Инсульт в Испании - второй день рождения

   16 сентября 2013 года стало для меня одновременно «черным днем» и вторым днем рождения. Именно тогда, в горах Андорры, я перенес ишемический инсульт. Прошло уже более десяти лет, но события тех дней стоят перед глазами так отчетливо, словно все произошло вчера.
   Мы с женой Мариной отправились в долгожданное путешествие. У каждого была своя  цель: я мечтал подняться на высшую точку Андорры, а Марина, любительница моря, предвкушала вторую часть отпуска на живописном побережье Коста-Брава.
   Первый звонок: за год до удара
   Я проснулся посреди ночи от странного ощущения: правая рука полностью онемела. Она казалась чужой, безжизненной. Я попытался приподнять её левой рукой - на ощупь она была теплой, но пальцы безвольно свисали, как у тряпичной куклы. Стоило отпустить руку, и она тяжело падала на кровать.
Я перевернулся на спасительную спину. Через несколько секунд по предплечью и кисти разлилось покалывание, будто кожу пронзили сотни мелких иголок. Кровообращение восстановилось, а с ним вернулась и подвижность. К сожалению, я не придал этому значения. Спортсмены привыкли терпеть дискомфорт, но это был первый серьезный сигнал.
   Второй звонок: за два месяца до удара
Утро началось как обычно. Проснувшись с мыслями о завтраке, я откинул одеяло и оцепенел. Боже мой, этого не может быть… Я совершенно не чувствовал правой ноги! Физически ощущалась только левая. Я закрыл глаза, открыл — ничего не изменилось, ноги ниже пояса будто не существовало. Сердце бешено заколотилось, в руках появилась дрожь. Заставив себя успокоиться, я начал проверять память: вспомнил свое имя, текущий месяц, день недели. Прошло около пяти минут. Набравшись мужества, я снова посмотрел вниз — обе ноги были на месте, чувствительность вернулась. И снова я проигнорировал этот грозный звонок.
   14 сентября: накануне
Вершина Кома-Педроса (2943 м) — самая высокая точка Андорры. Она не требует сложной альпинистской техники, но испытывает на прочность физическую форму. Подъем занимает около пяти часов. Я начал путь из горного поселка Аринсаль, прошел через красивейший природный парк с ледниковыми озерами, грохочущими водопадами и альпийскими лугами.
   Вскоре я стоял на вершине: яркое солнце, полное безветрие и каменистая осыпная площадка под ногами. На спуске меня мучила неестественная, сильная жажда - я пил воду литрами, не в силах напиться. Кто бы мог подумать, что уже следующей ночью моя привычная жизнь изменится навсегда.
Ночь в Тосса-де-Мар
   Покинув Андорру, мы остановились в небольшом курортном городке на побережье Коста-Брава. Посреди ночи меня пронзила резкая, разрывающая боль в груди. Мне никогда в жизни не было так плохо. С трудом повернувшись к жене, я с отчаянием произнес: «Марина, я чувствую себя так, будто умираю». Вскоре приехала испанская скорая. Силы стремительно покидали меня, я смог лишь выдавить по-английски: «Strong pain», указывая на грудную клетку. Вероятно, именно в этот момент тромб оторвался в районе сердца и начал свой стремительный путь к голове.
В больнице города Жироны, расположенной в 67 километрах от нашего отеля, дежурный врач оказался нашим соотечественником, прожившим в Испании 17 лет. Внимательно изучив результаты экспресс-анализов, он нахмурился — показатели ему категорически не понравились. Увидев мою хорошую спортивную страховку, он настоял на немедленной транспортировке в специализированный кардиоцентр Барселоны за 115 километров. К тому моменту после уколов мне стало чуть легче, я даже порывался вернуться в отель, но внутренний голос подсказывал: нужно ехать.
Когда реанимобиль доставил нас в кардиоцентр, оторвавшийся тромб уже добрался до цели. Случилось то, что в народе называют «ударом», а в медицинских картах обозначают как ОНМК — острое нарушение мозгового кровообращения.
