешь, о чём речь. Потом приходится догонять собственную выдумку: срочно смотреть, читать, разбираться. Очень хочется оказаться тем, с кем будет легко, интересно, хорошо. И страшно обнаружить несовпадение раньше, чем успел понравиться.

Представим разговор после фильма. Один человек восторженно рассуждает о смысле последней сцены. Другой кивает, подбирает умные слова, хотя половину фильма не понял и ещё часть просто скучал.

Можно продолжать кивать. А можно осторожно признаться: «Я, честно говоря, не разобрался, почему он вообще туда пошёл».

И вдруг собеседник смеётся: «Я тоже не сразу понял».

Напряжение отпускает. Уже можно разговаривать, а не выступать на экзамене.

Конечно, бывает и иначе. Вкусы действительно не совпадают. Но как узнать, получится ли быть рядом, если с самого начала тщательно прятать собственное мнение?

Мне близка мысль, что влюблённость не должна требовать от человека исчезновения. Хочется стать лучше, интереснее, внимательнее. Это понятно. Но если ради того, чтобы тебя выбрали, приходится постоянно изображать кого-то другого, кого в результате выберут?

При этом я не хочу осуждать желание произвести впечатление. В нём есть и игра, и веселье, и обычная человеческая надежда. Хорошо одеться, подобрать слова, рассказать смешную историю. Всё это может быть частью приятного сближения.

Просто хорошо бы иногда оставлять себе возможность не блистать. Запнуться. Чего-то не знать. Рассказать историю и обнаружить, что она оказалась не такой смешной, как представлялась.

А потом вместе посмеяться уже над этим.

Во влюблённости много внимания к тому, как нас видят. Понравился ли я? Не сказал ли лишнего? Почему именно в тот момент посмотрели в сторону? Сколько значения может получить чужое выражение лица.

И вот уже настроение зависит от подробности, смысла которой мы не знаем. Человек ответил коротко, значит, охладел. Улыбнулся, значит, всё прекрасно. Задержался после разговора, значит, наверняка чувствует то же самое.

Возможно. Но возможно и другое.

Трудно выдерживать неизвестность, когда сам уже сильно вовлечён. Хочется определённого ответа, желательно хорошего. Однако встречаться приходится с живым человеком, у которого своё отношение и свой темп. Наше чувство не превращает каждый его жест в точное сообщение о будущем.

Мне кажется, иногда простое предложение встретиться даёт больше ясности, чем долгий разбор случайного взгляда. И всё равно ответ может оказаться не тем, которого ждали.

Тут важно не унижать ни себя, ни другого.

Отсутствие взаимности больно. Но оно не доказывает, что в нас нечего любить. И не означает, что другой человек обманул нас одним своим существованием, улыбкой или доброжелательностью. Не всякое тепло было обещанием отношений.

Наверное, об этом особенно трудно помнить, когда чувство сильное. Но чужое «нет» нельзя исправить настойчивостью так, будто перед нами техническая неисправность. Иногда приходится принять то, что не удалось взаимно выбрать друг друга.

И всё же влюблённость не всегда заканчивается отказом. Люди встречаются, нравятся друг другу, начинают разговаривать свободнее. То, что прежде приходилось угадывать, становится возможным спросить. Появляются общие события, шутки, маленькие привычки.

При этом первое напряжение может постепенно ослабеть. Уже не нужно полчаса выбирать рубашку. Уже известны некоторые ответы. Можно помолчать и не думать, что молчание немедленно всё испортило.

Стоит ли считать это потерей самого главного?

Иногда именно здесь начинается интересная часть: человек перестаёт быть только необыкновенным впечатлением и становится тем, с кем можно проводить обыкновенное время. Узнавать его в разных обстоятельствах. Обнаруживать несовпадения и смотреть, как вы с ними обходитесь.

Такое сближение может привести к любви. Может не привести. Я бы не стал заранее объявлять всю влюблённость проверочным сроком, после которого она обязана получить другое название. Пока она переживалась, она была настоящей. Короткая история не обязательно означает ложное чувство.

Вопрос скорее в том, что происходило между людьми и как они обращались друг с другом. Не обманывали ли намеренно. Не использовали ли чужую надежду. Могли ли говорить честно, когда отношение менялось.

И мне совсем не хочется отдавать влюблённость только молодым. Иногда взрослому человеку ещё и стыдно признаться: его вдруг так сильно занял кто-то другой. Вроде бы возраст уже предполагает сдержанность, опыт должен был от всего защитить.

Но опыт не отменяет возможности встретить человека, который станет интересен. Не гарантирует спокойного голоса и умных слов. Можно много понимать о жизни и всё равно улыбаться, вспоминая вчерашний разговор.

Смешным здесь бывает поведение. Само чувство унижать незачем.

Вернёмся к шкафу. Рубашка наконец выбрана. Человек выходит из дома, по дороге ещё раз проверяет, не опаздывает ли. В голове приготовлено начало разговора.

А при встрече всё выходит проще.

«Привет».

«Привет».

Потом кто-то замечает, что сегодня ветер. Кто-то спрашивает, долго ли пришлось ждать. Приготовленная остроумная фраза так и остаётся непроизнесённой.

И, возможно, это будет очень хороший вечер.

Не потому, что удалось безупречно сыграть свою роль. Просто рядом оказался человек, которому тоже хочется идти дальше вместе.

Глава 9. Нежность

Почему человеку иногда легче сказать грубость, чем что-нибудь нежное?

Грубость произнесена, и вроде бы всё понятно: недоволен, сердится, защищается. А перед ласковым словом вдруг возникает неловкость. Как будто сейчас тебя увидят без привычной защиты. Поймут, что другой человек тебе дорог. Что его ответ имеет значение. Что ты вообще способен так говорить.

И вместо того, что хотелось сказать, получается шутка. Или замечание. Или короткое «ладно, иди уже», хотя на самом деле хотелось немного задержать.

Мне кажется, некоторые тёплые слова так и остаются внутри именно поэтому. Человек находит их, но не решается произнести своим обычным голосом. Слишком непривычно звучит. Словно это реплика для кого-то другого, более открытого, более мягкого.

А нежность тем временем ищет другой выход.

Поправить воротник перед выходом. Прикрыть окно, чтобы не дуло. Убрать звук, когда рядом уснули. Запомнить, что человеку неудобно сидеть на этом стуле, и без лишних объяснений предложить другой.

Всё это может быть просто вежливостью или привычкой. По одному движению не узнаешь, что происходит внутри. Но через такие движения нежность тоже получает возможность стать заметной. Особенно когда человек не умеет говорить о ней прямо.

Мне хочется понять само желание, которое за ней стоит. Ты смотришь на другого, и обращаться с ним резко вдруг совсем не хочется. Даже если можешь. Даже если он не станет возражать. Что-то в его присутствии побуждает быть осторожнее.

При этом нежность не обязательно возникает перед слабым. Сильному человеку она тоже нужна. Тому, кто обычно всё решает, всё несёт, первым приходит на помощь. За этой привычной ролью легко перестать видеть человека, который может устать и которому тоже бывает приятно почувствовать чужое тепло.

Мы порой так уверенно говорим «он справится», что даже не спрашиваем, как ему достаётся это умение справляться.

А сам он, возможно, первым откажется от помощи.

«Не надо, я сам».

Иногда это совершенно ясное желание, и его следует уважать. Но бывает, человеку просто неловко принять то, что он легко сделал бы для другого. Подать руку самому привычно. Опереться на предложенную руку уже труднее. Кажется, будто вместе с этим движением признаёшь что-то лишнее о себе.

Мне бы хотелось, чтобы взрослому человеку не приходилось каждую минуту доказывать свою самостоятельность. Принять заботу и отдать другому управление собственной жизнью всё-таки разные вещи. Можно позволить помочь с тяжёлой сумкой и самому решить, куда её нести.

С этой сумкой, кстати, возникает любопытная граница.

Один спрашивает: «Подержать?» Другой сразу вырывает её из рук: «Давай сюда, ты не справишься».

Намерение может быть одинаково добрым. Ощущение от помощи, скорее всего, будет разным. В первом случае со мной разговаривают. Во втором за меня уже всё решили и заодно сообщили, на что я не способен.

Нежность легко испортить, если не замечать в другом взрослого человека. Начать говорить с ним свысока, пусть даже ласковым голосом. Уменьшать его, как будто только так и можно выразить тепло.

Но человеку может быть дорого именно обратное: ты видишь мою усталость и при этом не перестаёшь уважать меня.

Есть маленькие ситуации, в которых это особенно заметно. Кто-то рассказывает историю и забывает имя. Все ждут. Он пытается вспомнить, сердится на себя, теряет мысль.

Можно громко перебить, закончить за него и объявить: «Ты всё перепутал».

Можно негромко подсказать имя и вернуть ему разговор.

Во втором случае помощь почти исчезает из внимания окружающих. История продолжается. Рассказчик остаётся рассказчиком. Его не выставили беспомощным посреди собственного рассказа.

Такая незаметность мне нравится. Человек сделал бережное движение и не требует, чтобы теперь все посмотрели, какой он внимательный.

Нежность вообще может обходиться без зрителей. Иногда их присутствие ей даже мешает. То, что приятно наедине, на людях способно смутить. Ласковое обращение, прикосновение, домашняя шутка. Нам кажется: ведь это хорошее, почему стесняться? Но у другого могут быть свои границы между личным и общим.

Если мне хочется обнять человека, это ещё не означает, что ему хочется объятия именно сейчас. Можно заметить его движение, спросить, остановиться. Тепло не становится меньше от того, что в нём оставили место чужому желанию.

Мне кажется, это хорошо видно даже в обращении с животным. Человек умиляется, хватает, прижимает, не отпускает. А животное пытается вырваться. Ему отвечают ещё более ласковым голосом и держат крепче.

Но чей отклик сейчас замечают? Только собственный. Хочется выразить нежность, а получатель уже просит другого обращения всем своим поведением.

С людьми тоже бывает такое. Поэтому мне важно не только то, что я чувствую, но и то, как моя ласка встречается другим.

Есть ещё одна сторона нежности, о которой мне хочется написать подробнее. Она связана с тем, что мы знаем о близком человеке.

Когда люди долго рядом, они узнают уязвимые места друг друга. Неуверенность, давний стыд, неудачу, которую больно вспоминать. В хорошем разговоре это знание помогает поддержать. В ссоре им очень легко воспользоваться.

И фраза уже почти готова. Точная, злая, такая, после которой собеседник наверняка замолчит. Ты знаешь, куда попадёшь.

Можно её не произнести.

От этого спор не обязательно закончится. Ты всё ещё можешь быть прав в своём несогласии. Можешь требовать, чтобы с тобой считались. Можешь уйти из разговора. Но не использовать доверенную тебе боль как удобное оружие.

Я не назову всякую сдержанность нежностью. У неё бывают разные причины. И всё же в желании сберечь дорогого человека даже тогда, когда сердит на него, мне слышится что-то родственное этому чувству.

Бережность становится особенно заметной, когда для неё есть препятствие. Когда самому трудно. Когда хочется победить. Когда можно было бы сказать: «А чего он ожидал?»

Но и здесь важно не потребовать от человека невозможного. Он не обязан всё время быть мягким, говорить вполголоса, уступать. Прямое «нет» может быть необходимо. Честное несогласие бывает полезнее ласкового притворства. Нежность не должна превращаться в запрет защищать себя.

Мне вообще хотелось бы оставить ей больше свободы, чем даёт привычная картинка. Это не только цветы, красивые слова и мягкий свет. Бывает нежность немного угловатая, неловкая. Человек поставил рядом нужную вещь, буркнул что-то и ушёл. Ему трудно выдержать благодарность, он сразу меняет тему.

Хочется не высмеять его попытку только потому, что она не похожа на сцену из фильма.

Возможно, в следующий раз ему будет чуть легче. Возможно, он так и останется немногословным. Но мы уже можем внимательнее отнестись к тому способу, которым он умеет быть тёплым.

И всё-таки иногда слова нужны. Другой человек не обязан всю жизнь разгадывать наши чувства по косвенным признакам. Если любое доброе движение сопровождается резкостью, ему может быть трудно услышать в этом заботу. Нельзя бесконечно объяснять причинённую обиду тем, что внутри у нас на самом деле нежность.

Внутреннее ещё должно найти подходящую форму.

Наверное, здесь и начинается небольшая, но важная человеческая работа. Сказать привычную фразу чуть внимательнее. Не перебить. Не пошутить над тем, что человек сообщил с трудом. Позволить ему самому выбрать, о чём говорить дальше.

Иногда мы ждём от себя большого признания и потому не произносим даже простого: «Я рад тебя видеть».

А с него уже можно начать.

Мне хочется закончить эту главу без обещания, что нежность всё исправит. Она не отменит сделанного, не решит любой спор, не заставит человека ответить взаимностью. Но она может изменить то, как пройдёт эта минута между вами.

Вместо резкого движения будет осторожное. Вместо насмешки человек услышит ответ. Вместо привычного приказа появится вопрос.

И, возможно, ему не придётся заранее собираться с силами, прежде чем заговорить с тобой.

Глава 10. Привязанность

В коробке с ненужными мелочами лежит ключ. Человек перебирает старые батарейки, шурупы, какие-то чеки. Всё это давно пора разобрать. Ключ тоже можно выбросить: дверь, которую он открывал, теперь с другим замком.

Но рука останавливается.

С виду ничего особенного. Потемневший металл, потёртое отверстие для кольца. А вместе с ним вдруг вспоминаются лестница, звук шагов, необходимость чуть приподнять дверь, прежде чем повернуть ключ.

Вещь перестала быть полезной. Значение осталось.

Мне кажется, такой выдуманный ключ хорошо открывает разговор о привязанности. Мы живём среди людей, мест и предметов, которые постепенно становятся для нас больше, чем могут показаться постороннему. Не всегда замечаем, как это происходит. Просто однажды обнаруживаем: заменить можно, а заменить безразлично уже не получается.

Вот старое кресло. Оно продавлено, местами потёрто. Новый человек войдёт в комнату и предложит купить другое. Разумное предложение. Но хозяин знает, как здесь устроиться. Где подлокотник чуть шатается, как повернуться к свету, куда положить книгу.

Он не обязан считать своё кресло лучшим в мире. Оно своё.

В этом слове бывает много привязанности.

Своя улица, свой двор, знакомая дорога. Даже неровность на ступеньке, которую давно обходишь не глядя. Постороннему она покажется недостатком. Для тебя это ещё и часть места, в котором научился двигаться.

Я пишу о городах и всё чаще думаю, что личная карта человека редко совпадает с туристической. На одной карте отмечены главные достопримечательности. На другой может оказаться совсем непримечательный угол, потому что там ждали, разговаривали, оттуда уходили или туда возвращались.

По внешнему виду места не всегда поймёшь, сколько чужой жизни в нём осталось.

Поэтому мне не хочется смеяться над человеком, который долго рассматривает фотографию обыкновенного дома. Возможно, он смотрит не на архитектуру. Он вспоминает себя в том времени, людей за этими окнами, жизнь, которую снимок для него удерживает.

Но привязанность принадлежит и сегодняшнему дню. Не нужно обязательно потерять что-то, чтобы оно стало дорогим.

Знакомый продавец кивает ещё до того, как ты подошёл. Сосед спрашивает о деле, которое обсуждали неделю назад. Друг знает, что тебе можно позвонить без длинного вступления. В таких повторениях может складываться ощущение: здесь меня узнают, моё присутствие не начинается каждый раз с нуля.

Мне кажется, человеку бывает важно иметь место, где не нужно заново представляться всей своей жизнью.

В отношениях это особенно заметно. Есть люди, с которыми знаком не так давно, а каждый разговор яркий. Есть другие, рядом с которыми давно не происходит ничего необыкновенного. Но вы знаете множество маленьких вещей друг о друге. Помните прежние дела, общих знакомых, старую шутку, которую постороннему пришлось бы объяснять слишком долго.

Иногда достаточно одного слова, чтобы оба засмеялись.

В эту минуту смеются и над словом, и вместе со всей общей историей. Её нельзя быстро перенести в новые отношения. С другим человеком появится что-то своё, возможно, очень хорошее. Но вот этого прошлого с ним пока нет.

Поэтому я не понимаю лёгкого совета: «Найдёшь другого».

Другого друга, другого собеседника, другого близкого. Возможно, найдёшь. Но речь ведь не только о том, чтобы рядом вообще кто-нибудь был. Дорог именно этот человек, и его особенности не сводятся к должности, которую можно снова заполнить.

В то же время привязанность способна сохраняться и тогда, когда отношения уже перестали приносить доброе. И здесь начинается трудный разговор.

Человеку может быть плохо рядом с кем-то, но мысль об уходе всё равно причиняет боль. Он помнит хорошее. Знает привычный порядок. Представляет, как будет не хватать голоса, встреч, даже некоторых раздражающих мелочей.

Со стороны иногда говорят: «Если тебе плохо, почему не уйдёшь?»

Словно после признания, что отношения тяжёлые, всё чувство к человеку должно немедленно исчезнуть. Но внутреннее не всегда меняется с такой же скоростью, с какой становится понятна необходимость решения.

Я бы не стал считать тоску доказательством, что нужно вернуться. Как не стал бы считать её слабостью. Можно скучать по человеку и понимать, что рядом с ним больше не хочешь жить. Эти переживания способны существовать одновременно.

Иногда скучаешь даже не по нынешним отношениям, а по тому, какими они когда-то были. Или по себе рядом с этим человеком. По собственной открытости, надежде, возможности говорить определённым образом. Хочется вернуть целый период жизни, а кажется, будто достаточно вернуть одного человека.

Но он тоже изменился. И ты изменился. Даже если встреча состоится, прежнее время не обязано начаться заново.

Мне важно говорить об этом без обвинения памяти. Она хранит ценное. Просто память не всегда может подсказать, как хорошо поступить сегодня. Для сегодняшнего решения нужны и сегодняшние обстоятельства.

Как мне рядом с этим человеком сейчас? Слышат ли меня? Могу ли я оставаться собой? Есть ли место для обоих? Что повторяется, кроме знакомых слов?

Это более трудные вопросы, чем «привык ли я». Потому что привыкнуть можно к разному.

Но не хочется впадать и в другую крайность, будто всякая привычность мешает жить. Иногда старое кресло действительно удобно. Старый друг по-прежнему дорог. Дорога домой хороша именно тем, что её знаешь. Постоянное стремление заменить знакомое новым тоже не гарантирует свободы или счастья.

Можно быть привязанным и свободным в своих решениях. Можно возвращаться по собственному желанию. Беречь отношения, потому что они живые, а не потому, что страшно представить что-нибудь ещё.

Привязанность сама по себе не заслуживает ни обвинения, ни слепого оправдания. Мне интереснее смотреть, как устроена жизнь внутри неё.

Есть ли в этой связи возможность меняться?

Допустим, друг больше не может встречаться так часто. У него появились новые обязанности. Другой город, работа, семья. Для тебя прежних встреч не хватает, и это понятно. Но если требовать, чтобы человек сохранил весь старый порядок без изменений, можно разрушить именно то, что хочется удержать.

