Сколиоз 8

 День №4

— Мам, а тапочки?! — Женя взглянула на пол возле своей кровати. — Не буду же я босиком ходить.

— Да, совсем забыла, — мама достала из нижнего отделения шкафа упакованные в пакет Женины шлёпанцы, которые лежали там со дня операции, и поставила их под кровать, аккуратно подровняв носки.

У Жени всё было готово к обходу. Она проснулась пораньше, чтобы успеть с туалетом. Теперь лежала умытая, причёсанная, в новых пижамных штанах. Мама даже умудрилась натянуть на неё свежую футболку вместо надетой задом наперёд фланелевой пижамной рубашки. Теперь оставалось только дождаться, когда Константин Георгиевич наконец поставит её на ноги.

Наверное, вынужденная неподвижность обостряет внимание. Иначе как объяснить, что Женя ещё за пару минут до того, как К.Г. распахнул дверь палаты, с чувством выдохнула:

— Идёт!

—  Кто? — удивилась мама.

— Константин Георгиевич.

Мама прислушалась, но в коридоре только гремела тележкой буфетчица, раздавая по палатам завтраки в пластиковых контейнерах.

Однако Женя оказалась права. Константин Георгиевич вошёл, перелистывая какие-то бумаги. Вскользь ответил на приветствие, передал документы медсестре и хмуро уставился на улыбающуюся Женю.

— Чему радуемся?

Женя давно раскусила доктора, поэтому улыбнулась ещё шире.

— День сегодня хороший, — сказала она.

— Да? — доктор повернул Женю на бок, осмотрел её, взглянул на содержимое дренажного пакета и обратился к медсестре: — Мери, сколько было вчера?
Та заглянул в свои бумаги и назвала цифру.

— Отлично, — довольно произнёс К.Г. — Сегодня на перевязке дренаж снимаем. — А потом снова мрачно поинтересовался у девочки: — И чем же так замечателен сегодняшний день?

— Ну я же встану сегодня.

— Зачем? — проворчал он. — Разве что-то не устраивает?! Лежишь тут, как принцесса, все вокруг тебя бегают, суетятся. Я бы, например, с удовольствием на пару деньков с тобой местами поменялся.

— Нет, — Женя мотнула головой.

— Что «нет»?! Меняться не будешь?

Женя запуталась.

— Ну вы же вчера сами сказали, чтоб я хорошо ела…

— А ты хорошо ела? — К.Г. уже едва сдерживал улыбку.

Женя кивнула.

— Ну раз так, тогда другое дело. Сегодня у нас какой день? Четвёртый? — повернулся он к Мери.

— Четвёртый, — подтвердила медсестра.

— Ну тогда ты никуда из палаты не уходи, — обратился он к Жене, — Я часика через два с делами разгребусь и приду.

И опять совершенно непонятно было, шутит К.Г. или говорит серьёзно.

Вот почему именно через два часа, а не прямо сейчас? Показал бы, как вставать и шёл себе по своим делам. И так со вчерашнего дня ждёшь его, ждёшь, как дура какая-то. А он… И вообще… 

Женя принялась загибать пальцы: пятое, шестое, седьмое… Сегодня девятое! Никакой не четвёртый день, а очень даже пятый! Она должна была встать ещё вчера.

Женю просто-таки распирало от негодования и тут мама:

— Женечка, яблочко будешь?

— Мам, ну почему у тебя не яблоки, а яблочки, не суп, а супчик?! Можно хотя бы сейчас не сюсюкать?!

— Конечно, — холодно улыбнулась мама, поставила тарелку с нарезанными яблоками на тумбочку у изголовья Жениной кровати и вышла из палаты.

В коридоре почти никого не было, только дежурная санитарка вдалеке занималась своими делами. Мама подошла к окну, откуда открывался вид на заснеженное ущелье. Всего пятый этаж, а ощущение, что стоишь прямо под облаками. Хорошо, что эти окна не выходят на улицу с её шумом, движением, суетой.

Так хотелось побыть одной. Совсем одной. До озноба. Чтоб зубы стучали… Ничего у нее не выходило. Впрочем, как и всегда. Никем она в этой жизни не стала — ни в профессии, ни в семье. Никчёмный, лишний человек. Кому она по-настоящему нужна? Мужу? Ну хоть самой себе врать не надо. Ведь если бы не Женькина болезнь, они бы давно разошлись. Он звонит каждый день, навещает, но говорит не с ней… даже если с ней. Не муж, а просто отец её детей.
Да и детям она, кажется, не очень-то нужна. Они и без неё прекрасно справляются. А Женя… Она никогда её не простит.