   Я лежал на каталке в приемном покое и пытался поднять правую руку — она безвольно падала плетью. Глаза сузились, из них непроизвольно катились слезы. Я отчаянно хотел что-то сказать Марине, но речь полностью отнялась. Мозг, лишенный притока крови из-за закупоренного сосуда, перестал слушаться. Я лишь беспомощно шевелил губами, беззвучно выдыхая воздух.
   По невероятному стечению обстоятельств, мой близкий друг Володя — альпинист и доктор медицинских наук, заведующий отделением ангиографии в одной из ведущих московских больниц — в эти самые дни находился в Испании на крупной научной конференции. Мы планировали встретиться в Барселоне при других обстоятельствах, но судьба распорядилась иначе: вместо дружеского ужина он экстренно включился в мое спасение. Володя мгновенно связался с известным испанским профессором, а тот — напрямую с кардиоцентром. Меня срочно направили в операционную под общим наркозом.
   Перед самой операцией, лежа на операционном столе, я по привычке попытался улыбнуться подбадривающим меня каталонским врачам. Но правая сторона лица уже потеряла чувствительность, и улыбка получилась жутковатой, кривой — работала только левая часть. Вся правая половина тела была скована глубоким парезом. Из медицинской литературы известно: при поражении левого полушария мозга страдает правая сторона тела, и наоборот. В Москве мне не раз доводилось видеть людей, переживших подобное: они ходили без костылей, но тяжело волочили ногу, а их рука оставалась застывшей, навсегда согнутой в локте. Я отчетливо понимал, что могу стать одним из них.
   Испанские хирурги ювелирно удалили тромб из артерии левого полушария. Я буквально «ожил» прямо на операционном столе, потому что врачи успели уложиться в рамки «золотого часа» — первые 60–120 минут после начала катастрофы. Если не восстановить кровоток в первые сутки, разрушения в мозге становятся необратимыми: человек либо навсегда остается прикованным к постели, либо погибает.
   По трагической случайности, ровно в тот же день, месяц и год точно такой же инсульт случился у моего знакомого в Москве. Но он не попал в «золотый час». Этот крепкий мужчина провел в постели три мучительных года с полным параличом нижних конечностей. Родственники с горечью вспоминали, что он «лежал как бревно» и не мог издать ни звука. Семья потратила огромные средства на сиделок и реабилитацию, но, к сожалению, болезнь победила, и он скончался. Страшно представить, через какой ад пришлось пройти его супруге и близким. Только глубоко верующие, духовно сильные люди способны безропотно нести такой тяжелый крест.
   Сразу после операции Марина дала мне чистый лист бумаги. Я посмотрел на него и похолодел: вместо белого поля я увидел лишь странный набор серых прямоугольников, перечеркнутых крест-накрест. Измученный мозг еще не восстановился и наотрез отказывался распознавать буквы.
   Первый день после инсульта
   Выраженная слабость в лицевых мышцах и правой половине тела еще сохранялась.      Я лежал в одиночной палате интенсивной терапии. Врач заходил практически каждый час и просил меня улыбнуться. Я изо всех сил растягивал рот до ушей, контролируя мимику, и доктор удовлетворенно кивал — наметившийся прогресс был очевиден.
Жена снова вложила мне в руку бумагу и шариковую ручку. Ослабевшие пальцы слушались с трудом, но я отчаянно попытался написать свое имя. На листе появилось корявое: «Игр Баланов». Имя дочери «Аня» я вывел с грубыми ошибками: вторую букву «н» написал латиницей как «N», а букву «я» развернул зеркально. Как выяснилось позже, из 33 букв родного алфавита мой поврежденный мозг в тот момент узнавал и помнил только 20.
   Семь дней после инсульта
   Наступил день выписки из барселонского кардиоцентра. Неврологический парез практически отступил: я снова мог уверенно ходить и координировать движения рук, как до болезни. Но говорить я не мог совсем. В медицине это состояние называют афазией. Тогда у меня была тяжелая, грубая форма речи, сегодня — благодаря годам тренировок — осталась лишь незначительная. Я до сих пор замечаю: чем длиннее и сложнее слово, тем труднее мне его без запинки произнести.