Иногда связь продолжается в иной форме. Реже видитесь, иначе разговариваете. Часть прежнего исчезает, появляется новое. Это может огорчать, но не обязательно означает, что вас перестали ценить.

Непросто позволить дорогому оставаться дорогим и одновременно становиться другим.

Наверное, потому, что в привязанности есть желание надёжности. Хочется знать, что завтра узнаешь знакомое лицо, найдёшь привычный вход, сможешь продолжить разговор. И когда всё меняется, приходится заново учиться жить с тем, что раньше получалось само собой.

Здесь не всегда нужны торопливые советы. Иногда человеку достаточно дать время привыкнуть к перемене. Не объяснять ему на следующий день, почему новое лучше. Он ещё прощается с прежним устройством своей жизни.

Это относится и к вещам. Со стороны старый предмет может выглядеть хламом. Для владельца в нём есть история. Он вправе оставить его себе. Не каждую память нужно немедленно освобождать от материального следа.

Но и выброшенная вещь не обязательно означает предательство прошлого. Человек может сохранить благодарность, даже если больше не хранит предмет. Мы по-разному обращаемся с памятью. Одному нужна фотография на стене, другому достаточно знать, где она лежит, третий помнит и без неё.

Я бы не стал назначать единственно правильный способ.

Мне нравится мысль, что привязанность позволяет жизни накапливать глубину. Место становится знакомым. Встреча получает продолжение. Вещь приобретает историю. Люди перестают быть друг для друга случайными прохожими.

При этом хочется не только держаться за уже знакомое, но и замечать тех, кто рядом сейчас. Иногда мы так бережём прошлое, что настоящее всё время стоит перед закрытой дверью. Новому человеку приходится соперничать с воспоминанием, из которого давно убраны неудобные подробности.

Это слишком трудное соревнование.

Можно позволить новому быть другим. Не требовать прежнего голоса, прежних шуток, прежнего порядка. Своя история у него появится постепенно, если для неё найдётся место.

Мне кажется, привязанность и рождается во многом из таких незаметных повторений. Сегодня встретились. Потом вспомнили. Позже пережили что-то вместе. И однажды среди множества возможных людей и мест появилось то самое слово: своё.

Хочется беречь его без уверенности, что теперь всё принадлежит нам навсегда. Возвращаться, пока возвращению рады. Поддерживать связь, а не только пользоваться её давностью. Замечать, что дорогой человек продолжает жить и за пределами нашей общей истории.

Тогда прошлое может помогать отношениям, не требуя, чтобы они остановились.

А ключ из старой коробки пусть пока полежит. Если человеку дорого его хранить, в этом нет ничего постыдного.

Только для сегодняшней двери всё равно понадобится сегодняшний ключ.

Глава 11. Симпатия

«Хороший человек».

«Ты давно его знаешь?»

«Нет. Мы только сегодня познакомились».

«А почему хороший?»

«Не знаю. Приятный».

В таком разговоре нет ничего необычного. Иногда нам хватает нескольких минут, чтобы потеплеть к человеку. Он ещё ничего для нас не сделал, мы почти ничего о нём не знаем, а уже хочется продолжить знакомство. Послушать, что скажет дальше. При следующей встрече подойти первым.

Мне интересно это небольшое человеческое предпочтение. Среди многих лиц одно вдруг перестаёт быть просто лицом в толпе. Пока без большой истории, без сильного чувства, без обещаний. Просто человек приятен.

Почему именно этот?

Он удачно пошутил. Не стал важничать. Говорил спокойно. Слушал, не перехватывая каждую фразу. А может быть, ничего такого вообще не было. Понравилось выражение лица, голос, немного неловкая улыбка.

Мы не всегда можем объяснить собственную симпатию. И не обязательно сразу искать для неё торжественную причину. Чтобы человек понравился, ему не требуется совершить подвиг.

Однако в начале главы мы уже успели сделать одну подмену. Нам стало приятно разговаривать, и мы объявили собеседника хорошим человеком.

Может быть, он действительно хороший. Но пока мы узнали другое: нам с ним приятно.

Разница кажется небольшой, пока на основании этого впечатления не начинаешь принимать решения. Верить без проверки. Обещать то, чего не собирался обещать. Оправдывать странный поступок, которому у другого человека сразу нашлось бы строгое название.

Симпатичному говорят: «Наверное, устал». Несимпатичному: «Вот его настоящее лицо».

Один и тот же тон, одна и та же грубая фраза, а объяснения уже приготовлены разные.

Вот это мне хочется замечать за собой. Не запрещать себе расположение. Но хотя бы понимать, когда оно начинает работать адвокатом, который защищает клиента ещё до знакомства с делом.

Мне человек нравится. Это правда о моём отношении к нему. Остальное ещё предстоит узнать.

Бывает и обратное. Первое знакомство ничего хорошего не обещало. Человек отвечал коротко, не смеялся, всё время смотрел куда-то в сторону. Ты решил: неприятный. А потом встретились в другом месте, разговорились, и выяснилось, что в первый день он был занят тяжёлой заботой или просто не умел свободно держаться среди незнакомых.

Теперь перед тобой вроде бы тот же человек, а впечатление другое.

Не всякое знакомство удаётся с первой попытки. Кто-то умеет входить в разговор легко. Другому нужно время. И было бы странно считать умение понравиться сразу единственной мерой человеческой ценности.

Особенно если вспомнить, сколько сил иной человек тратит на то, чтобы вообще заговорить. Пока один уже рассказал три истории и всех рассмешил, другой ещё выбирает момент для первой фразы.

Эта фраза может оказаться стоящей.

Я пишу, и мне близок вопрос о том, что находится за формой высказывания. Красиво составленная мысль радует. Но хорошо бы всё-таки услышать и того, кто говорит неровно. Запинается, подбирает слова, не умеет сразу произвести впечатление. Иначе мы рискуем выбрать самого удобного рассказчика вместо самого интересного разговора.

Симпатия иногда появляется как раз после такого неожиданного открытия. Сначала человек казался скучным. Потом заметил, что он помнит сказанное тобой. Через неделю спросил о деле, которым ты был занят. Не для того, чтобы перевести разговор на себя. Ему действительно хотелось узнать.

И ты уже рад его видеть.

В этом нет громкой перемены. Просто у знакомства прибавилась глубина. То, что не бросалось в глаза, стало различимым.

Мне нравится, что человеческое расположение может расти таким медленным способом. Без необходимости сразу понравиться, сразу доказать, что ты особенный. Люди постепенно узнают друг друга и обнаруживают, что рядом хорошо.

При этом симпатия не обязана превращаться во что-нибудь большее.

Можно любить короткие разговоры с соседом. Радоваться знакомому продавцу. С интересом обмениваться мнениями с человеком, которого встречаешь время от времени. И не становиться близкими друзьями, не входить в жизнь друг друга глубже.

Такой связи достаточно собственного размера.

Мы иногда портим её требованием обязательного продолжения. Раз человек улыбался и охотно разговаривал, значит, теперь должен захотеть встречи, приглашения, более тесного общения. Но приятный разговор мог быть именно приятным разговором. В нём не обязательно скрывалось обещание.

Особенно неловко, когда обычную доброжелательность сразу принимают за романтический интерес. Человек был открыт, а теперь должен объяснять, чего он не предлагал. После такого ему, возможно, станет труднее свободно улыбаться при следующем знакомстве.

Не хотелось бы делать теплоту опасным занятием.

Хорошо, когда можно сказать: мне приятно с тобой разговаривать. И не предъявлять вслед за этим дополнительных требований. Иногда этого уже достаточно, чтобы встреча имела смысл для обоих.

Есть ещё одна тонкость: чужая симпатия тоже может нравиться нам. Человек внимательно слушает, смеётся над нашими шутками, замечает то, что мы хотели бы считать своими достоинствами. Естественно, в такой беседе приятно оставаться.

Но что именно меня привлекает? Сам собеседник или ощущение, каким замечательным я выгляжу в его присутствии?

Вопрос неудобный. Не обязательно ответ окажется неприятным: одно вполне может сочетаться с другим. Но полезно хотя бы иногда заинтересоваться человеком за пределами его хорошего отношения к нам. Что он думает, когда не соглашается? Что любит, кроме наших рассказов? Что его занимает, когда мы не являемся центром разговора?

Тогда у симпатии появляется возможность стать более содержательной.

А иногда мы обнаруживаем серьёзное несовпадение. Приятный человек придерживается взглядов, которые нам чужды. И сразу возникает желание либо вычеркнуть всю прежнюю теплоту, либо сделать вид, что различий нет.

Оба решения не всегда честны.

Можно сохранить расположение и спорить. Можно признать, что разногласие для тебя слишком важно и близкого общения не получится. Но спорить стоит с тем, что человек действительно говорит, а не с удобным образом врага, который хочется поставить на его место.

Симпатия не требует соглашаться со всем. Несогласие тоже не обязывает немедленно искать в другом одни недостатки.

Наверное, самая трудная часть этой главы находится вообще за пределами приятных знакомств. Что делать с человеком, который мне несимпатичен?

Не совершил ничего плохого. Просто раздражает его манера, не близок юмор, тяжело слушать. Бывает. Заставлять себя дружить не нужно. Но имеет ли он меньше права на справедливое отношение только потому, что не понравился мне?

Вот здесь уже важно, как я поступлю.

Выслушаю ли его довод? Признаю ли, что он прав? Удержусь ли от насмешки, которую другие охотно подхватят? Если он попросит о вполне посильной помощи, стану ли искать причину отказать исключительно из-за собственного раздражения?

Расположение возникает не по приказу. А в обращении с человеком у нас всё-таки остаётся выбор.

Мне бы хотелось, чтобы симпатия делала жизнь теплее, не деля людей на тех, кому позволено всё, и тех, кому нельзя ничего. Чтобы нравиться не было обязательным условием уважительного разговора.

И одновременно не хочется отнимать у этого чувства его лёгкость. Не каждое знакомство нужно превращать в расследование. Можно улыбнуться в ответ, разговориться, обрадоваться новой встрече. Просто не торопиться превращать приятное впечатление в полное знание о другом.

Пусть человек постепенно покажет, какой он. Пусть и у нас будет возможность оказаться настоящими, а не только удачно представленными.

Иногда начало хорошего знакомства звучит совсем просто:

«Хорошо, что ты зашёл. Рассказывай».

Глава 12. Доверие

«Нет, завтра я не смогу».

Ответ неприятный. Рассчитывал на помощь, теперь придётся искать другой выход. Но человек сказал сразу. Не стал успокаивать, не попросил напомнить утром, не оставил тебя до последней минуты в уверенности, что всё устроено.

А другой ответил бы: «Конечно, о чём разговор!» И исчез.

Кому после этого легче поверить в следующий раз?

Меня занимает, что доверие иногда начинается с отказа. С ясного, неудобного ответа, после которого можно решать, что делать дальше. Тебе не подарили приятную минуту за счёт завтрашней неприятности.

В предыдущей главе мы говорили о симпатии. Человек понравился, захотелось продолжить разговор. Здесь вопрос уже другой: на что я могу опереться, если принимаю его слова всерьёз?

Он сказал, что придёт, и я жду. Сказал, что закончил, и я начинаю следующий этап работы. Обещал сохранить сказанное между нами, и я решаюсь рассказать то, чего не рассказываю всем.

В каждом случае часть моей дальнейшей жизни зависит от того, как он поступит.

Поэтому доверие бывает таким дорогим. В нём есть вполне реальные последствия. Можно потерять время, возможность, деньги. Можно оказаться перед людьми с тем, что совсем не хотел выставлять напоказ. А можно получить редкое ощущение надёжности: мы договорились, и договорённость действительно что-то значит.

Это ощущение не обязательно возникает после большого поступка. Иногда оно складывается из небольших совпадений слов с делом. Человек пришёл, когда обещал. Вернул взятое. Предупредил, что задерживается. Если не знал ответа, не стал изображать знание.

Последнее для меня особенно важно.

Есть люди, которым трудно сказать «не знаю». Кажется, будто от этого они станут меньше в глазах собеседника. Поэтому отвечают уверенно, даже если только предполагают. А другой принимает эту уверенность за основание действовать.

Потом оказывается, что ответ был неверным.

Возможно, никто никого намеренно не обманывал. Но человеку, который положился на сказанное, от этого не обязательно легче. Он ведь не видел чужого сомнения. Ему предъявили готовое знание.

Мне, как автору, нельзя обходить этот вопрос стороной. Читатель не всегда может проверить каждую строку сразу. Он в какой-то мере доверяет тому, кто пишет. Если я рассказываю о собственном переживании, это одно. Если утверждаю, что событие произошло именно так, уже другое. Если предполагаю, хорошо бы не выдавать предположение за установленный факт.

Иначе уверенный тон начинает выполнять работу, которую должны были выполнить точность и проверка.

Я не думаю, что доверие требует безошибочности. Люди ошибаются. Забывают. Неправильно понимают. Но важно, что происходит после обнаруженной ошибки.

Представим двоих, которые договорились встретиться у определённого входа. Один перепутал место. Второй ждал, пытался дозвониться, опоздал по своим делам. Наконец они нашли друг друга.

Можно сказать: «Да какая разница, всё равно встретились».

Можно начать доказывать, что другой сам должен был догадаться.

А можно признать: «Я перепутал. Ты ждал из-за меня».

В последнем случае неприятность никуда не исчезает. Но хотя бы не приходится дополнительно бороться за признание того, что произошло. Человек не заставляет тебя сомневаться в собственном опыте ради сохранения его хорошего мнения о себе.

Для меня это многое значит.

После ошибки доверие может сохраниться именно потому, что с тобой обошлись честно. И наоборот, небольшая неудача способна стать большой трещиной, если за ней потянулись оправдания, обвинения и попытки сделать вид, будто ничего не было.

Но доверие касается не только договорённостей. Есть ещё возможность принести человеку плохую новость о себе.

Сказать, что не справился. Что испугался. Что сделал глупость. Что сейчас не знаешь, как поступить.

И не начинать рассказ с длинной защитительной речи, потому что уже уверен: тебя хотя бы выслушают до конца.

Это не означает, что собеседник всё одобрит. Возможно, он скажет неприятную правду. Но одно дело услышать несогласие от человека, который пытается понять, и другое заранее знать, что каждое признание станет поводом для унижения.

Я бы не хотел путать доверие с ожиданием постоянного согласия. Тот, кто всегда подтверждает мою правоту, может быть удобен. Но если я действительно ошибаюсь, мне нужен и человек, который сумеет об этом сказать.

Без удовольствия от моего поражения.

В таких разговорах открывается ещё одна граница: я могу доверять разным людям разное.

С одним хорошо работать. Он точен, отвечает за обещанное, не подведёт в деле. Но о болезненном с ним говорить трудно: сразу начинает поучать, не дослушивает, шутит не вовремя.

Другой умеет выслушать так, что становится легче сформулировать собственные мысли. Но поручить ему организацию встречи, возможно, не стоит: он рассеян и забывает время.

Нужно ли ради этого объявлять одного полностью надёжным, а другого полностью ненадёжным? Или можно внимательнее понимать, на что именно опираешься в каждом знакомстве?

Ограниченное доверие не обязательно означает плохое отношение. Иногда это просто знание человеческих особенностей. Я не требую от другого умения, которого у него нет, и не обещаю себе того, чего он обычно не делает.

Сложнее, когда доверие пытаются получить требованием.

«Если веришь мне, не спрашивай».

«Если любишь, докажи».

«Значит, ты мне не доверяешь?»

После таких слов человек порой соглашается на то, чего сам не хотел. Лишь бы не выглядеть подозрительным, холодным, недостаточно близким.

Но вопрос не всегда является обвинением. Желание разобраться не отменяет расположения. И право на личное пространство не исчезает только потому, что кто-то назвал доступ к нему проверкой любви.

Доверие трудно вырастить там, где за сомнение сразу наказывают. Мне кажется, ему полезнее возможность спокойно уточнить: что мы обещаем друг другу, что знаем наверняка, где у каждого свои границы?

Есть и вопрос, на который не хочется давать красивый быстрый ответ: что делать, если тебя уже подвели?

Иногда человек признаёт случившееся и старается исправить. Иногда требует немедленно забыть, потому что он извинился. Во втором случае вся тяжесть словно снова передаётся тому, кто пострадал: теперь ты обязан доверять, иначе уже сам виноват в продолжении конфликта.

Мне это не кажется справедливым.

Слова раскаяния могут быть важны. Но прежняя уверенность не всегда возвращается вместе с ними. Другому нужно увидеть, что изменилось. Иногда для этого требуется время. Иногда отношения продолжаются с другими договорённостями. Иногда человек решает больше не возвращаться к прежней близости.

Прощение и доверие не обязаны восстанавливаться одновременно. Можно перестать желать другому плохого и всё-таки не поручать ему то, с чем он уже обошёлся разрушительно.

Но и собственный тяжёлый опыт не хотелось бы превращать в обвинение всех, кто встретится потом. Новый человек ещё ничего нам не сделал. Он не может исправить чужой поступок, о котором, возможно, даже не знает.

Наверное, здесь приходится искать посильную открытость. Не выдавать незнакомому человеку сразу всю свою жизнь и не считать всякое знакомство заранее проигранным. Узнавать постепенно. Смотреть не только на обещания, но и на то, как вы общаетесь, когда неудобно, когда кто-то ошибся, когда приходится отказать.

Я не знаю способа убрать из доверия весь риск. Если бы исход каждого человеческого поступка был заранее известен, нам не пришлось бы решаться довериться.

Но можно быть честнее со своей стороны. Не обещать ради того, чтобы сейчас понравиться. Не рассказывать чужое, когда рассердился. Не прятать незнание за уверенным голосом. Предупредить, если обстоятельства изменились.

Это не выглядит величественно. Зато другому человеку легче строить свою жизнь рядом с твоими словами.

И когда он в следующий раз услышит «да», ему не придётся сначала вспоминать, сколько раз это слово уже ничего не означало.

Глава 13. Благодарность

Слово «сам» иногда занимает слишком много места в рассказе о собственной жизни. Сам добился. Сам справился. Сам выбрался. Человек перечисляет свои усилия, и постепенно из рассказа исчезают остальные. Тот, кто объяснил непонятное. Кто потратил время. Кто однажды помог в обстоятельствах, которые сегодня уже кажутся не такими трудными.

Собственный труд от этого не становится выдуманным. Человек действительно старался. Но его история могла быть населена людьми гораздо плотнее, чем он теперь признаёт.

Мне не хотелось бы писать о своей жизни так, словно рядом никогда никого не было.

В Халуце я пробил колесо. Мне помог бедуин Аси. В этом эпизоде не требуется ничего украшать: была неприятность, был человек, была помощь. Я называю его по имени, потому что он вполне мог остаться в рассказе безымянным обстоятельством. Как погода. Как дорога. Случилось затруднение, потом каким-то образом всё разрешилось.

Но помогал конкретный человек.

Благодарность для меня связана и с этим: не стирать того, чьё участие оказалось важным. Не обязательно превращать его в героя и приписывать ему все возможные достоинства. Достаточно сохранить правду о поступке. В моей жизни есть место, где мне помог Аси.

Чужой вклад иногда легче заметить, когда он явный. Проколото колесо, нужна помощь, кто-то помог. Гораздо труднее увидеть то, что давно вошло в обычный порядок. Еда появляется. Вещи находятся на своих местах. Кто-то помнит дату, уточняет время, разбирается с непонятной бумагой. Результат уже перед нами, а усилие, которое к нему привело, осталось вне поля зрения.

И тогда благодарить как будто не за что. Всё просто работает.

Стоит однажды самому заняться такой работой, и обнаруживаются её размеры. Нужно дождаться ответа, уточнить ещё раз, куда-то поехать, что-то переделать. Прежде это умещалось в короткое «он решил вопрос». Теперь становится видно, сколько чужого дня было спрятано в этой фразе.

Я думаю, благодарность бывает запоздалым пониманием. Нам помогли давно, а оценить сделанное удалось только сейчас. В другой возрасте, в похожих обстоятельствах, когда самим пришлось взять на себя то, что раньше для нас делали другие.

Если человек ещё доступен для разговора, можно сказать ему об этом. Без ожидания торжественного повода. Иногда неожиданное «теперь я понимаю, сколько это тебе стоило» точнее длинного поздравления.

Бывает, сказать уже невозможно. Тогда остаётся признать хотя бы перед собой: да, это было. Я не сумел увидеть вовремя. Не всё в жизни можно исправить задним числом, но можно перестать рассказывать прошлое так, будто чужого труда в нём не существовало.

Впрочем, я не хочу превращать эту главу в перечень людей, перед которыми читатель обязан немедленно почувствовать вину. Благодарность и без того легко окружают требованиями. Вспомни, оцени, поклонись, никогда не забывай. Человек ещё не успел ощутить тепла, а уже стоит перед счётом.

«После всего, что я для тебя сделал».

За этой фразой иногда находится настоящая боль. Человеку кажется, что его использовали, а потом выбросили из жизни. Это нужно услышать, если именно так и произошло. Но та же фраза способна стать способом распоряжаться другим. Раз помог, теперь соглашайся. Раз выручил, не смей возражать. Раз однажды дал, имею право требовать сколько угодно.

Я могу помнить хорошее и не соглашаться с сегодняшним требованием. Могу быть признателен и отказаться. Прежняя помощь не делает человека владельцем моей совести.

При этом хочется удержаться и от удобной противоположности: объявить себя никому ничего не должным и на этом закончить разговор. Конкретные долги и договорённости существуют. Их не отменишь красивым рассуждением о свободе. Но если речь о подарке, о добровольной помощи, о человеческом участии, благодарность не должна превращаться в бессрочную потерю самостоятельности.

Мне ближе отношения, в которых добро можно принять без скрытого договора на подчинение.

Принять, кстати, тоже не всегда легко. Человеку предложили помощь, а он уже торопится придумать ответную услугу. Не успел выдохнуть, уже ищет, чем расплатиться. Ему неловко побыть тем, кому сейчас помогли. Хочется поскорее восстановить равновесие, закрыть вопрос, снова стоять одному.

В желании ответить добром нет ничего плохого. Но иногда скорость ответа похожа на попытку вообще не допустить чужого участия в собственную жизнь. Ты сделал для меня, я немедленно сделал для тебя, теперь между нами ничего не осталось.

А почему обязательно должно остаться ничего?

Можно сохранить хорошее отношение. Можно помнить. Можно однажды оказаться рядом, когда помощь понадобится другому, не назначая заранее одинаковую стоимость поступков. Человеческая взаимность редко помещается в точный расчёт.

И всё-таки само «спасибо» важно. Другой человек не всегда знает, что его помощь дошла до тебя, что оказалась нужна, что ты заметил. Нам кажется: это ведь очевидно. Ему может быть совсем не очевидно.

Особенно если в ответ он слышит только замечания. Здесь можно было сделать быстрее. Тут немного иначе. Вот это вообще лишнее. Возможно, замечания справедливы, но среди них потерялось главное: ты увидел усилие человека или только проверил качество услуги?

Конкретная благодарность позволяет сказать больше, не добавляя торжественности. Спасибо, что дождался. Что объяснил ещё раз. Что выслушал до конца. Что предупредил, пока было время что-то изменить. В таких словах есть узнаваемое действие, а не общая оценка человека.

Я пишу и знаю, что у моих текстов есть читатели. Их внимание нельзя считать чем-то само собой разумеющимся. У человека собственный день. Он мог заняться другим, но открыл страницу, задержался, прочитал. Иногда вернулся.

Когда я осознал, что есть постоянный читатель, почувствовал ответственность за написанное. И здесь благодарность совсем не означает, что я обязан угадывать, какие мысли ему приятнее. Если начну подстраивать каждую строку под одобрение, исчезнет тот разговор, ради которого человек, возможно, и пришёл.

Отнестись серьёзно к его времени. Не повторять одно и то же только ради объёма. Не выдавать выдуманное за прожитое. Не заменять мысль громкостью. Для меня такой ответ читателю имеет больше смысла, чем бесконечно благодарить его и продолжать писать невнимательно.

Есть благодарность, которая становится заметна именно в следующем поступке. Тебя когда-то терпеливо учили, и теперь ты не срываешься на том, кто пока не понимает. Тебе объяснили дорогу, и ты сам находишь минуту для растерявшегося прохожего. Ты не возвращаешь помощь тому же человеку, но не даёшь ей закончиться только на себе.

Не всякое добро можно передать дальше тем же способом. И никто не обязан превращать всю жизнь в доказательство признательности. Но иногда память о полученной помощи делает нас внимательнее к похожой чужой трудности.

Для меня, как для верующего человека, существует и благодарность Богу. Она не требует объявлять всё случившееся хорошим. Человек может быть благодарен за жизнь и при этом переживать боль, сомневаться, просить о помощи. Внутри одной жизни хватает места разным обращениям.

Мне трудно принять, когда словами о благодарности стараются остановить чужой рассказ о беде. «Радуйся, что жив». Человек, возможно, и рад. Но сейчас ему тяжело, и он пытается об этом сказать. Перечисление того, за что он должен быть признателен, не заменит выслушивания.

Благодарность становится убедительнее, когда возникает из замеченного, а не из приказа. Я увидел, что ты сделал. Понял, почему для меня это важно. Хочу, чтобы ты знал: твоё участие не прошло мимо.

Иногда для этого достаточно нескольких слов. Иногда нужно вернуть взятое, выполнить обещанное, перестать относиться к чужим усилиям как к бесплатному фону своей жизни. Иногда следует написать человеку, которому давно собирался сказать спасибо.

Без длинного объяснения, почему только сейчас.

Назвать то, что помнишь. И дать ему узнать, что ты помнишь.

Глава 14. Сочувствие

Здесь я оставлю определения в стороне. Пусть будет разговор двух людей. Вымышленный разговор, в котором узнаваемое может оказаться неприятнее выдуманного. Один пришёл рассказать о ссоре с братом. Другой пока уверен, что знает, как следует отвечать.

«Мы вчера поссорились».

«Опять?»

«Почему опять?»

«Ты же сам рассказывал, что у вас всё непросто».

«Рассказывал. Но я сейчас про вчера».

«Ну, говори».

«За столом сидели. Он начал спрашивать про работу. Я сказал, что пока не получается».

«А ты искал?»

«Искал».

«Может, не там ищешь. Сейчас нужно…»

«Подожди. Ты уже начал искать мне работу».

Собеседник замолчал. Ему казалось, что он участвует. Не сидит равнодушно, предлагает выход. А его остановили, будто сделал что-то не то.

«Я помочь хочу».

«Знаю. Только я ещё не рассказал».

«Хорошо. Что он сказал?»

«Что у меня вечно всё сложно. Что нормальные люди устраиваются, а я всё объясняю».

«Неприятно. Но, может, он переживает».

«Может. Только мне тогда было неприятно».

«Он всегда так разговаривает?»

«Нет. В том-то и дело. Иногда вполне нормально. Может позвонить, спросить, как я. А вчера при всех начал».

«Ты бы не обращал внимания».

«А как?»

«Что как?»

«Как именно не обращать? Я сижу напротив. Все слышат. Он говорит про меня. Мне потом каким способом сделать так, чтобы я этого не услышал?»

Собеседник потёр ладонью щёку. Фраза была привычная, удобная. Ему самому её много раз говорили. Пока её не попросили объяснить, она даже казалась полезной.

«Да, глупо получилось. Услышал уже».

«И все замолчали. Понимаешь? До этого разговаривали, тарелки передавали, кто-то смеялся. А тут молчат и ждут, что я отвечу».

«И что ты?»

«Наговорил».

«Ну вот. Зачем?»

Человек отодвинулся на стуле.

«Не знаю. Наверное, зря пришёл».

«Почему сразу зря?»

«Потому что у тебя уже всё ясно. Я неправильно ищу работу, неправильно слушаю брата и неправильно ответил. Осталось выяснить, почему неправильно сижу».

«Я этого не говорил».

«Ты по отдельности. А вместе вот так получилось».

Некоторое время оба молчали. Тот, кто слушал, хотел объяснить, что его несправедливо поняли. Он ведь не обязан во всём соглашаться. И помочь действительно пытался. Всё это можно было сказать, и разговор окончательно стал бы разговором о его добрых намерениях.

Но он спросил другое:

«Что тебя сильнее задело? Сами слова или что при всех?»

«Наверное, что он сказал».

«Именно он?»

«Да. От постороннего я бы тоже разозлился. Но тут брат. Он знает, что я пытаюсь. Я ему рассказывал. Не на весь стол, ему одному».

«А вчера это стало общим разговором».

«Общим разбором. Будто меня вызвали и теперь будут решать, достаточно ли я стараюсь».

«Теперь понятнее».

«Ты не обязан говорить, что он плохой».

«Я и не знаю, какой он».

«Вот. Он не только такой. Мы вообще раньше…»

Человек остановился.

«Что раньше?»

«Лучше было. Проще. Я мог ему сказать, что что-то не получилось. А теперь прежде, чем позвонить, думаю, как рассказывать. Чтобы не началось».

«У меня тоже однажды было…»

Собеседник уже набрал воздуха для собственной истории, но прервался.

«Нет. Потом. Я опять про себя».

«Можешь рассказать».

«Могу. Только ты ещё про брата не закончил».

«Да я, может, и не закончу сегодня. У меня всё в голове кусками. Вчера злился. Сегодня уже стыдно за то, что сказал. Потом вспоминаю его слова и снова злюсь».

«Что ты ему сказал?»

«Что от него одни деньги и важность. Что ему вообще никто не нужен».

«Ты так считаешь?»

«Нет. Не совсем. Он матери помогает. И мне помогал».

«Тогда это было несправедливо».

«Было».

«Я тебя за эти слова поддержать не могу».

«А я и не прошу. Мне от этого самого противно. Я знаю, что неправду сказал. Но если я неправильно ответил, это же не значит, что мне теперь не должно быть больно?»

«Не значит».

Ответ прозвучал без продолжения. Без «но ты всё-таки». Человек посмотрел на собеседника, словно проверяя, закончил ли тот фразу.

«Мне почему-то всё время кажется, что надо сначала доказать, что я совершенно прав. Тогда можно рассказать, что плохо».

«А если не совершенно?»

«Тогда вроде сам виноват, чего пришёл».

«Ты пришёл ко мне. Мы не протокол составляем».

«А разговаривали сначала почти как протокол».

«Да. Я торопился решить, кто виноват. Наверное, так проще, чем слушать и не знать, что делать».

«Мне не обязательно, чтобы ты что-нибудь сделал».

«А что тебе нужно?»

Человек задумался. Ответ тоже не оказался готовым.

«Чтобы я мог это рассказать. Не отбиваться всё время. Я ведь сам понимаю, что работу надо искать. Что с братом придётся разговаривать. Что сказанное назад не заберу. Мне это всё известно. Только от знания сейчас не легче».

«Хочешь, мы пока не будем решать, что делать?»

«Хочу».

За окном проехала машина. В комнате стало слышно, как кто-то в соседней квартире передвинул стул. Раньше паузы заполнялись советами, теперь несколько секунд остались пустыми.

«Знаешь, что ещё неприятно?»

«Что?»

«Я после ссоры ушёл. А потом подумал: они сейчас сидят и обсуждают меня. Наверняка говорят, что со мной невозможно».

«Ты знаешь, что обсуждали?»

«Нет».

«Но представляешь».

«Да. И прямо слышу, кто что сказал бы».

«Я не знаю, что там было после твоего ухода».

«Я тоже. Только эти придуманные разговоры так же злят, как настоящий».

«А брат с тех пор звонил?»

«Нет. И я не звонил. Уже несколько раз хотел. Потом думаю: опять начнём».

«Боишься нового разговора?»

«Боюсь, что он скажет: ты всегда всё принимаешь слишком близко. И тогда вообще не пойму, как объяснить».

Собеседник хотел произнести «я тебя понимаю». Остановился на половине вдоха.

«Не уверен, что я понимаю всё. У меня с братом по-другому. Но я слышу, что тебе важно не только помириться. Ты хочешь снова иметь возможность ему говорить».

«Да. Вот именно».

Человек сел чуть свободнее. Ничего ещё не разрешилось. Работы по-прежнему не было. Брат не позвонил. Сказанные вчера слова оставались сказанными.

Но теперь хотя бы не приходилось одновременно рассказывать о боли и убеждать слушающего, что она имеет право существовать.

«Только не звони ему сам, ладно?»

«Не буду».

«И другим пока не рассказывай. Я не хочу, чтобы меня начали мирить всем миром».

«Хорошо».

«Ты, наверное, думаешь, что я слишком долго вокруг одного и того же».

«Я думаю, что сначала почти не дал тебе ничего сказать».

Человек усмехнулся.

«Ты успел меня трудоустроить, помирить и объяснить, как не обижаться».

«Да. Быстро управился».

Они ненадолго рассмеялись. Смех не сделал вчерашнее пустяком. Просто в разговоре появилось место, где можно было немного отпустить напряжение, не отказываясь от серьёзного.

«Можно я ещё кое-что скажу? Это, наверное, не очень красиво».

«Говори».

«Я ведь не только обиделся. Я ему завидую. У него получается. Он рассказывает о работе спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. А я каждый раз будто оправдываюсь за всю свою жизнь».

Собеседник кивнул. На этот раз у него не было немедленного ответа.

И он не стал его придумывать.

Глава 15. Сострадание

«Что посеял, теперь пожинаю». Я сказал это о себе.

Я употреблял наркотики, кололся. Теперь у меня трудно взять кровь. Когда я рассказывал об очередной сдаче анализа, получилось коротко: девять проколов, на девятый раз удалось. Причины трудностей с венами должен оценивать врач. Я же связал этот случай со своей прежней жизнью. Для меня он стал напоминанием о последствиях того, что я делал.

Мне незачем вычёркивать из рассказа собственную ответственность. Но на ней возникает вопрос, который нельзя обойти, если собираешься писать о сострадании.

Человек сам участвовал в разрушении своей жизни. Что теперь? Его страдание становится менее настоящим? Ему следует помогать с меньшим вниманием? Сначала прочитать всё, что он обязан услышать о своих ошибках, а уже потом посмотреть, что можно сделать?

Я спрашиваю об этом не только ради себя. Просто о себе у меня есть право сказать прямо. Я знаю, что делал. И я не хочу ни оправдываться, ни превращать признание прошлого в пожизненный запрет на человеческое отношение.

Сострадать легче тому, чья беда выглядит безусловно незаслуженной. Ребёнку. Человеку, которого обманули. Тому, кто оказался в тяжёлых обстоятельствах по чужой вине. Здесь не нужно долго объяснять себе, почему его жаль.

Гораздо труднее, когда в истории есть поступки, которые нам неприятны. Он предупреждения не слушал. Она знала, на что соглашалась. Ему уже помогали, и он опять всё испортил. В таких разговорах очень быстро появляется желание закрыть вопрос словами «сам виноват».

Иногда вина действительно есть. Но что именно эти слова разрешают мне делать дальше?

Не соглашаться с человеком? Конечно. Не доверять ему прежнее? Возможно. Отказаться участвовать в том, что продолжает причинять вред? Да. Но откуда возникает дополнительное право наслаждаться тем, что ему плохо?

Меня тревожит именно этот переход. Когда разбор поступка незаметно превращается в удовольствие от чужих последствий. Можно назвать это справедливостью и уже не замечать, с каким выражением лица смотришь на страдающего.

Я не хочу такого выражения у себя.

Это не значит, что я всегда умею быть великодушным. Мне не хочется изображать себя человеком, которому чужая боль понятна при любых обстоятельствах. Есть поступки, после которых трудно даже слушать объяснения. Есть гнев. Есть желание, чтобы человек наконец почувствовал, что натворил.

Но книга о чувствах для меня имеет смысл и тогда, когда заставляет остановиться перед собственным удобным выводом. Мне неприятен человек. Я осуждаю сделанное им. И всё-таки он остаётся человеком. Его нельзя полностью вместить в одну характеристику, даже если эта характеристика справедлива.

Можно добиваться ответственности и не требовать дополнительного унижения. Можно защищать пострадавшего, не превращая жестокость в собственное удовольствие. Можно признать: я не готов к близости, но я не желаю тебе мучений.

Сострадание к причинившему вред не должно отнимать внимание у того, кому он навредил. Об этом тоже нельзя забывать. Иногда чужая драматичная история настолько захватывает, что начинают уговаривать пострадавшего понять, простить, уступить, снова пустить в свою жизнь. Будто именно он обязан доказать человечность всех участников.

Нет. Он не обязан становиться спасением для того, от кого сам нуждается в защите.

Мне представляется важным различать помощь и возвращение прежних отношений. Помочь человеку пережить тяжёлое обстоятельство не всегда означает снова сделать его близким. Тем более не означает разрешить продолжать то, что разрушает тебя или других.

Сострадание иногда требует очень трезвого поступка. Не согласиться на опасную просьбу. Не поддержать обман. Не дать втянуть себя в очередное оправдание. При этом можно говорить так, чтобы отказ не становился издевательством.

Труднее всего, наверное, сохранять эту точность, когда помочь хочется немедленно. Видишь чужую беду, и возникает порыв сделать хоть что-нибудь. Само желание понятно. Но человеку может быть нужно совсем не то, что первым пришло нам в голову.

Мы принесли совет, а ему сейчас требуется помощь с обычным делом. Мы зовём поговорить, а он устал говорить. Мы решили сообщить всем знакомым, чтобы собрать поддержку, а он не хотел раскрывать личное. Наше участие уже началось, но его собственный голос в нём потерялся.

Мне кажется, сострадание должно выдерживать простой вопрос: что нужно тебе?

И ответ, который не совпадает с нашим замыслом.

Иначе появляется риск помогать прежде всего собственному представлению о себе. Я отзывчивый. Я не прошёл мимо. Я сделал всё, что счёл необходимым. А человек остался ещё и с последствиями этой помощи, о которых никто не спросил.