   Вернувшись в Москву, я два года без перерывов посещал логопеда в своей районной поликлинике. Это были трижды в неделю по тридцать минут напряженных занятий со специалистом плюс обязательные, многочасовые домашние задания каждый день. Врач-логопед искренне поражалась моему упорству, отмечая, что далеко не каждый молодой пациент обладает такой спортивной трудоспособностью.
   К слову, самым первым словом, которое мне удалось внятно произнести после долгих месяцев молчания, было хрестоматийное «бл..дь». И это вовсе не признак испорченности или отсутствия культуры. Это типичная, научно описанная реакция пострадавшего мозга. Дело в том, что нецензурная брань и эмоциональные возгласы хранятся в правом полушарии, отвечающем за эмоции. Оно осталось нетронутым, в то время как зона логической речи в левом полушарии оказалась буквально выжжена инсультом.
   После перенесенного удара я долгое время жил в состоянии хронического ментального стресса: постоянная раздражительность, внезапные вспышки гнева, глухая агрессия. Больше всего я злился, когда окружающие не могли меня понять, ведь моя речь звучала, мягко говоря, странно. Из-за нарушения связей букв в словах вместо «аптека» у меня выходило «актепа», вместо «молоко» — «моколо», а «шоссе» превращалось в «сошше». Чтобы меня понимали, приходилось говорить очень медленно, тщательно выговаривая каждый слог. Из-за этого акцента незнакомые люди часто принимали меня за иностранца, а при разговоре по телефону — за сильно подвыпившего человека.
   Почему же случился этот удар у профессионального спортсмена? Как выяснили врачи, все началось с нелеченной вовремя аритмии. Сначала появились редкие экстрасистолы и субъективные «замирания» в груди, которые затем переросли в постоянную форму мерцательной аритмии (фибрилляцию предсердий). После выписки из Испании мне прописали пожизненный прием антикоагулянтов — кроверазжижающих препаратов, предотвращающих образование тромбов. Я дисциплинированно принимал таблетки, но следующие пять лет превратились в сплошную борьбу с некупируемой аритмией.
   Это была не жизнь активного мастера спорта, а существование ограниченного в возможностях человека. Мне категорически запретили любые физические нагрузки: стоило поднять сумку с продуктами чуть тяжелее обычной или ускориться за отходящим от остановки автобусом, как измученное сердце мгновенно срывалось в хаотичный ритм. Помню, во время очередного тяжелого приступа я в сердцах сказал Марине: «Лучше бы я тогда умер в Барселоне, прямо на каталке». Становилось невозможно дышать, наваливалась жуткая одышка, сердце билось как безумное, бросаясь из тахикардии в брадикардию. Суточный монитор Холтера подтвердил худшее: мерцательная аритмия длилась 22 часа из 24.
   Бригады городской скорой помощи знали мой домашний адрес наизусть. Сначала они приезжали раз в месяц, затем раз в неделю, а под конец — практически ежедневно, чтобы перевести пульс в норму.
   В итоге кардиологи настояли на радикальном хирургическом лечении и помогли оформить федеральную квоту. Летом 2018 года мне провели криоабляцию — малоинвазивную процедуру, при которой патологические очаги в предсердиях вымораживают жидким азотом. К огромному разочарованию, уже через сутки после операции хаотичный ритм вернулся.
   Осенью того же 2018 года я снова лег на операционный стол — на этот раз на радиочастотную абляцию (РЧА). Мой лечащий хирург-аритмолог, зная, что перед ним сидит профессиональный спортсмен, подошел к задаче с максимальной, почти альпинистской ответственностью. Он невероятно долго и тщательно искал и прижигал микроскопические очаги аритмии на сердечной мышце. И случилось настоящее чудо — ритм восстановился и стал стабильным.
   Сегодня я хочу низко, до земли поклониться своей супруге Марине и моим верным друзьям. То колоссальное терпение, чуткость и стойкость, которые она проявила, изо дня в день живя с тяжелобольным, раздражительным и порой агрессивным человеком, заслуживают написания отдельной, большой книги.
   Сегодня я вернулся в спорт. Большие рекорды и былые высоты мне уже ни к чему — всему свое время. Но я снова живу полноценной, яркой жизнью. Пишу свои книги, иногда допуская мелкие ошибки в словах, но разве это сейчас важно? Главное — я живу!