Участие становится бережнее, когда в нём признают чужую самостоятельность. Трудное положение не делает человека вещью, которую теперь можно переставлять по своему усмотрению. Он может быть растерян, утомлён, нуждаться в поддержке и всё-таки сохранять право решать многое о своей жизни.

Сострадание особенно убедительно для меня в делах, где мало возможности выглядеть красиво. Где требуется не сильная речь, а время. Разобраться в непонятном. Помочь закончить то, на что у другого сейчас не хватает сил. Выполнить небольшое обещание и не исчезнуть после первых слов участия.

Но я бы не стал измерять человеческое сердце количеством взятых на себя чужих трудностей. У каждого есть пределы. Свои близкие, здоровье, обязанности. Можно откликнуться на одну беду и не иметь возможности взять на себя следующую. От этого первое участие не становится притворным.

Более того, необдуманное обещание иногда приносит новую боль. Человек рассчитывает, ждёт, строит планы, а мы уже поняли, что не справляемся, и стесняемся сказать. Лучше обозначить то, что действительно можешь сделать, чем подарить надежду на помощь, которой не будет.

В этой мере нет обязательного равнодушия. Есть ответственность за собственное участие.

Сострадание не всегда бывает тёплым и удобным чувством. Чужая история может мешать спокойно заниматься своими делами. Заставлять замечать то, мимо чего раньше проходил. И одновременно не давать ясного ответа, как всё исправить.

Мне не хочется утешать читателя обещанием, что на всякую боль найдётся простое доброе действие. Иногда не найдётся. Иногда можно сделать совсем немного. Иногда ты узнаёшь о случившемся слишком поздно.

И всё-таки между «я не могу исправить» и «меня это не касается» остаётся пространство. В нём можно хотя бы не добавлять жестокости. Не превращать несчастье в развлечение. Не обсуждать человека так, словно он уже лишился права услышать о себе что-нибудь, кроме приговора.

Обращаясь к собственной истории, я понимаю и ещё одну вещь: легче быть суровым, когда последствия выглядят наглядно. Вот человек назвал ошибку. Вот рассказал, что произошло. Теперь можно связать одно с другим и всё объяснить.

Но у большинства людей нам виден только небольшой участок жизни. Мы не знаем всего, что предшествовало беде. И даже там, где нам кажется, что знаем, объяснение всё равно не заменяет присутствующего перед нами человека.

Я могу сказать о себе: пожинаю посеянное. Это моя попытка осмыслить прожитое. Но я не хочу превращать её в универсальную фразу, которой удобно встречать любого страдающего.

У другого должна оставаться возможность рассказать собственную историю своими словами.

И, если ему нужна посильная помощь, хорошо бы прежде увидеть эту нужду. Разговор об ошибках не обязательно исчезнет. Ответственность никуда не денется. Но унижение можно не добавлять.

Мне важно учиться именно этому: замечать последствия, не становясь для человека ещё одним источником боли.

Глава 16. Жалость

У слов «мне тебя жаль» бывает такое выражение лица, что лучше бы их не произносили. А бывает, человек говорит их неловко, почти сердито, и всё-таки рядом с ним становится легче.

Я не хочу заранее оправдывать или осуждать жалость. Посмотрю на неё в нескольких коротких вымышленных фрагментах. Пусть в каждом окажется своя трудность.
1. Последнее слово
Спор уже закончился. Один стоит у двери, другой собирает со стола свои вещи. Они наговорили достаточно, чтобы завтра вспомнить хотя бы половину с досадой.

Но уходящий вдруг оборачивается:

«Знаешь, мне тебя просто жалко».

Он произносит это спокойно. Даже слишком спокойно после всего, что было сказано. Как будто только что поднялся на безопасную высоту, откуда можно рассматривать собеседника целиком.

Тот перестаёт складывать бумаги.

«Почему?»

«Потому что ты ничего не понимаешь».

И вот жалость уже заняла место, на котором минуту назад стояло оскорбление. Слова стали приличнее, смысл почти не изменился: я выше, а ты настолько безнадёжен, что даже сердиться на тебя бессмысленно.

Однако тот, кто это сказал, не обязательно считает себя жестоким. Возможно, ему и правда жаль другого. Он видит чужую жизнь через сегодняшний спор и уверен, что понял в ней главное.

Только собеседнику внутри этого понимания совсем нет места. Он уже не может объяснить свою мысль: любое возражение станет ещё одним доказательством, что с ним всё плохо.

Бывает жалость, после которой человеку приходится отстаивать не правоту, а право оставаться равным участником разговора.
2. Слишком много еды
После тяжёлой потери соседка начала приносить еду. Почти каждый день. Ставила контейнеры на стол, спрашивала, куда убрать вчерашние, заглядывала в холодильник.

Хозяину квартиры это не нравилось. Особенно её лицо при встрече. Ещё до приветствия на нём появлялось выражение, которое напоминало ему, кто он теперь: человек, у которого случилась беда.

Он хотел хотя бы иногда открыть дверь и не увидеть это напоминание.

«Не надо больше готовить», сказал он.

Соседка обиделась. Она старалась. Ей было его жалко, и она делала то, что умела. Слова у неё получались плохо, еда лучше.

Он тоже чувствовал себя неловко. Есть действительно было нужно. Но вместе с супом приходила необходимость терпеть осмотр квартиры и отвечать на вопросы, к которым он не был готов.

Они договорились не сразу. Сначала оба объясняли, почему другой несправедлив. Потом он всё-таки сказал точнее: еду можно иногда приносить, но не нужно проверять холодильник и ждать рассказа о самочувствии.

В следующий раз она оставила контейнер у двери и позвонила уже из дома.

Её жалость не стала безупречной. Он не превратился в благодарного героя. Просто помощь начала занимать меньше места, чем его собственная жизнь.
3. Снова смеётся
Она увидела его в компании. Он рассказывал что-то, смеялся, перебивал приятеля. Весьма довольный человек, если смотреть издалека.

И неожиданно почувствовала раздражение.

Ещё недавно ему было так тяжело. Она слушала, отменяла свои дела, находила слова. Жалела его, переживала. А теперь он смеётся, будто ничего не происходило.

Первое, что пришло в голову: значит, преувеличивал.

Но вслед за этим возникло другое, более неприятное подозрение. Ей не нравилось, что он сейчас обходится без неё.

Пока ему было плохо, её присутствие имело ясный смысл. Он звонил, нуждался, благодарил. Теперь внимание распределилось между другими людьми, и она словно потеряла особое место.

Она не была чудовищем, тайно желавшим ему страдания. Напротив, очень хотела, чтобы ему стало легче. Просто не ожидала, что облегчение изменит и их отношения.

Он заметил её, помахал, предложил присоединиться. Она подошла и некоторое время слушала разговор.

Ей хотелось спросить, почему он так давно не звонит. Хотелось напомнить, сколько времени они проводили вместе. Она пока не понимала, как сказать об этом, не превратив помощь в упрёк.

Его смех больше ничего не объяснял о том, насколько тяжело ему было прежде. Зато заставлял её внимательно посмотреть на собственное участие.
4. Себя тоже жалко
Он написал заявление на конкурс, несколько недель готовил работу и не прошёл отбор. Ничего катастрофического. Другие тоже не прошли. Можно попробовать ещё раз.

Все эти разумные мысли он знал заранее.

Но вечером всё равно сидел расстроенный. Было жалко потраченных сил. Жалко своих ожиданий. И себя, того, который ещё утром представлял хороший ответ.

Потом он начал сердиться уже на это.

Что расселся? Люди переживают настоящие беды, а ты из-за какого-то конкурса. Стыдно себя жалеть.

Получилось два поражения вместо одного. Сначала не выбрали работу, потом сам себе отказал в возможности огорчиться.

Мне не хочется присоединяться к этому второму суду. Человек вправе признать: я старался и сейчас разочарован. Ему не обязательно объявлять случившееся величайшей трагедией. Но и запрещать себе всякую мягкость только потому, что чужая беда тяжелее, незачем.

Жалость к себе может затянуться, превратиться в привычное объяснение, почему ничего больше не нужно пробовать. Такое бывает. Однако из этого не следует, что любую собственную неудачу надо встречать строевым приказом.

Иногда вечер можно просто пережить. Не принимать в нём решений о своей ничтожности, чужой несправедливости и бесполезности всех будущих попыток.

Утром работа останется работой. Возможно, удастся заметить, что в ней стоит изменить. Возможно, захочется заняться другим. Сейчас человеку больно от отказа, и он не обязан немедленно стать мудрее благодаря этой боли.
5. Не произносить
Пожилой мужчина долго разбирал мелочь у кассы. Одна монета выскользнула, покатилась под соседнюю стойку. Он наклонился, потом выпрямился, снова посмотрел на деньги в ладони.

За ним стояла женщина. Ей было его жалко. Она уже собиралась сказать что-нибудь вроде «давайте я за вас заплачу», но остановилась. Не знала, нужна ли ему оплата. Возможно, ему просто неудобно искать упавшую монету.

Она подняла её и протянула.

Мужчина кивнул, нашёл нужную сумму, получил сдачу. Продавец спросил, нужен ли пакет. Он ответил, что нет, у него свой.

Всё заняло ещё немного времени.

Женщина не стала расспрашивать, один ли он живёт. Не начала объяснять кассиру, как трудно сейчас старикам. Не сообщила всей очереди, что людям нужно быть добрее.

Возможно, её чувство было жалостью. Возможно, обычной отзывчивостью. Сам мужчина ничего об этом не знал. Ему вернули монету и дали закончить покупку.

Я не стал бы требовать от этой минуты более возвышенного названия. Иногда желание немедленно разобраться, достаточно ли благородно наше чувство, отвлекает от того, как мы обращаемся с человеком.

Жалость может унизить. Может побудить помочь. Может смешаться со страхом оказаться на чужом месте, с желанием быть нужным, с искренней печалью. Удобно было бы провести одну чёткую черту и навсегда определить, какие переживания хорошие. Но человек не всегда приносит нам свои чувства в чистом виде.

Мне важнее не потерять того, на кого это чувство направлено.

У кассы он уже складывает покупки в свою сумку. Аккуратно, в определённом порядке. У него, вероятно, ещё есть дела, о которых мы ничего не знаем.

Он поднимает глаза, говорит женщине «спасибо» и выходит.

Глава 17. Уважение

Письмо читателю, который со мной не согласен

Вы можете прочитать эту книгу и во многом со мной не согласиться. Возможно, уже на предыдущих страницах вам хотелось возразить. Где-то показалось слишком просто. Где-то вы вспомнили случай, который совсем не укладывается в мои рассуждения. А где-то подумали: нет, у меня это устроено иначе.

Что тогда останется между нами?

Мне важно поставить этот вопрос именно сейчас, в главе об уважении. Когда человек хвалит, признавать его право на мнение легко. Он говорит то, что приятно слышать. Испытание начинается позднее, когда тот же самый человек сообщает, что ты ошибся.

Я могу ответить по-разному. Перечитать написанное. Попросить объяснить точнее. Не согласиться и привести свои основания. А могу немедленно решить, что вы невнимательны, ничего не понимаете или просто захотели задеть автора.

Последний ответ удобнее всего. Он почти не требует работы с собственной мыслью. Достаточно объявить недостаточным того, кто её оспорил.

Мне бы не хотелось выбирать эту удобную дорогу и одновременно требовать уважения к себе.

Я пишу от своего имени. У меня есть прожитая жизнь, собственные взгляды, опыт, который я не хочу выдавать за всеобщий. У вас есть своя жизнь. Она не становится менее настоящей оттого, что вы не пишете книг или не рассказываете о ней публично.

Если вы заметили то, чего я не увидел, мне полезно хотя бы рассмотреть замечание. Принять его полностью я не обязан. Но сначала нужно понять, с чем именно спорю.

Иногда для этого требуется дослушать фразу, окончание которой очень хочется угадать заранее.

Допустим, вы говорите: «Здесь автор слишком быстро сделал вывод». Я уже могу мысленно готовить защиту. Вспомнить, сколько работал над текстом, сколько раз перечитывал. Но количество затраченных мной часов ещё не отвечает на ваше замечание. Возможно, вывод действительно поспешный.

Мой труд заслуживает внимательного отношения. Он не делает каждую строку безошибочной.

Мне кажется, такая готовность различать собственное усилие и его результат многое говорит об уважении. Иначе любой разговор превращается в обмен заслугами. Я старше. Я больше видел. Я дольше работал. Я прочитал больше книг. Всё это может иметь значение для понимания человека, но не всегда решает конкретный вопрос.

Молодой может заметить ошибку старшего. Новичок может задать хороший вопрос мастеру. Тихий человек может оказаться точнее того, кто привык говорить первым.

Если для сохранения моего авторитета им необходимо молчать, что именно я пытаюсь сохранить?

Я знаю выражение «уважение нужно заслужить». В нём есть смысл, когда речь идёт о признании мастерства, надёжности, мужества, порядочности. Такое отношение действительно возникает на основании того, что человек делает. Его трудно получить одной просьбой или должностью.

Но мне не близка мысль, что до получения особых заслуг с человеком можно обращаться унизительно. Незнакомому не нужно сначала показать нам всю свою биографию, чтобы мы позволили ему закончить предложение. Чужое достоинство не выдаётся нами как награда за впечатляющее знакомство.

Поэтому я различаю уважительное обращение и высокую оценку конкретных качеств. Можно не считать человека выдающимся специалистом и не унижать его. Можно не доверять его суждению в одном вопросе и внимательно слушать в другом.

Это различие помогает не превращать уважение в пьедестал. Поставили человека наверх, теперь должны одобрять всё. Обнаружили ошибку, значит, пора сбрасывать и перечёркивать сделанное.

Люди сложнее такой смены положения.

Представьте мастера, который много лет хорошо работает, но в каком-то деле ошибся. Ошибку необходимо исправить. Может потребоваться серьёзный разговор о последствиях. Однако весь предыдущий труд от этого не обязательно исчезает. И прежние заслуги, в свою очередь, не освобождают от сегодняшней ответственности.

Мне хотелось бы уметь удерживать обе части, даже когда проще выбрать одну.

Вы, возможно, спросите: а как быть с тем, кто сам не проявляет уважения? Почему я должен слушать грубость и искать за ней человека?

Вы не обязаны продолжать любой разговор. Можно остановить оскорбление, отказаться от общения, защитить себя. Уважение к другому не требует соглашаться на собственное унижение. Другое дело, что остановиться можно и без намерения уничтожить собеседника ответными словами.

В споре бывает соблазн воспользоваться тем, что не относится к предмету. Внешностью, возрастом, происхождением, чужой неудачей. Всё это может оказаться под рукой именно тогда, когда содержательный ответ найти трудно.

Но если я высмеял человека, я ещё не ответил на его довод.

Мне хочется помнить об этом и по другую сторону разговора. Если вы резко указали на настоящую ошибку, резкость может быть неприятна, а ошибка всё равно останется ошибкой. Я вправе возразить против тона и одновременно признать точность замечания.

Это труднее, чем либо полностью уступить, либо полностью отвергнуть. Зато в таком ответе остаётся возможность разобраться.

Есть ещё уважение, которое объявляют вслух, а затем проверяют послушанием. Человек говорит: «Ты меня не уважаешь», имея в виду, что ему отказали. Не согласились, не выполнили просьбу, выбрали другой путь.

Иногда за этим стоит настоящая обида: с ним не посоветовались в вопросе, который его непосредственно касается. Но иногда от нас требуют признать чужое право распоряжаться всем лишь потому, что человеку неприятен отказ.

С уважением к автору книги может случиться похожая подмена. Вы прочитали несколько глав, значит, будто бы уже должны продолжать. Высказали хорошее мнение, значит, не можете пересмотреть его. Назвали текст интересным, значит, обязаны защищать и всё следующее.

Я не хотел бы предъявлять вам такой счёт.

Вы можете устать от книги. Отложить её. Найти более точные для себя слова у другого автора. Ваше внимание имеет цену именно потому, что вы могли распорядиться им иначе. Оно не становится моей собственностью после первой прочитанной страницы.

Со своей стороны я могу отвечать за работу. Не требовать, чтобы уважением называли готовность терпеть небрежность. Если главы повторяются, замечание об этом касается текста. Если я неясно выразил мысль, читатель не обязан дописывать её за меня и ещё благодарить за глубину.

Уважать ваш труд чтения означает принимать всерьёз и такие вещи.

При этом я не обещаю стать удобным автором. Могу написать то, что вам не понравится. Могу сохранить мнение после возражений. Самостоятельность важна обоим участникам разговора. Мне не нужно исчезать из собственного текста, чтобы признать ваше право увидеть его иначе.

Иногда хорошего спора достаточно, чтобы уважение появилось там, где симпатии почти нет. Человек не уклоняется, не приписывает тебе сказанного им самим, признаёт очевидное, держится за свои основания. Вы расходились во взглядах и продолжаете расходиться, но теперь знаете: разговаривали с тем, кто относится к вопросу серьёзно.

Никакого обязательного примирения в конце такого разговора может не быть.

Я не хочу завершать это письмо просьбой согласиться хотя бы с главной мыслью. Это снова превратило бы ваше несогласие в испытание, которое полагается успешно пройти.

Лучше оставлю место для вашего ответа. Возможно, короткого: «Нет, Александр, здесь я вижу иначе».

В этих словах ещё нет ни вражды, ни неуважения. Дальше многое будет зависеть от того, захотим ли мы разобраться, что именно увидели по-разному.

Глава 18. Восхищение

В этой главе будет вымышленный рассказ. Его герои не связаны с моей биографией.

Николай взял карандаш ещё до того, как начал читать.

Привычка была старая. Если присылали рукопись, следовало отметить неточности, повторения, лишние слова. Иначе зачем просили посмотреть? Просто сказать «хорошо» мог кто угодно.

На этот раз рассказ прислал Павел, с которым они познакомились после литературного вечера. Молодой человек почти весь вечер молчал, потом подошёл и спросил, можно ли отправить небольшой текст. Николай согласился, а теперь жалел о собственной готовности. На столе лежала работа, которую нужно было закончить, и ещё чужой рассказ, требовавший времени.

Он распечатал страницы. На первой стояло название, под ним имя автора. Николай поправил лист, сделал первый глоток давно остывшего кофе и прочитал начальную строку.

Речь шла о женщине, закрывавшей маленькую ремонтную мастерскую. Она чинила одежду. В последний день остались три заказа, сломанный стул и объявление на двери, которое никто не решался снять.

Николай сразу приготовился к воспоминаниям. Сейчас появятся постоянные посетители, история тяжёлой жизни, сожаление о прошлом. Он даже написал на полях: «Не торопиться с…»

И не закончил.

В рассказ вошёл мужчина за брюками. Женщина не могла найти его квитанцию. Он объяснял, в какой день приходил, она уточняла цвет ткани. Несколько реплик, совсем обыкновенных. Потом мужчина заметил, что со стены сняты часы, и спросил, закрываются ли они на ремонт.

«Нет», ответила женщина.

Николай прочитал дальше. Мужчина забрал брюки, заплатил, уже взялся за ручку двери и вдруг спросил, кто теперь будет подшивать ему вещи.

Женщина назвала другую мастерскую. Записала адрес на обратной стороне старой квитанции. Почерк у неё оказался крупным, а свободного места мало. Последнюю цифру пришлось дописать сбоку.

Николай вернулся на несколько строк назад.

Там не объяснялось, что она чувствует. Не говорилось, сколько лет проработала. Но этот адрес, который она писала для своего посетителя, неожиданно задержал его внимание. Она сама направляла человека туда, где теперь будут обходиться без неё.

Он поднял карандаш, подержал над полем и положил рядом.

На второй странице нашёл неудачное слово. Сначала даже обрадовался: всё-таки пригодился. Зачеркнул, предложил замену. Прочитал предложение заново. Его вариант оказался аккуратнее, но голос женщины куда-то исчез.

Николай стёр замену.

От резинки остался серый след. Он смахнул крошки, сел удобнее и продолжил читать уже без карандаша.

Сломанный стул понадобился не для воспоминаний. На него сложили вещи, которые собирались вынести. Ножка подломилась, одна из коробок упала, женщина рассердилась и сказала нечто такое будничное, что Николай рассмеялся.

Павел позволил ей сердиться из-за стула. Не заставил каждое её движение соответствовать значительности последнего дня.

Николай поймал себя на том, что теперь хочет узнать, чем закончится рассказ. Забыл на время, что обещал его оценить.

Женщина отдала оставшиеся заказы. Один посетитель не пришёл. Его пиджак она завернула отдельно и написала номер своего телефона. Потом долго искала пакет для настольной лампы.

Последняя страница закончилась раньше, чем Николай ожидал.

Он перевернул лист, хотя прекрасно видел, что с обратной стороны ничего нет. Посмотрел на стопку, проверил номер страницы. Всё.

За окном кто-то хлопнул автомобильной дверью. Николай услышал этот звук так отчётливо, словно последние двадцать минут находился в другом помещении.

Он вернулся к началу.

Теперь его занимало, как Павел это сделал. Где успел дать понять, что женщина не хочет закрывать мастерскую? Почему обычный вопрос посетителя оказался таким важным? Каким образом смешной эпизод со стулом усилил всё остальное, хотя мог бы разрушить настроение?

Второе чтение шло медленнее. Николай замечал небольшие решения, которых при первом почти не увидел. Что было сказано сразу, а что оставлено до конца. Где автор отказался от пояснения. Как позволил одному человеку перебить другого и тем самым избежал красивой, но неправдоподобной речи.

На последней странице Николай написал: «Сильная работа».

Посмотрел и поморщился. Он десятки раз писал подобное. Эта фраза могла означать серьёзную оценку, вежливость или желание поскорее закончить переписку.

Павел прислал рассказ, а он собирался вернуть ему эти два слова вместе с несколькими замечаниями. Как квитанцию о приёме.

Николай включил компьютер.

«Павел, у вас хороший потенциал…»

Стереть.

Потенциал был тут ни при чём. Рассказ уже существовал. Можно говорить о том, что получилось, а не милостиво разрешать человеку когда-нибудь стать писателем.

«Для вашего возраста…»

Он даже не стал заканчивать. Закрыл глаза, потёр переносицу. Почему так трудно написать просто? Откуда это желание сначала занять удобное положение сверху, а потом уже хвалить?

Николай снова посмотрел на распечатку.

Ему не нужно было превращать впечатление в собственное достижение. Он не учил Павла писать этот рассказ. Не подсказывал ему ход с адресом. Не имел отношения к тому, что женщина получилась живой.

И ему нравилось, что всё это сделал другой человек.

Николай начал новое письмо:

«Я прочитал ваш рассказ дважды. В первый раз ближе к середине перестал думать о замечаниях. Мне хотелось читать дальше. Во второй разбирался, как у вас это получилось».

Дальше слова пошли легче. Он написал про адрес другой мастерской. Про то, что рассмеялся из-за стула. Про финал, который не объяснил за него всё пережитое. Указал и на два места, где споткнулся, но не стал делать вид, будто эти замечания уравновешивают всё остальное.

Письмо получилось длиннее, чем он собирался.

Перед отправкой Николай добавил вопрос: «Сразу ли вы знали, что женщина сама запишет посетителю чужой адрес?»

Не вопрос экзаменатора. Ему действительно было интересно.

Ответ пришёл вечером. Павел поблагодарил и рассказал, что сначала всё заканчивалось длинным разговором. Адрес появился позднее, когда почти весь этот разговор был убран. Потом спросил, не кажется ли последняя страница слишком короткой.

Николай перечитал её ещё раз. Короткой она ему не казалась.

Рядом оставалась собственная незаконченная работа. На мгновение захотелось проверить её тем же способом: всё убрать, оставить предметы, довериться паузам. Но он остановился. У него был другой текст, другие люди, другая задача. Чужая удача не требовала немедленно отказаться от собственного голоса.

Зато в одном месте он заметил объяснение, без которого читатель вполне мог обойтись. Убрал. Прочитал вслух. Вернул половину.

На столе по-прежнему лежали две рукописи.

Николай собирался убрать рассказ Павла в папку, но оставил рядом. Хотел завтра дать его прочитать знакомому редактору. Прежде чем отправлять, написал автору и спросил разрешения.

Потом занялся своей работой. Уже не с тем раздражением, с каким открыл чужое письмо утром. Ему хотелось написать точнее. Не обогнать Павла, не восстановить положение старшего. Просто ещё раз попробовать сделать то, ради чего он сам столько лет садился за стол.

Глава 19. Умиление

Бывает улыбка, для которой ничего смешного не произошло. Никто не пошутил, не рассказал забавную историю. Просто человек увидел какую-то подробность и на несколько секунд стал мягче лицом.

В детском рисунке все члены семьи держатся за руки. Руки получились длиннее ног, у одного человека не хватило места для головы, и она оказалась сбоку. Художник этим совершенно не смущён. Для него всё на месте. Главное, что никто не остался отдельно.

Можно начать исправлять пропорции. Можно похвалить старание и отложить лист. А можно задержаться взглядом на этих неправдоподобно длинных руках, которым понадобилось дотянуться до всех.

Вот здесь мне слышится слово «умиление».

В нём есть что-то беззащитное и для того, кто его испытывает. На мгновение привычная строгость оказывается не нужна. Ты не оцениваешь, достаточно ли хорошо сделано, разумно ли придумано, заслуживает ли внимания. Сначала просто тронуло. Объяснения появятся позднее, если вообще понадобятся.

Особенно интересно, что умилить может лишняя, с практической точки зрения, подробность. Подарок уже приготовлен. Его можно вручить. Но человек ещё перевязал упаковку, нарисовал маленький цветок, подписал имя, хотя и так понятно, кому предназначено.

Ничего необходимого он этим не добавил. Зато стало видно, что хотелось сделать чуть больше, чем требовалось.

Иногда именно этот остаток старания и замечаешь прежде всего. Последние буквы, которым не хватило места у края. Осторожно сложенный угол. Попытку придать обычной вещи праздничный вид. Человек мог остановиться раньше, но продолжил, потому что думал о получателе.

Я бы не стал объявлять неумелость обязательным условием умиления. Хорошо сделанное тоже трогает. И всё-таки там, где виден след руки, иногда яснее чувствуется присутствие другого. Не безличный результат, а чья-то конкретная попытка.

Это относится далеко не только к детям. Взрослый, опытный, вполне уверенный человек тоже может стараться с той серьёзностью, которая неожиданно трогает. Выбирать подарок в области, где совсем не разбирается. Запоминать новое слово, чтобы произнести его правильно для кого-то близкого. Учиться тому, что другим кажется простым, и не отказываться после неловкой попытки.

Смеяться над ним совсем не хочется. Хочется, чтобы получилось.

Но даже это желание важно не спутать с взглядом сверху. Умиление способно сделаться неприятным, если за ним незаметно появляется превосходство. Какой ты забавный, маленький, неразумный. А я смотрю и снисходительно улыбаюсь.

Человек при этом может заниматься серьёзным для себя делом. Ему нужна обычная внимательность, а из него сделали трогательную картинку. Пожилой осваивает новую технику, а вокруг уже говорят таким голосом, будто он ребёнок. Взрослый волнуется перед выступлением, а его неловкость превращают в развлечение для остальных.

Здесь хочется вовремя поправить собственный взгляд. То, что меня тронуло, не уменьшает достоинства другого. Его жизнь не стала проще оттого, что какая-то её подробность показалась мне милой.

Умиление вообще легко направить только на поверхность. На внешность, жест, смешное произношение. Иногда этого достаточно для короткой тёплой реакции. Но за ней может открыться и большее, если не торопиться.

В рисунке важно не только то, что руки длинные. Важно, что они соединяют людей. В подарке не только кривая надпись. Важно, что человек потратил на неё время. Увиденная подробность позволяет догадаться о движении, которое происходило внутри другого.

Догадаться, конечно, не значит узнать наверняка. Не стоит достраивать целую прекрасную душу по одному жесту. Но можно позволить этому жесту побыть значительным, не требуя, чтобы он сразу доказал всё остальное.

Мне нравится в умилении его способность ненадолго освободить нас от полезности. Мы ничего не получаем, кроме самого переживания. Увидели, как ребёнок очень серьёзно объясняет собаке правила игры. Собака явно занята чем-то другим, а объяснение продолжается с той же ответственностью. Нас это не касается, нам ничего не обещано. И всё-таки хочется посмотреть ещё.

В таких случаях трогает, возможно, сама серьёзность обращения. Маленький человек считает важным договориться, объяснить, включить другого в свой мир. Получится ли у него задуманная игра, пока неизвестно. Но попытка уже существует.

Впрочем, я не хочу собрать в этой главе витрину из детей, животных и милых подарков. Умиление бывает и рядом со взрослыми чувствами, в которых нет ничего нарочито сладкого.

Два давних знакомых встречаются после перерыва. Сначала обычные вопросы. Потом один вспоминает старое прозвище, которое давно никто не произносил. Другой пытается возмутиться и не может удержать улыбку. На секунду становится видно, что у этих людей есть общее время, недоступное окружающим.

Посторонний не обязан знать всю историю, чтобы почувствовать тепло этой встречи. И не должен непременно просить повторить момент для фотографии. Некоторые вещи происходят свободнее, пока им не объяснили, как хорошо они выглядят со стороны.

В этом, пожалуй, одна из тонкостей умиления. Хочется сохранить увиденное, показать кому-то ещё. Но как только мы начинаем требовать повторения, живое движение может превратиться в номер.

«Скажи ещё раз».

«Сделай так же».

«Посмотрите, как он умеет».

Первое действие принадлежало самому человеку. Следующие уже должны обслужить наше впечатление. Не всегда в этом есть беда: дети и взрослые могут охотно повторить смешное. Но хорошо бы заметить момент, когда им уже не хочется, а нам всё ещё мало.

Можно оставить часть тёплых переживаний без доказательств. Увидел и запомнил. Не сохранил запись, не получил подтверждение от зрителей. Всё равно это было.

Иногда в умилении рядом с улыбкой появляются слёзы. Не обязательно от горя. Просто тронуло сильнее, чем ожидал. Я не стал бы торопливо разбирать такую минуту на составляющие. Человек и сам не всегда знает, что именно соединилось: радость, нежность, воспоминание, ощущение хрупкости происходящего.

Не всякое чувство становится яснее от немедленного объяснения.

И не нужно требовать, чтобы другого трогало то же самое. Один задержался перед рисунком, другой прошёл дальше. Это ещё не даёт права объявить второго бессердечным. Возможно, его остановит совсем другая подробность, которую первый не заметит.

У каждого внимания свои дороги.

После умиления не обязательно принимать решение или что-нибудь менять. Но иногда само обращение с увиденным становится осторожнее. Рисунок не складывают по лицам. Надпись на упаковке не разрывают сразу. Человеку дают договорить, хотя конец его истории уже понятен.

Так чувство незаметно входит в движение рук, в паузу, в тон голоса.

Мне дорого это небольшое изменение. Не обещание стать другим человеком навсегда. Просто в эту минуту ты не торопишься пройти дальше, исправить, оценить, потребовать.

Смотришь, как чужое старание принимает свою несовершенную, единственную форму.

И улыбаешься раньше, чем успеваешь подобрать слова.

Глава 20. Спокойствие

Я сказал о Цфате: здесь у меня появилась тишина и возможность записывать свои мысли. Для меня это важная часть жизни. Но сейчас, когда дошёл до главы о спокойствии, нужно осторожнее обойтись с этими словами. Тишина вокруг и спокойствие внутри не всегда приходят вместе.

Можно закрыть дверь, убрать звук, остаться одному и продолжать разговор, который закончился несколько часов назад. Подбирать новые ответы. Снова слышать неприятную фразу. Представлять, как следовало возразить. В комнате никто не говорит, а человеку всё ещё приходится что-то доказывать.

Поэтому я не хочу изображать Цфат местом, где автоматически исчезают все трудности. Здесь живут люди, у каждого свои дела. Есть новости, тревоги, обязанности, есть всё то, что невозможно отменить красивым видом. Я тоже читаю, думаю о происходящем, имею своё отношение к нему.

Но в моей жизни появилась возможность писать. Раньше не получалось так, как хотелось. И мне важно именно это: нашлось место для мысли, которую не обязательно немедленно бросать ради следующего дела.

Когда пишешь о чувствах, особенно замечаешь соблазн поскорее всё назвать. Вот любовь. Вот обида. Вот страх. Слово поставлено, и будто бы уже понятно, что находится за ним. Но стоит задержаться, и появляются подробности, которые не помещаются в первое объяснение.

Спокойствие я узнаю в том числе по возможности выдержать эту незавершённость. Пока не понимаю. Пока не знаю, как сказать точнее. Не обязательно сейчас придумывать убедительный ответ только затем, чтобы вопрос перестал беспокоить.

Это странное облегчение для мысли: ей не требуется каждую минуту выглядеть готовой.

Писать можно и в гневе. Иногда именно сильное чувство заставляет взяться за текст. В нём есть энергия, определённость, желание высказаться так, чтобы услышали. Я не считаю, что все живые слова должны рождаться исключительно в тихом настроении. Такая литература быстро лишилась бы многого человеческого.

Но первая написанная фраза не обязана становиться последней. Можно вернуться и проверить, что именно получилось. Выразил мысль или только усилил удар? Назвал то, что знаю, или добавил уверенности там, где её оснований нет? Не приписал ли другому намерение, о котором могу лишь догадываться?

Для меня это связано с ответственностью перед читателем. Он пришёл не только присутствовать при моём раздражении. У текста будет собственная жизнь после той минуты, в которую он написан.

Спокойствие здесь даёт расстояние, с которого легче рассмотреть сделанное. Не обязательно отказаться от своей позиции. Возможно, после перечитывания она останется прежней. Но слова могут стать точнее, а лишняя жестокость окажется просто лишней.

В обычной жизни такой промежуток тоже бывает нужен. Пришла неприятная весть. Возникло недоразумение. Кто-то ответил не так, как ждали. Уже хочется немедленно исправить, возразить, добиться ясности. А ясности пока не хватает, потому что известна только часть обстоятельств.

Возможность не превращать каждую неопределённость в немедленное действие кажется мне одной из ценных сторон спокойствия. Иногда ситуация требует быстрого ответа, и медлить нельзя. Но далеко не каждый спор устроен как пожар, хотя внутри разговора это легко забыть.

Можно дать другому договорить. Проверить, правильно ли услышал. Узнать, что именно произошло. За несколько таких минут мир обычно не успевает потребовать от нас окончательного приговора.

При этом внешняя неподвижность ещё ничего не доказывает. Один человек спокойно говорит, потому что действительно разобрался. Другой замолчал, потому что больше не видит смысла спорить. Третий просто не хочет показывать, что ему тяжело.

Со стороны всё может выглядеть одинаково. Поэтому мне не нравится торопливое «вот теперь ты ведёшь себя нормально», когда человек наконец перестал возражать. Возможно, разговор стал тише. Но что случилось с ним самим, мы ещё не знаем.

Спокойствие трудно подарить приказом. Слово «успокойся» иногда произносят так раздражённо, что оно добавляет к прежней неприятности новую. От человека требуют изменить состояние, потому что окружающим неудобно его видеть.

Мне кажется честнее сначала разобраться, почему он волнуется. Может быть, есть конкретная причина, на которую можно ответить конкретным делом. А может быть, сейчас нечем устранить неизвестность. Тогда обещание «всё обязательно будет хорошо» может оказаться всего лишь способом поскорее закончить неудобный разговор.

Не всякое участие должно сопровождаться гарантией. Иногда надёжнее сказать, что известно, а чего пока не знаешь. Это не волшебная фраза, после которой все становятся спокойными. Просто человеку хотя бы не приходится опираться на чужую выдуманную уверенность.

В собственном спокойствии меня также интересует граница между тем, что я действительно решаю, и тем, что хотел бы решать. Я могу написать текст внимательно. Не могу назначить каждому читателю нужную мне реакцию. Могу объяснить свою мысль. Не могу гарантировать согласие. Могу выполнить обещанное. Не могу прожить за другого его выбор.

Понимать эту границу неприятно: она показывает пределы наших возможностей. Зато не приходится бесконечно принимать чужой самостоятельный поступок за провал собственной работы.

Если человек со мной не согласился, разговор не обязательно проигран. Если не похвалил, сделанное не обязательно стало хуже. Если выбрал другое, моя задача не всегда заключается в том, чтобы любой ценой вернуть его к своему варианту.

Я говорю об этом как о направлении мысли, а не как о достигнутом состоянии. Было бы слишком удобно написать главу о спокойствии и одновременно представить себя человеком, который уже никогда не торопится, не сердится и не принимает близко к сердцу чужие слова.

У меня нет оснований рисовать такой портрет.

И читателю я не хочу предлагать спокойствие в качестве ещё одного требования, которому необходимо соответствовать. Теперь мало справляться с трудностями, нужно ещё справляться красиво: ровным голосом, без раздражения, с мудрой улыбкой. Если не получилось, значит, недостаточно поработал над собой.

В таком требовании слишком мало места живому человеку. Можно тревожиться перед важным событием, огорчаться после потери, сердиться из-за несправедливости. Сильное чувство не делает нас неудачниками только потому, что рядом кто-то выглядит невозмутимым.

Мне дороже возможность возвращаться к более ясному взгляду, когда она появляется. Без обещания остаться в нём навсегда.

Есть минуты, когда ничего особенно не происходит. Дело закончено или пока отложено. Следующее ещё не началось. Можно просто находиться в своей жизни, не требуя от этой паузы немедленно доказать полезность.

В ней не обязательно пусто. Иногда именно тогда становится слышна мысль, которую всё время перекрывали другие. Или обнаруживается, что сегодня уже достаточно сделано. Или появляется желание заняться чем-то без спешки, не рассчитывая, как это будет выглядеть со стороны.

Такую возможность я нашёл для письма в Цфате. Не готовый ответ на все вопросы, а время, в котором можно к вопросу вернуться. Посмотреть на него внимательнее. Не побежать сразу к следующему только потому, что с этим трудно.

Сейчас я пишу о спокойствии и стараюсь не перегружать его обещаниями. Оно не решит за нас судьбу близких, не исправит прошлое, не освободит от ответственности. Но может позволить сделать следующий шаг без той лишней поспешности, которая иногда только увеличивает трудность.

И если фраза пока не найдена, можно оставить место. Не заполнять его чем попало. Вернуться позднее и продолжить с того, что действительно сумеешь сказать.

Глава 21. Умиротворение

Вымышленный эпизод

Одеяло не входило в сумку.

Вера сложила его пополам, потом ещё раз, прижала обеими руками. Лена держала края сумки и старалась свести молнию. Та прошла несколько сантиметров и остановилась.

«Давай иначе», сказала Вера.

«Мам, я уже складывала иначе».

Они вынули одеяло. Из-под него выпал носок, которого никто туда не клал специально. Лена подобрала его и бросила на кровать.

Завтра она переезжала. Комната была найдена, договор подписан, несколько коробок уже стояли в коридоре. Работа пока оставалась прежней, временной, и Вера считала, что сначала следовало устроиться надёжнее, а потом начинать самостоятельную жизнь. Она говорила об этом во вторник, в четверг и сегодня за обедом.

Лена всякий раз отвечала примерно одно и то же. Теперь обе заранее знали весь разговор и могли бы произнести его друг за друга.

«Там отопление нормальное?» спросила Вера.

«Нормальное».

«Ты же летом комнату смотрела».

«Две недели назад».

«Всё равно ещё тепло было».

Лена провела ладонью по одеялу, расправляя складку.

«Возьму это. Если будет холодно, скажу».

Вера хотела уточнить, кому именно она скажет и что от этого изменится. Вместо этого предложила другую сумку. Та лежала наверху шкафа, за пустой коробкой от вентилятора.

Лена принесла стул. Вера придержала его, пока дочь доставала сумку. От движения поднялась пыль, обе закашлялись, и Вера сердито заметила, что наверху давно следовало убрать.

«Сейчас протру», ответила Лена.

«Ты доставай сначала».

Новая сумка оказалась шире. На её дне лежала засохшая резинка для волос. Лена растянула её, резинка порвалась.

«Сколько она тут была».

Вера уже не помнила. Сумкой давно не пользовались. Она проверила швы, потянула за ручки. Одну ручку когда-то подшивали ниткой другого цвета, но держалась она крепко.

Одеяло наконец уложили. Осталось немного места по краям.

«Полотенца сюда можно».

«Я положила в коробку».

«Ну, переложи. Коробка освободится».

Лена вышла в коридор. Вера осталась возле кровати и посмотрела на раскрытый шкаф. На одной полке стало пусто. Не совсем пусто: в глубине лежал старый ремень, на дверце висела ленточка, а с края свисал рукав вещи, которую дочь пока не решила брать.

Вера знала, что комната останется. Кровать никуда не денется. Можно будет поменять покрывало, убрать лишнее, поставить на стол свою швейную машинку. Она даже успела несколько раз подумать, как удобно это окажется.

Но сейчас пустая полка не выглядела удобной.

Лена вернулась с полотенцами. Одно оказалось влажным.

«Это оставь», сказала Вера.

«Я его утром повешу».

«Лучше другое возьми. Оно в сумке затхнет».

Лена отложила полотенце. На этот раз спорить было не о чем.

Они убрали остальные в свободное пространство по бокам. Молния сошлась. Лена села на край кровати и выдохнула.

«Всё. Хоть это».

Из кухни донёсся звук закипевшей воды. Вера вспомнила про картошку и пошла убавить огонь. Лена осталась на кровати. Она смотрела на сумку так, словно та могла в любую минуту снова раскрыться.

Когда мать вернулась, дочь спросила:

«Ты сильно на меня сердишься?»

«Я не сержусь».

Лена молчала.

«Мне кажется, ты торопишься», добавила Вера.

«Я знаю».

«Если бы ещё немного подождала…»

«Мам».

Вера остановилась. Следующая фраза тоже была уже известна обеим.

За окном кто-то окликнул ребёнка. Тот ответил не сразу. Потом хлопнула дверь подъезда, и голоса переместились ближе к дому.

«Я не только из-за работы», сказала Вера.

Лена подняла глаза.

«А из-за чего?»

«Вечером непривычно будет».

«Я же не в другой стране».

«Знаю».

«Буду приезжать».

Вера кивнула. Ей хотелось спросить, часто ли. Потом назначить какой-нибудь день, чтобы хотя бы один вечер заранее оставался общим. Но дочь ещё не прожила в новой комнате ни суток. От неё уже требовали расписания возвращений.

«Пока не знаю, как всё получится», сказала Лена, будто всё-таки услышала вопрос.

«Да».

Этот ответ не был особенно утешительным. Зато в нём не приходилось искать скрытый смысл. Дочь не знала. И Вера не знала.

Лена подвинулась, освобождая место на кровати. Вера села рядом. Между ними осталась футболка, скрученная в тугой жгут. Мать расправила её, сложила и положила себе на колени.

«Эту забираешь?»

«Да. Только я её искала полдня».

«Она под одеялом была».

«У меня там, видимо, всё было».

Вера улыбнулась.

Дочь прислонилась плечом к её плечу, не обняла, просто устроилась удобнее. Несколько минут они сидели так. Вера замечала то, на что раньше не обратила бы внимания: маленькую нитку на шве Лениных брюк, светлую полосу на стене, оставшуюся после снятой фотографии, тихое бульканье в кухне.

Ей всё ещё не нравилось, что работа временная. Завтра всё равно предстояло подняться рано, проверить вещи и помочь с переездом. В новой комнате могли обнаружиться неудобства. Она не перестала об этом думать.

Но сейчас ей не нужно было снова предъявлять дочери все эти опасения. Они уже были высказаны. Лена их слышала. Повторение не добавило бы к ним ничего, кроме усталости.

«Картошка», вспомнила Вера.

«Я посмотрю».

Дочь ушла на кухню. Вера убрала футболку в оставшуюся раскрытой коробку. Потом нашла на полу крышку от ручки, положила на стол, поправила коврик. Можно было продолжить уборку, но она не стала. Пыль на шкафу никуда не спешила.

Она прошла на кухню. Лена уже сливала воду, придерживая крышку полотенцем. На столе стояли две тарелки, хлеб, банка солёных огурцов. Дочь постаралась открыть её и без слов передала матери.

Вера взяла банку, подержала и вернула.

«Крышку вытри. Скользкая».

Со второй попытки получилось. Лена достала огурец, надкусила и сразу потянулась за хлебом.

«Солёный».

«Он и должен быть солёный».

«Этот особенно старается».

Вера засмеялась. Лена улыбнулась с набитым ртом и села.

Они ели не торопясь. Обсудили, какую коробку завтра вынести первой и где лежит скотч. Потом разговор закончился сам собой. Вера смотрела, как дочь отодвигает в сторону укроп, который с детства не любила, и не стала говорить, что его можно было просто не накладывать.

За окном темнело. Кухонное стекло понемногу возвращало отражение комнаты: стол, светильник, две сидящие женщины. Сумки оставались в коридоре, дверь спальни была открыта.

Лена потянулась к кастрюле.

«Тебе ещё?»

Вера посмотрела на свою тарелку, потом протянула её дочери.

«Немного. Вот эту маленькую».

Глава 22. Облегчение

«Не понадобилось».

Иногда в этих двух словах помещается больше хорошего, чем в длинном перечне удач. Не понадобилось оправдываться. Не пришлось начинать всё заново. Не случилось того, к чему человек уже несколько дней готовился.

Со стороны почти нечего рассказывать. События не было. А внутри произошло огромное изменение: будущее освободилось от одной тяжёлой обязанности.

Ты уже представлял, как войдёшь, что услышишь, чем ответишь. Собирал доводы, вспоминал обстоятельства, готовился к неприятному исходу. Теперь выяснилось, что вопрос решён иначе. Можно не идти. Или идти, но совсем с другим намерением.

И некоторое время непонятно, куда деть всю эту готовность.

Мне кажется, в облегчении есть такая странная задержка. Новость уже получена, а человек ещё живёт по правилам, которые действовали до неё. Смотрит на документы, которые больше не нужно собирать. Вспоминает фразу, которую не придётся произносить. По привычке возвращается к вопросу и только потом замечает: ответ ведь уже есть.

Не всегда хочется немедленно смеяться или праздновать. Иногда хочется сесть. Иногда заняться чем-то совсем обыкновенным. Иногда просто перестать обсуждать то, чем были заняты последние дни.

Поэтому мне трудно считать облегчение обычной радостью, только с другим названием. Радость может быть связана с появлением желанного. В облегчении часто особенно заметно исчезновение тяжёлого. Хорошо стало в том месте, где прежде ожидалось плохое.

Это не строгая граница между чувствами. Они могут прийти вместе. Но если человек говорит «отпустило», хочется внимательнее услышать, что именно перестало его удерживать.

Закончилась работа, за которую он отвечал. Прояснилась неизвестность. Удалось вернуть потерянное. Стало понятно, что близкий добрался. В каждом случае есть свой предмет ожидания, и нельзя заранее решить, насколько крупным он должен быть, чтобы облегчение оказалось настоящим.

Потерянная папка для постороннего всего лишь папка. Для владельца в ней могут находиться документы, на восстановление которых потребуется много времени. Или единственная копия важной работы. Другой увидит, как человек обрадовался найденной вещи, и пожмёт плечами: подумаешь.

Но он не прожил тот час, в котором потеря уже успела развернуться во все свои возможные последствия.

Вот что меня занимает: иногда облегчение возвращает нам то, чего мы ещё не лишились окончательно. Пока искали, мы мысленно уже прощались. Представляли объяснения, расходы, потерянные возможности. А потом вещь нашлась, обстоятельства прояснились, человек вышел на связь. Можно возвращаться из придуманного будущего в то, что действительно произошло.

При этом я не хочу обвинять всякое тревожное ожидание в выдуманности. Поводы могут быть серьёзными. Человек не всегда опасается напрасно. Но когда опасение не подтверждается, хорошо бы не требовать от себя задним числом безупречной невозмутимости.

Легко сказать: «Зря волновался». Сейчас-то исход известен. Тогда он был неизвестен.

Если же трудность была настоящей и наконец закончилась, облегчение способно открыть то, что мы всё время откладывали. Усталость. Желание побыть одному. Нежелание немедленно браться за следующее дело.

Другие ждут счастливого лица. Ведь всё получилось. Почему ты сидишь такой тихий? Чего ещё не хватает?

А человек, возможно, впервые за долгое время перестал быть занятым только необходимостью справиться. До этого нужно было дотянуть, закончить, разобраться. Теперь можно заметить, сколько сил ушло.

Я бы не торопился назначать ему обязательное торжество. Даже хороший исход бывает встречен молчанием. Он от этого не становится менее желанным.

Есть облегчение, о котором труднее говорить, потому что рядом с ним возникает стыд.

Отменилась встреча с дорогими людьми, и ты обрадовался свободному вечеру. Закончились отношения, которые были важны, и вместе с болью пришло ощущение простора. Человек уехал, ты скучаешь, но больше не нужно постоянно находиться в напряжении.

Неудобные сочетания. Хочется немедленно решить, какое чувство здесь правильное, а какое разоблачает тебя как плохого человека.

Но можно любить гостей и устать от подготовки. Можно дорожить отношениями и тяжело переживать то, как они складывались. Можно скучать по кому-то и одновременно чувствовать облегчение от того, что прекратились бесконечные ссоры.

Одно переживание не обязано уничтожать другое.

Мне важно различать, чему именно я обрадовался. Тому, что человеку плохо? Или тому, что мне больше не нужно участвовать в том, что причиняло боль? Это совершенно разные обстоятельства, хотя со стороны их иногда связывают одной обвиняющей фразой: «Тебе без него легче, значит, не любил».

Не стал бы так быстро судить.

Облегчение может говорить о цене, которую человек платил за определённое устройство жизни. Не обо всей любви, не обо всей общей истории, а о конкретной тяжести. Её исчезновение заслуживает внимания, даже если нам неприятно признать, насколько она была велика.

Бывает также, что легче становится после собственного трудного решения. Сказал правду. Признал ошибку. Сообщил, что не сможешь выполнить обещанное. Решение не обязательно улучшило настроение всем участникам. Другой мог рассердиться, разочароваться, попросить объяснений.

Но закончилась необходимость скрывать то, что уже знал.

Здесь мне хочется быть осторожным. Моё облегчение ещё не означает, что всё сделано правильно. Можно сбросить тяжесть со своих плеч на чужие и почувствовать себя свободнее. Можно высказать жестокость под видом честности, а потом объяснять, как стало легко после откровенного разговора.

Поэтому стоит посмотреть, что именно изменилось и для кого. Чувство сообщает о моём состоянии. Оно не выдаёт готовой оценки моего поступка.

Если я признал ошибку, дальше может потребоваться её исправлять. Если отказался от обещания, другому понадобится время найти решение. Облегчение не отменяет последствий, но иногда позволяет наконец заниматься ими открыто, без прежней путаницы.

И ещё есть тяжёлая разновидность облегчения: беда прошла мимо тебя, но задела другого.

Трудно даже произнести, что ты выдохнул. Возникает ощущение, будто само это мгновение уже означает равнодушие. Но первая реакция на собственную безопасность не рассказывает всего о том, как человек отнесётся к пострадавшему.

Дальше можно сочувствовать, помогать в пределах возможного, не торжествовать чужой неудаче. А заставлять себя испытывать только одно безупречное чувство всё равно не получается.

Читателю я бы предложил здесь не поспешный приговор, а точность. Что произошло? От чего мне стало легче? Что остаётся важным после этого? Иногда такие вопросы полезнее общего обвинения себя в бесчувственности.

В облегчении вообще много конкретного. Оно редко обещает, что теперь вся жизнь устроена. Один вопрос прояснился, другие остались. Одно испытание закончилось, завтра будут обычные обязанности. Это может быть небольшой освобождённый участок времени, и всё-таки он имеет значение.

Не нужно уменьшать его словами «а дальше ещё хуже». Дальше пока дальше. Сегодня что-то завершилось. Можно признать этот факт, не подписывая договор на вечное благополучие.

Особенно трудно бывает позволить себе перестать готовиться к тому, что уже отменено. Мы ещё проверяем, возвращаемся мыслями, словно от постоянного внимания зависит, не возобновится ли прежняя тяжесть. Иногда обстоятельства действительно требуют уточнения. Но иногда в руках просто остался старый список, по которому уже нечего делать.

Его можно отложить.

Пусть на вечер пока нет большого плана. Пусть облегчение не принесло ни восторга, ни красивых слов. Человеку необязательно немедленно использовать освободившееся время с максимальной пользой.

Он достаточно долго жил перед тем, что должно было произойти.

Теперь можно побыть после.

Глава 23. Чувство безопасности

Записи из вымышленного дневника взрослого человека, устроившегося на новую работу. Здесь нет истории болезни или обещания, что за определённое время можно научиться чувствовать себя защищённым. Только один человек и его наблюдения за происходящим.

Понедельник

Пришёл слишком рано. Дверь ещё была закрыта. Пока ждал, несколько раз посмотрел на часы, хотя прекрасно знал, сколько времени. Хотелось не опоздать, но теперь стало неловко из-за того, что пришёл раньше всех. Представил, как кто-нибудь скажет: «Ну что, уже работать не терпится?»

Никто не сказал. Женщина с ключами поздоровалась и попросила придержать дверь.

Магазин небольшой. Книги, канцелярия, немного игрушек. Меня будут учить принимать заказы и следить за остатками. Рабочее место за перегородкой. Можно слышать покупателей, а они меня почти не видят.

Я спросил, куда положить куртку. Мне показали шкаф. Потом целый час не мог решиться спросить, где здесь туалет. Почему-то первый вопрос казался нормальным, а второй уже лишним.

В итоге спросил. Мне ответили.

Записываю это и сам вижу, насколько странно выглядит. Но сегодня у меня было гораздо больше сил потрачено на подготовку к простым вопросам, чем на сами вопросы.

Четверг

Два раза уточнил одно и то же у Марины. Она показала, где смотреть номер заказа, а я всё равно перепутал его с номером накладной.

«Нет, вот здесь», сказала она.

Я приготовился к продолжению. Что мне уже объясняли. Что нужно записывать. Что если сейчас не понимаю, дальше будет ещё сложнее.

Продолжения не было. Она дождалась, пока я найду нужную строку, и пошла к покупателю.

Позднее я всё-таки записал порядок действий. Не потому, что меня заставили. Просто не хотел путаться ещё раз.

На прежнем месте некоторые мои ошибки жили дольше самих ошибок. Сделанное уже исправлено, а шутка о нём повторяется при каждом удобном случае. Я научился смеяться вместе со всеми, чтобы быстрее закончили.

Здесь пока не знаю, как будет. Несколько вежливых дней ничего не гарантируют. Но сегодня мне объяснили задачу, не превращая объяснение в разговор о моих способностях.

Это оказалось заметнее, чем приветственная речь в первый день.

Следующий вторник

Сегодня мне отказали.

Попросил перенести сверку остатков на день. Хотел сначала закончить старые заказы, иначе у меня всё смешивалось. Андрей сказал, что переносить нельзя: утром придёт поставка, нужны точные цифры.

Я сразу начал объяснять, сколько уже сделал. Он выслушал и снова сказал, что срок остаётся. Потом посмотрел список задач и забрал на себя два звонка.

Разговор мне не понравился. Я рассчитывал на другой ответ. Но потом заметил, что продолжаю думать именно о работе. Что успеть, что проверить, у кого уточнить. Не разбираю по десять раз, каким голосом со мной говорили и означает ли это, что мной уже недовольны вообще.

Утром успели.

На радостях я едва не написал сюда, что здесь хорошие люди и можно ничего не опасаться. Потом вычеркнул. Я знаю их вторую неделю. Пока могу сказать только то, что произошло: мне отказали в переносе, объяснили причину и помогли освободить часть времени.

Для одной записи этого достаточно.

Пятница

У стеллажа в подсобке шаталась полка. Сказал Марине, она ответила, что давно собирались заняться. Я промолчал. Не хотелось, едва устроившись, изображать человека, который всем указывает на недостатки.

Но коробки под ней приходилось брать мне.

Через некоторое время подошёл к Андрею и показал. Он посмотрел, сказал пока туда ничего не ставить и договорился о ремонте. К вечеру полку привели в порядок.

Странно, что мне было легче назвать себя неумелым, чем сообщить об опасной полке. Будто недостаток помещения немедленно станет недостатком моего характера: придирчивый, неудобный, слишком много хочет.

Я пока ещё не всегда понимаю, где действительно требуется осторожность в словах, а где заранее готовлюсь к реакции, которой не было.

И ещё понял простую вещь: приятная атмосфера не удерживает плохо закреплённую полку. Можно спокойно разговаривать и всё равно не замечать реальную опасность. Одно другого не заменяет.

Через три недели

Андрей сегодня повысил голос. Я неправильно записал количество тетрадей, и это обнаружилось уже после разговора с поставщиком.

Он сказал резко: «Ну мы же проверяли!»

Я перестал понимать, что вижу в таблице. Начал листать не туда, говорить слишком быстро. Он стоял рядом, и от этого хотелось поскорее найти хоть какое-нибудь объяснение.

Потом Андрей отошёл. Я нашёл строку. Ошибка была моя.

Через несколько минут он вернулся.

«Я зря прикрикнул. Давай посмотрим, где сбилось».

Ничего особенно красивого в разговоре не было. Он всё ещё был раздражён. Мне всё ещё было неприятно. Ошибку пришлось исправлять, поставщику звонить снова.

Но никто не стал утверждать, что я придумал его резкость. И от меня не требовали немедленно улыбнуться в ответ на извинение.

День после этого не стал хорошим целиком. Я работал осторожнее обычного и несколько раз всё перепроверял. Зато вечером смог вспомнить не только первый окрик, но и то, что было после него.

Раньше мне казалось, что защищённость означает отсутствие любых неприятных минут. Теперь думаю, что это слишком большое обещание для места, где работают разные люди. Мне важно и другое: что они делают с неприятной минутой, когда замечают её.

Через месяц

Марина попросила поменяться сменами. Я не мог, уже договорился о своих делах.

Сначала начал придумывать подробное объяснение. Потом сказал, что не получится.

Она ответила: «Жалко. Ладно, спрошу у Андрея».

Я ещё некоторое время ожидал, что разговор вернётся. Что она будет холоднее. Что напомнит, сколько раз меня выручала. Но она только спросила потом, приехали ли новые блокноты.

Вечером вспомнил, что и сам мог бы спокойно принять такой отказ. Не всякое чужое «не могу» означает отношение ко мне. Почему тогда собственное казалось почти объявлением войны?

Ответа у меня пока нет. Но один отказ уже состоялся, и ничего дополнительно доказывать не пришлось.

Ещё одна неделя

Сегодня на общем обсуждении я сказал, что не успеваю закончить всё к закрытию. Не после работы, когда уже поздно, а сразу, как понял.

Мне было неловко. Голос получился тише, чем хотелось. Андрей спросил, что именно осталось, и мы распределили задачи.

Марина тоже сказала, что не успевает со своей частью. Я заметил, что не считаю её от этого плохим работником. Она просто сообщила нужное. Возможно, моё сообщение выглядело так же, хотя изнутри казалось признанием в полной несостоятельности.

После обсуждения мы спорили о том, как лучше хранить заказы. Я предложил вариант, Марина не согласилась. Минут пять доказывали каждый своё. Потом проверили и выбрали третий.

Об этом споре я вспомнил только сейчас. Не носил его с собой весь день.

Без даты

Разговаривал с покупателем, который искал книгу и помнил только цвет обложки. Мы долго перебирали варианты, потом позвали Марину. Книгу нашли совершенно другую, не похожую на первые описания. Покупатель рассмеялся, мы тоже.

Вернулся за перегородку и обнаружил, что Андрей уже принял часть новых заказов. Он показал, что нужно проверить, и ушёл.

Всё было обыкновенно. Никакого особого события, которое следовало бы отметить.

Но за весь разговор я ни разу не подумал, как выгляжу со стороны. Слушал человека, смотрел книги, пытался помочь. Не был одновременно занят покупателем и постоянным наблюдением за собой.

Завтра опять будут дела. Я могу ошибиться, услышать неприятное, с чем-то не согласиться. И всё ещё не знаю этих людей до конца.

Перед уходом оставил на столе записку: «Марина, утром покажешь, как оформить возврат? Я здесь ещё путаюсь».

Прочитал. Не стал приписывать оправдание.

Глава 24. Интерес

Попробую написать два слова: «старый дом».

Пока за ними почти ничего нет. Можно представить стены, окна, потёртую дверь. У каждого появится собственная картинка, и дальше, скорее всего, захочется перейти к чему-нибудь более определённому.

Добавлю: одно окно заложено, а рядом прорублено другое.

Теперь возникает вопрос: зачем?

Я ещё ничего не знаю об этом доме. Более того, я его только что придумал для этих строк. Но сам вопрос уже меняет отношение к описанию. Хочется понять, что здесь происходило. Комнату разделили? Пристроили соседнее здание? Изменилось назначение помещения?

Первое объяснение ещё не найдено, а внимание уже задержалось.

Когда я писал о городах Израиля, мне было важно, чтобы за названием находилось место, в котором живут люди. Список дат может быть необходим, но сам по себе он ещё не даёт почувствовать город. Хочется понять, как рядом существуют разные времена, что осталось, что изменилось, что сегодняшний житель считает обыкновенным, хотя для приезжего это целое открытие.

И здесь интерес требует от автора большей работы, чем желание сообщить всё, что удалось собрать. Потому что сведений может быть много, а вопроса, который их соединяет, ещё нет.

Читателю предлагают страницу за страницей. Он видит, что написано старательно. Но не понимает, зачем ему двигаться дальше.

Я не хочу объяснять это недостатком его терпения. Возможно, я сам пока не нашёл, что именно меня занимает в предмете. Собрал материал, а живого движения мысли не произошло.

Тогда полезно остановиться и спросить себя: что здесь мне ещё непонятно?

Не какой вопрос красиво прозвучит в тексте. А что действительно хочется выяснить.

Интерес, по моему ощущению, начинается с признания такой неполноты. Вроде бы смотришь на знакомое, но не всё в нём успел рассмотреть. Человек говорит о привычном деле, и вдруг обнаруживается подробность, которая не укладывается в твоё представление.

Можно пропустить её, чтобы сохранить прежнюю ясность. Можно задержаться.

Я люблю, когда в разговоре появляется это движение. Собеседник перестаёт быть носителем заранее назначенной роли. Не просто продавец, водитель, сосед, случайный знакомый. У него оказывается знание о чём-то, с чем ты сталкивался, но никогда не пытался разобраться.

Как устроена его работа? Что в ней труднее всего? Почему простое для постороннего действие требует опыта? Где он замечает ошибку раньше, чем её увидит человек со стороны?

Уважение к мастерству мы уже обсуждали. Здесь меня занимает предшествующее: готовность признать, что за обычным действием может находиться мир, которого ты не знаешь.

Иногда достаточно изменить расстояние.

Издалека камень остаётся камнем. Подошёл ближе, и видишь поверхность, цвет, трещину, неожиданную линию. Повернул, и то, что казалось бесформенным, напомнило фигуру. Необязательно утверждать, что фигура там действительно спрятана. Её может находить твой взгляд. Но теперь хочется рассмотреть предмет ещё.

Мне близок такой способ внимания. В нём не требуется заранее знать, что именно получится. Можно искать форму и отказаться от первого предположения, если с другой стороны увиденное выглядит иначе.

А можно вцепиться в придуманное и перестать смотреть. Уверенно объяснять окружающим, что они обязаны увидеть то же самое.

Вот здесь интерес, мне кажется, начинает уступать место защите собственной версии.

Это происходит не только с камнями и домами. В споре тоже можно задавать вопросы исключительно для того, чтобы подвести человека к нужному ответу. Внешне всё похоже на внимательность. Ты уточняешь, просишь объяснить, возвращаешься к деталям. Но ответ, который не подтверждает твою мысль, тебя раздражает.

Значит, узнавать новое ты, возможно, уже не собирался.

Мне важно замечать такую подмену и в собственном письме. Если я заранее решил, каким должен быть человек, которого описываю, любая неудобная подробность начнёт мешать. Появится соблазн её убрать. Сделать рассказ стройнее, а героя понятнее.

Только вместе с подробностью можно удалить то самое живое, ради чего стоило писать.

Интерес способен выдерживать сопротивление предмета. Сложный человек не обязан немедленно стать ясным. История не всегда завершится выводом, который нам нравится. Чужое объяснение может оказаться убедительнее нашего.

Мне хочется оставлять для этого место. Иначе исследование превращается в поиск подтверждений, а книга начинает повторять одну и ту же мысль на разных примерах.

При этом интерес не всегда выглядит как лёгкое удовольствие. Бывает страница, к которой возвращаешься потому, что не согласен. Сначала раздражает непонятное место. Потом замечаешь, что возражение получается слишком простым, что текст говорит не совсем то, с чем ты уже собрался спорить.

Приходится читать внимательнее.

Не всякая трудность заслуживает бесконечного терпения. Иногда текст действительно неясен. Иногда предмет тебе не нужен. Но если внимание продолжает возвращаться, в этом может быть собственная работа интереса: не всё здесь закончено для тебя после первого взгляда.

Меня занимает разница между тем, что быстро привлекает, и тем, что долго остаётся в мыслях. Громкая подробность способна заставить открыть страницу. Неожиданный заголовок обещает событие. Но после открытия ещё нужно найти то, ради чего стоило задержаться.

Если за обещанием ничего нет, одно любопытство не удержит читателя бесконечно.

Поэтому просьба писать интересно для меня не означает, что в каждом абзаце должно случаться необыкновенное. Иногда важнее не торопиться объяснять человека целиком. Дать ему сказать что-то, чего от него не ожидали. Показать обстоятельство, которое меняет смысл прежнего поступка. Оставить читателю возможность самому заметить связь.

Не прятать пустоту ради загадочности. Действительно иметь что открыть по мере чтения.

С людьми такая внимательность требует ещё и такта. Если мне интересна чужая история, это не делает её моей собственностью. Человек может не захотеть продолжать. Может охотно говорить о работе и не отвечать о семье. Может начать рассказ и остановиться.

Тогда вопрос остаётся без ответа. Это не недостаток, который нужно любой ценой исправить.

Внимание к человеку отличается от желания получить материал. Если ради хорошей истории я перестал замечать, что ему неприятно, мой интерес уже работает против того, к кому направлен.

И наоборот, разговор иногда становится глубже именно потому, что от собеседника ничего не требуют. Ему оставляют возможность выбирать, о чём говорить. Он слышит настоящий вопрос, а не приготовленную для него ловушку.

Мне не хотелось бы делать из интереса обязанность перед всем существующим. Невозможно одинаково увлекаться каждым делом, каждой книгой, каждым разговором. Иногда человек устал. Иногда просто не его тема. Это не делает его внутренне пустым.

Интерес ценен и своей избирательностью. Он показывает, к чему мы готовы возвращаться, чему отдаём время, где замечаем различия, невидимые другому.

Один рассматривает камни, другой слышит особенности голоса, третий способен часами разбираться в устройстве вещи. Со стороны каждому может казаться странным чужое увлечение. Но если дать человеку рассказать без насмешки, иногда приоткрывается дверь в его способ видеть.

Я не знаю, к чему приведёт каждый такой вход. Не всякий вопрос станет книгой. Не каждое знакомство продолжится. Что-то перестанет занимать, а что-то неожиданно останется рядом надолго.

Для меня важно хотя бы не закрывать предмет раньше, чем посмотрел. Не торопиться назвать знакомым то, о чём знаешь только название. И не считать первым объяснением последнее.

В работе над текстом это очень конкретная перемена. Перестаёшь подбирать очередное красивое предложение и начинаешь выяснять то, чего ещё не понял.

Тогда у следующей страницы появляется причина быть написанной.

Глава 25. Любопытство

Представьте лист бумаги. На нём написана одна незаконченная фраза:

«Я никогда не говорил тебе, что…»

Дальше пусто.

Не торопитесь придумывать автора письма. Его пока нет. Как нет ни адресата, ни обстоятельств, ни настоящей тайны. Я предлагаю маленький литературный опыт, а не проверку читателя.

Успело ли появиться желание узнать продолжение?

Может быть, да. А может быть, сама фраза показалась слишком привычной, и вы уже ждёте, что автор попытается выдать обыкновенное признание за нечто исключительное. Такое недоверие тоже понятно. Нас не раз приглашали узнать невероятное, а потом оказывалось, что невероятным было только обещание.

Но допустим, внимание всё-таки задержалось.

Что там могло быть? Любовь, обида, давняя ошибка, какое-нибудь смешное признание? Каждый вариант ведёт в другую историю. Мы ещё не получили ни одного факта, зато у строки уже возникло несколько возможных продолжений.

Теперь я допишу:

«Я никогда не говорил тебе, что не люблю груши».

Вот и всё.

Если вы немного разочарованы, любопытство только что столкнулось с действительностью, которую само успело сделать более значительной. Впрочем, действительность здесь тоже придумана мной. Мы вместе построили ожидание из нескольких слов и увидели, что простой ответ может его не удовлетворить.

А может, груши как раз интересны. Почему человек об этом молчал? Ему каждый год дарили целый ящик? Он боялся обидеть того, кто их выращивал? Или фраза была началом совершенно нелепого письма?

Один ответ способен закрыть вопрос и тут же открыть следующий.

Мне нравится наблюдать за этим движением. В любопытстве человек иногда похож на того, кто заметил приоткрытую дверь: ещё не знает, нужно ли ему туда, но уже хочется посмотреть. За дверью может оказаться что-то важное. Может быть кладовка. А может быть пустая комната, и на этом всё закончится.

Любопытство не обязано заранее знать ценность того, что ищет. Если бы мы могли оценить неизвестное полностью, оно уже не было бы неизвестным.

Но именно поэтому его так легко занимать обещаниями. Достаточно сообщить, что нам чего-то не сказали. Что существует подробность, которую знают другие. Что за обычным событием скрывается нечто особенное.

И вот вопрос уже поселился в голове, хотя ещё минуту назад нам не было дела до всей этой истории.

Я не хочу ругать читателя за такое движение. Само желание узнать вполне человеческое. Меня больше занимает ответственность того, кто этим желанием пользуется. Если я начинаю рассказ с обещания тайны, есть ли у меня что рассказать? Или мне нужно только, чтобы человек ещё немного задержался на странице?

Читатель вправе ожидать, что его внимание приведут куда-нибудь, кроме следующего обещания.

В нашей выдуманной фразе груши хотя бы названы честно. Не пришлось бы на протяжении двадцати страниц намекать на страшный секрет, чтобы в конце предъявить нелюбимый фрукт. Хотя при хорошем рассказе и груши могут многое объяснить о людях. Дело ведь не обязательно в громкости события.

Теперь изменим условие. Лист лежит не перед вами, а в чужой папке. Вы случайно увидели начало той же фразы. Остальное закрыто.

Желание узнать может остаться совершенно таким же. А ваше положение уже другое.

В первом случае автор сам предложил читать. Во втором вы обнаружили часть чужого разговора. Любопытство не изменилось автоматически от того, что продолжение вам не предназначалось.

Вот здесь приходится выбирать уже поступок. Чувство может тянуть дальше, но само по себе оно не выдаёт разрешения открыть папку.

Мне важно это различие. Не нужно притворяться, будто воспитанный человек никогда не хочет узнать чужое. Иногда хочет. Но у него остаётся возможность не превращать каждое желание в действие.

Можно не прочитать. Можно перестать задавать вопросы, когда собеседник ясно дал понять, что не хочет говорить. Можно не просить знакомого пересказать подробности чужой беды только потому, что история захватывает.

Не всё неизвестное принадлежит нам на том основании, что нам интересно.

Однако если говорить только о чужих тайнах, мы сильно обедним любопытство. В нём есть гораздо больше. Желание разобрать, как работает вещь. Узнать, почему слово звучит именно так. Понять, что находится за привычным названием на карте. Проверить, получится ли сделать иначе.

В таких вопросах может не быть никакой тайны, которую кто-то охраняет. Просто до тебя её никто не объяснил. Или объяснял, но тогда ты не слушал. А сегодня обычная подробность вдруг потребовала ответа.

Мне кажется, в этом есть хорошая свобода: не обязательно заранее объявлять себя человеком, который всерьёз займётся целой областью. Можно начать с одного вопроса. Узнать немного и решить, хочется ли дальше.

Любопытство не подписывает обязательство превратиться в профессию.

Иногда его достаточно на несколько минут. Узнал, как называется птица, и пошёл своей дорогой. Иногда вопрос возвращается, начинает связываться с другими, и тогда возникает более длительное занятие. Так любопытство может встретиться с интересом, о котором мы говорили в предыдущей главе.

Для себя я различаю здесь желание заглянуть и готовность оставаться рядом с предметом. Но не хочу проводить между ними жёсткую границу: в жизни одно легко переходит в другое.

Бывает и любопытство к собственному объяснению. Мы уверенно говорим: «Он так поступил потому, что…» И вдруг замечаем, что после этих слов стоит наше предположение, а не полученный ответ.

Тогда можно спросить себя: откуда я это знаю?

Такой вопрос способен оказаться интереснее чужого секрета. Он показывает, сколько историй мы достраиваем самостоятельно. Иногда верно. Иногда мимо. Иногда настолько убедительно для себя, что уже не хотим слышать настоящее объяснение.

В начале этой главы была пустая строка. Кто-то, возможно, приготовился к признанию в любви. Кто-то к предательству. Другой ожидал шутки. Никакое из этих продолжений не было написано, но каждое могло показаться естественным.

Мне любопытен именно этот момент соавторства между увиденным и нашим ожиданием. Несколько слов снаружи, остальная история возникает внутри.

Поэтому при встрече с неизвестным полезно хотя бы помнить: часть впечатления уже принадлежит мне самому. Я могу ждать опасного и принимать нейтральную подробность за подтверждение. Могу хотеть прекрасного и слишком быстро поверить обещанию. Могу решить, что ничего нового не будет, и пропустить действительно необычное.

Любопытство даёт возможность проверить такие ожидания, если ему позволено не только подтверждать, но и менять ответ.

И всё же не каждый вопрос удастся закончить. Иногда не хватает сведений. Иногда источник потерян. Иногда человек просто не хочет рассказывать. Мне не нравится заполнять такие места уверенной выдумкой только ради ощущения завершённости.

В литературном рассказе я могу придумать продолжение и назвать его вымыслом. В чужой настоящей жизни такое право мне никто не давал.

Можно оставить неизвестное неизвестным. Оно не исчезнет от этого и не станет менее интересным. Зато у будущего ответа останется свободное место, не занятое нашей поспешной версией.

А теперь уберём воображаемый лист. Никакого письма не существовало. Были только слова на странице этой книги и несколько возможных историй, которые могли возникнуть рядом с ними.

Если вам всё ещё интересно, кто и зачем столько лет скрывал свою нелюбовь к грушам, у этой нелепой фразы уже началась отдельная жизнь.

Глава 26. Удивление

Минута вымышленного разговора

Роман не снял куртку.

Олег показал на свободный стул, но Роман остался стоять. В руке он держал сложенный лист с тремя датами. Даты были выписаны по порядку, рядом с каждой коротко указано, что именно произошло. Он проверил их перед выходом, хотя и без того помнил.

Вчера при всех Олег сказал, что Роман не предупредил об изменении срока. Из-за этого сорвался заказ. Люди слушали, кто-то уточнил подробность, кто-то кивнул. Роман попытался возразить, но разговор уже пошёл дальше. После встречи ему ещё долго хотелось вернуться в ту минуту, в которой следовало говорить громче.

Сегодня громче говорить не собирался. Решил спокойно предъявить факты.

На случай, если Олег скажет, что не получал предупреждения, была первая дата. Если заявит, что предупреждение пришло поздно, вторая. Если попытается перевести разговор на другую ошибку, Роман напомнит, что пришёл обсуждать конкретное обвинение.

Последнюю фразу он тоже приготовил. Не особенно красивую, зато точную. Несколько раз произнёс её мысленно по дороге и каждый раз немного менял порядок слов.

Олег убрал со стола папку.

«Я хотел с тобой поговорить», сказал он.

Это начало Роман предусмотрел. Сейчас последует объяснение, что вчера всё было сказано не совсем так, что не стоило принимать близко, что люди и без того поняли.

«Я тоже. Потому что вчера ты…»

«Я ошибся. Ты предупредил вовремя».

«Дело не в том, когда я…»

Роман остановился.

Он уже начал отвечать на другое предложение. На то, которое Олег должен был произнести, но не произнёс.

В соседнем помещении заработал принтер. Несколько листов вышли один за другим, потом механизм коротко щёлкнул и замолчал.

«Что?» спросил Роман.

Олег повторил:

«Ты предупредил вовремя. Я вечером посмотрел записи. Перепутал два заказа».

Роман развернул свой лист. Бумага упиралась сгибом в большой палец. Он посмотрел на первую дату, хотя теперь не было понятно, зачем её показывать.

Пока он шёл сюда, эта дата казалась самым сильным его доводом. Теперь Олег сам сообщил то, что она должна была доказать.

Наверное, после этого следовало почувствовать удовлетворение. Можно было сказать: вот именно. Можно было положить лист на стол. Но ни одно движение пока не подходило.

Роман ждал следующей части.

«Но ты тоже…»

Или: «Всё равно надо было…»

Или хотя бы: «Сам понимаешь, сколько у меня дел».

Продолжение не появлялось. Олег смотрел на него с усталым, неприятным для самого себя выражением лица. Не казался особенно благородным. Не улыбался примирительно. Просто ждал ответа.

Это мешало больше всего. Если бы он начал оправдываться, Роман знал бы, что сказать.

«У меня здесь всё записано», произнёс он наконец.

«Понимаю».

Олег протянул руку не за листом, а к своему блокноту. От этого короткого движения Роман вдруг подумал, что ошибку сейчас сведут к пометке для себя. Записал, исправил, пошёл дальше. А вчерашний разговор уже слышали остальные.

Злость снова нашла понятный предмет.

«Ты это при всех сказал».

«Да».

«И теперь мне объясняешь, что перепутал».

«Я объясню и им. Сегодня соберу тех, кто был на встрече».

Роман посмотрел на него внимательнее.

Он не привык считать Олега человеком, который легко признаёт ошибки. Но сейчас начал перебирать в памяти случаи и заметил, что не все помнит точно. В одном действительно спорили долго. В другом Олег уступил, хотя Роман тогда назвал это иначе. Ещё один эпизод вообще не имел отношения к их работе, но почему-то тоже находился в приготовленном внутреннем обвинении.

Вчера вечером всё складывалось яснее.

Теперь отдельные детали перестали держаться так плотно друг за друга. Это не делало вчерашний поступок приемлемым. Роман по-прежнему считал, что с ним обошлись несправедливо. Просто человек напротив делал не то, чего от него ждали.

И от этого приходилось заново решать, как разговаривать.

«Я не знаю, что тебе сейчас ответить», сказал Роман.

Сам звук этой фразы удивил его ещё раз. Он пришёл с таким количеством ответов, что боялся только забыть какой-нибудь важный.

Олег опустил глаза на блокнот.

«Я понимаю, что вчера тебя подставил».

Роман почувствовал желание перебить: нет, не понимаешь. Но не смог бы сразу объяснить, что именно Олег ещё не признал. Ему хотелось, чтобы тот услышал всё, что было приготовлено. Как неприятно стоять перед людьми и доказывать, что не виноват. Как потом обсуждают между собой. Как короткая уверенная фраза способна стать чужим мнением о твоей работе.

Всё это оставалось правдой.

Но произнести приготовленную речь в прежнем виде теперь означало бы разговаривать мимо ответа, который уже прозвучал.

Роман медленно сложил лист. Сгиб не совпал со старым, получилась вторая линия. Он провёл по ней пальцем и положил бумагу на край стола.

«Я всё равно хочу сказать, как это выглядело с моей стороны».

«Скажи».

Он открыл рот и снова помолчал. Не потому, что стало нечего говорить. Наоборот, теперь нужно было выбрать слова, которых не было в заготовке.

Вчерашняя злость никуда мгновенно не исчезла. Доверия от одного признания тоже не прибавилось столько, чтобы считать вопрос закрытым. Роман хотел увидеть, как Олег действительно поговорит с остальными. Хотел, чтобы подобное не повторилось.

Но уже не мог сделать вид, что услышал только оправдание.

Он расстегнул куртку и сел. Стул оказался ниже, чем ожидалось, пришлось подвинуть его ближе к столу.

«Подожди секунду», сказал он.

Олег кивнул.

Роман посмотрел на лист. Там всё ещё были три даты и последние слова будущей победы. Ни то ни другое не пропало, просто перестало определять весь разговор.

Он поднял глаза.

«Я думал, ты скажешь совсем другое».

Глава 27. Растерянность

«Я не знаю, что делать».

Эту фразу легко услышать как просьбу немедленно дать совет. Сказать, куда идти, кому звонить, от чего отказаться. Но иногда человек ещё не дошёл до выбора действия. Он пока пытается понять, что вообще произошло и в каком месте собственной жизни оказался.

Вчера многое было определено. Сегодня прежняя определённость не работает. Какие-то сведения остались верными, какие-то приходится пересматривать. В голове ещё звучит старое объяснение, но рядом уже лежит факт, который в него не помещается.

Начать сначала?

С какого именно места?

Растерянность бывает похожа на предложение, в котором переставили слова. Каждое слово знакомо, а общий смысл исчез. Человек перечитывает, возвращается к началу, пытается ухватиться за отдельную часть. Ему говорят, что здесь всё просто. Возможно, говорящему действительно просто. Но от этого порядок внутри другого не восстанавливается.

Я не хочу торопиться называть такое состояние слабостью. Можно многое знать, иметь опыт, привыкнуть самостоятельно решать вопросы и всё-таки однажды не суметь быстро ответить. Особенно если изменилось то, на что обычно опирался.

В главе об удивлении человек столкнулся с неожиданным признанием ошибки. Он услышал то, чего не приготовился услышать. Удивление было связано с этим мгновением несовпадения. Растерянность может продолжиться дальше: неожиданность уже понятна, а что теперь делать с новым знанием, пока неясно.

Мне интересно, как сильно в такие минуты мешает необходимость выглядеть собранным. Внутри ещё ничего не сложилось, но перед тобой люди. Ждут ответа. Ты сам привык считать себя человеком, который должен знать.

И тогда появляются слова, выбранные ради скорости. Согласился, хотя не понял, на что. Отказался, потому что отказ проще объяснить. Начал говорить громко, чтобы скрыть отсутствие ясности. Пообещал вернуться к вопросу и теперь ещё должен помнить об обещании.

Внешне ответ получен. Внутри к прежней трудности добавилась новая.

Я бы хотел уметь произнести «мне нужно понять» раньше, чем сказанное начнёт управлять дальнейшими событиями. Но понимаю, что не всякая обстановка позволяет это сделать спокойно. Где-то любое сомнение сразу принимают за некомпетентность. Где-то человеку не дают времени даже сформулировать вопрос.

А иногда самые строгие требования он предъявляет себе сам.

Почему не сообразил сразу? Почему растерялся? Что со мной не так?

Получается, ему нужно одновременно разобраться с обстоятельствами и выдержать собственный допрос. Ответ на первый вопрос ещё не найден, а второй уже звучит как обвинение.

Мне кажется, здесь полезно хотя бы не смешивать случившееся со всей своей личностью. Сегодня я не знаю, что ответить. Это конкретное положение. Оно ещё не означает, что я вообще ни на что не способен.

Растеряться можно и от хорошей возможности. Человеку предлагают то, чего он хотел. Он представлял радость, немедленное согласие, уверенный шаг. А когда предложение действительно прозвучало, обнаружилось всё остальное: что придётся изменить, с чем расстаться, кого подвести, чему учиться.

Желание было настоящим. Сомнение тоже настоящее.

Поэтому мне трудно принять простое объяснение: раз не согласился сразу, значит, не очень хотел. Иногда очень хотел, но прежде видел только одну сторону будущего. Теперь оно приблизилось и стало объёмным.

Так бывает и в отношениях. Долго ждёшь определённых слов, а когда слышишь, не знаешь, как на них ответить. Не обязательно потому, что ответ отрицательный. Возможно, жизнь только что предложила перейти от воображаемого разговора к реальному решению.

Или, наоборот, человек сообщает неприятное так неожиданно, что ты сначала спрашиваешь о какой-нибудь незначительной детали. Кто ещё знает? Когда это решили? Где лежит документ? Со стороны кажется, будто главное не услышано.

Но за маленький вопрос легче ухватиться. В нём хотя бы понятно, что именно требуется узнать. Большое пока не поддаётся.

Мне не хочется высмеивать такие вопросы. В растерянности человек иногда начинает с того, что способен удержать. Постепенно может появиться возможность перейти к остальному.

Особенно трудно, когда вокруг сразу много помогающих. Один знает, как следовало поступить. Другой рассказывает похожую историю. Третий требует немедленного решения. Все говорят уверенно, и каждый новый голос добавляет ещё один путь, по которому теперь тоже надо мысленно пройти.

Количество ответов растёт, ясности не прибавляется.

В такой момент хороший вопрос может оказаться ценнее готового плана. Что тебе уже точно известно? Чего ты пока не понял? Нужно ли решать сейчас или времени немного больше, чем кажется?

Это не способ волшебным образом привести человека в порядок. Иногда обстоятельства действительно сложны, времени мало, а подходящего решения нет. Но хотя бы можно перестать одновременно обсуждать всё на свете.

Я не хочу превращать растерянность и в особую мудрость. Будто тот, кто не знает, обязательно глубже того, кто ответил быстро. Бывает, другой действительно разобрался и знает, как действовать. Его помощь может быть нужна.

Только помощь должна прояснять положение, а не лишать человека участия в собственной жизни. Если я растерялся, это ещё не означает, что теперь можно решать за меня всё, не объясняя. Иногда мне достаточно спокойно повторить условия. Иногда показать, где заканчивается факт и начинается предположение. Иногда признать, что уверенного ответа нет и у собеседника.

Честная неопределённость бывает переносимее ложной определённости, за которую потом придётся платить.

В письме растерянность тоже случается. Мысль, казавшаяся ясной, распадается при попытке её записать. Начинаешь предложение и обнаруживаешь, что оно ведёт не туда. Возвращаешься, меняешь начало, снова упираешься в непонятное место.

Можно прикрыть его привычной фразой. Она будет звучать убедительно, потому что подобные слова много раз звучали убедительно до нас. Но собственный вопрос останется без ответа.

Мне кажется важным не выдавать гладкость за понимание. Иногда в черновике честнее оставить незавершённое. Потом вернуться и увидеть, что именно не сходилось. А иногда признать, что для этой мысли ещё не хватает знания или прожитого опыта.

Читателю не нужно передавать всякую свою неясность без работы над ней. Но и изображать окончательн

ую уверенность там, где её нет, я не хочу.

Растерянность может длиться неприятно долго. Поэтому не стану обещать, что достаточно позволить себе паузу и правильное решение обязательно появится. Может потребоваться разговор, новая информация, помощь, проба, после которой придётся что-то изменить.

Иногда ясность приходит частями. Ты ещё не знаешь, как устроить всё дальше, но уже понимаешь, чего не хочешь обещать. Не выбрал направление, но выяснил, какой факт необходимо проверить. Не нашёл слов для большого разговора, зато можешь назвать одну конкретную вещь, которая тебя задела.

Эти части кажутся небольшими только тому, кто уже видит всю дорогу. Для человека, потерявшего порядок в происходящем, они могут стать началом движения.

Не обязательно немедленно отвечать на вопрос «как теперь жить». Иногда перед тобой пока другой, меньше и точнее: что именно изменилось?

С него и можно продолжить.

Глава 28. Надежда

Возможно, не получится.

Мне хочется начать с этих слов, хотя от главы о надежде, наверное, ждут другого. Чего-нибудь ободряющего. Обещания, что старания обязательно приведут к успеху, верность будет вознаграждена, а трудный период закончится именно так, как мы хотим.

Но если надежда держится только на обещании хорошего исхода, что с ней делать тому, кому никто не может такого обещать?

Я пишу книгу. Хочу, чтобы её читали, чтобы находили в ней что-то нужное, спорили, узнавали себя. При этом я не могу заранее знать, какая судьба ждёт написанное. Количество страниц не даёт гарантии. Время, потраченное на работу, не превращается автоматически в читательский интерес.

Можно перечислить всё сделанное и всё равно остаться перед неизвестным.

Попробую не закрывать эту неизвестность красивой фразой. Представлю несколько продолжений, не выбирая заранее то, которое приятнее.

В одном книга почти не находит отклика. Человек написал, передал читателю, ждал. Где-то её открыли, где-то отложили. Несколько отзывов есть, но совсем не то, что представлялось во время работы.

Ему больно. Возможно, стыдно перед теми, кому говорил о замысле. Возможно, сердится на людей, на площадку, на себя. И в этот момент особенно легко произнести: зря надеялся.

Я бы не стал торопиться соглашаться.

Желанный результат не получен. Это правда. Но из неё ещё не следует, что сама готовность работать была нелепой. Человек написал то, чего прежде не существовало. Узнал что-то о своём способе говорить. Увидел слабые места, которые до завершения работы не мог рассмотреть.

Это не утешительная компенсация, которая обязана немедленно заменить успех. Разочарование всё равно может быть сильным. Просто итог одного дела не всегда вмещает всю его ценность и тем более всю дальнейшую жизнь автора.

Теперь другое продолжение. Книгу читают. Появляются отклики, люди возвращаются, задают вопросы. Происходит то, на что человек надеялся.

Разве после этого у него заканчиваются сомнения? Он может обрадоваться и почти сразу начать переживать о следующем тексте. Беспокоиться, сумеет ли написать не хуже. Обнаружить, что известность приносит и неприятное внимание. Или понять, что вместе с читателями выросло ощущение ответственности.

Хороший исход остаётся хорошим. Но он не обязан избавить человека от всех последующих трудностей.

Иногда мы незаметно просим надежду не просто привести нас к желанному событию, а прекратить сложность жизни вообще. Пусть получится вот это, и тогда я наконец перестану сомневаться, сравнивать, тревожиться.

Слишком большая работа для одного события.

И есть ещё продолжение, которое труднее представить заранее. Книга не получает широкого отклика, но один разговор после неё приводит автора к другой теме. Или он понимает, что ему ближе иной способ писать. Или возвращается к тексту спустя время и находит в нём начало того, чего во время работы ещё не видел.

Это не обязательно окажется лучше прежнего плана. Я не хочу обещать, что всякая неудача тайно ведёт к чему-то прекрасному. Некоторые потери остаются потерями. Но будущее способно отличаться от двух приготовленных нами вариантов: полного успеха и полного поражения.

Мне кажется, надежда связана и с разрешением не знать всё продолжение.

Сегодня трудно. Известные пути не подходят. То, чего хотел, может не случиться. И всё-таки утверждение «больше ничего хорошего не будет» тоже требует знания, которого у меня нет.

Я не обязан заменять его противоположным: «обязательно будет». Между ними остаётся честное «я пока не знаю».

Для надежды иногда достаточно не объявлять нынешний исход окончательным описанием всего, что ещё возможно.

Но здесь возникает другой вопрос: сколько можно ждать? Ведь надежда способна поддерживать, а способна удерживать возле того, что давно приносит только разрушение.

Человек надеется, что отношения изменятся, и снова принимает обещания вместо поступков. Ждёт признания от того, кто годами отвечает унижением. Откладывает собственную жизнь до возвращения кого-то, кто ясно сказал, что возвращаться не намерен.

Я не могу назвать любое такое ожидание верностью и на этом успокоиться. Важно, на что человек опирается, что действительно происходит, какую цену он платит за сохранение одного-единственного будущего.

Иногда отказаться от конкретного ожидания очень тяжело. Кажется, будто вместе с ним исчезнет сама возможность надеяться. Но надежда может изменить направление. Прежде хотелось сохранить именно эти отношения. Теперь, возможно, хочется построить жизнь, в которой не придётся постоянно защищаться. Прежде всё связывалось с одним делом. Теперь понадобится искать другое.

Этот переход может сопровождаться горем. Не нужно выдавать его за лёгкое освобождение. Человек расстаётся с тем, что было ему дорого, в том числе с воображаемой жизнью, которую успел прожить заранее.

Но изменить надежду не всегда означает предать прежнее чувство. Иногда это попытка учесть реальность, не отказываясь от себя.

Есть и надежда на то, что почти не зависит от наших усилий. На благополучие близкого. На прекращение опасности. На ответ, который должен принять другой человек. Здесь особенно трудно говорить об активности: нельзя решить всё только потому, что очень стараешься.

Мне хочется уважать это бессилие, не приписывая человеку вину за недостаток веры или усердия. Если желанное не произошло, это ещё не значит, что он плохо надеялся.

И никто не обязан постоянно демонстрировать светлое настроение, чтобы его надежду признали настоящей. Можно устать. Сердиться. На время не хотеть обсуждать будущее. Другой человек не должен становиться перед нами убедительным примером стойкости, пока сам проходит через трудное.

Для меня вера в Бога существует рядом с надеждой, но я не хочу выдавать собственное желание за обещание Всевышнего. Можно просить, верить, искать опору и всё-таки не знать, как сложатся обстоятельства. Не всякий ответ будет тем, которого ждёшь.

Особенно осторожно следует обращаться с надеждой другого. Сказать «я рядом» можно, если собираешься действительно быть рядом в пределах своих возможностей. Сказать «всё точно получится» гораздо легче, но за этими словами может не находиться ничего, кроме нашего желания поскорее утешить.

Человеку иногда нужна не уверенность, которой у нас нет, а участие, которое мы способны дать.

Я возвращаюсь к своей работе над книгой. Ни одно из придуманных продолжений пока не стало её судьбой. У меня нет оснований выбрать счастливое и объявить его известным. Нет оснований заранее считать всё напрасным.

Зато есть сегодняшний текст. Его можно перечитать. Где-то убрать повторение, где-то найти более точное слово, где-то признать, что мысль пока не закончена. Это небольшая работа по сравнению с желанием быть услышанным. Но она относится к той части дела, за которую я действительно отвечаю.

Надежда не пишет страницу вместо меня. И написанная страница ничего окончательно не гарантирует.

Я всё-таки продолжаю.


Продолжение следует.