— У вас всё в порядке?

Мама вздрогнула и обернулась. Константин Георгиевич внимательно смотрел на неё поверх очков.

— Да, всё нормально, — поспешно сказала она.

— Трудно? — спросил он.

— Очень, — ответила она спокойно.

Он понимающе кивнул. В кармане у мамы завибрировал телефон. Она достала его, взгдянула на экран и ответила:

— Да, Женя… Хорошо, сейчас.

Убрав мобильный, взглянула на хирурга:

— Спасибо вам, Константин Георгиевич. Я пойду.

***

Ждать всегда трудно. Не важно — хорошего или плохого. Потому что результат в любом случае по своему накалу будет слабее ожидания. Долгожданный телефон быстро становится привычным, и каждая следующая царапина на экране огорчает всё меньше. Операция, которой ждёшь годами, на деле просто превращается в один из дней твоей жизни, за которым тянутся другие, похожие друг на друга дни.

Женя по пятому кругу проверила ленту в телефоне. Попыталась что-то почитать, но слова не складывались в предложения. А если и складывались, смысл ускользал, потому что собственные мысли наслаивались поверх печатных строчек.

Зазвонил мамин телефон. Наверное, снова её подруги — «девочки», как она их называет. Смешно! Взрослые тётеньки, а всё вспоминают, как дружат ещё со школы. Хотя вот эти мамины «девочки» звонят каждый день, интересуются: как там Женечка, да что врачи говорят. А её, Женькиным, «подружкам» уже который день нет до неё никакого дела.

— Тебе тётя Марина привет передавала, — сказала мама.

— Спасибо, — отозвалась Женя.

— Хочет тебя навестить, но я сказала, что пока не стоит. Лучше пусть приходят, когда встанешь, верно?

Женя пожала плечом.

Она думала о том, как сильно хочет увидеть себя в зеркале. Конечно, лучше в полный рост, как в хорошей примерочной. Но здесь даже то, больничное, отражавшее только до пояса, вполне подошло бы. Просто посмотреть на себя другую — прямую, без этих скособоченных рёбер.

Женя провела по ним пальцем, точно палкой по штакетнику: сначала справа, потом слева. Кажется, никакой разницы. Хотя, может, это просто потому, что она лежит? У Жени перехватило дыхание.

— Мам! — закричала она.

— Ты чего? — мама от неожиданности даже подскочила.

— А вдруг… вот вдруг я встану… А потом… потом опять, как с корсетом…

***

Корсет Женя начала носить почти сразу.

На следующий день после того, как они впервые вышли из кабинета К.Г., Женя с родителями, между которыми со вчерашнего дня был просто Ледовитый океан, поехала в какую-то лабораторию на окраине города. Лаборатория в представлении Жени была небольшим кабинетом в поликлинике, где принимают анализы в баночках, а кровь из пальца сцеживают в узкие пробирки. Но эта лаборатория была совсем другой. Она занимала целое трёхэтажное здание. А на мраморной табличке золотыми буквами было выгравировано «Лаборатория протезирования и ортопедии имени кого-то». Наверняка какого-то профессора.

 Женя на ватных ногах вошла внутрь просторного вестибюля, отчаянно протезирование. Потом отыскалась нужная дверь, из-за которой доносились мужские голоса. В другое время двоих молодых ребят, сидящих за компьютерами, Женя окрестила бы «ботанами». Но именно они оказались теми самыми суперспециалистами, которые изготавливали лучшие в городе корсеты.

Папа сначала разговаривал с ними снисходительно, придирался к каждому слову и на любую мамину попытку вставить слово, смотрел на неё так выразительно, что Жене становилось неловко. Но парни оказались удивительно терпеливыми — наверное, сталкивались с таким не раз. Сначала один из них очень спокойно, почти слово в слово повторил то, о чём вчера говорил Константин Георгиевич: что причины возникновения сколиоза малоизучены, что бывают какие-то гормональные скачки, и что, на самом деле, не надо никого винить. А затем они внимательно изучили Женины рентгеновские снимки в двух проекциях и пригласили её вместе с мамой в смежную комнату.

Жене пришлось раздеться до майки. Один из парней принялся снимать мерки, а второй записывал показания. Женя покрывалась мурашками всякий раз, когда холодная змея сантиметровой ленты то обвивалась вокруг пояса, то скользила по спине.

— Ну, Женя, мы почти закончили, — подмигнул тот, который измерил её, кажется, вдоль и поперёк. — Теперь осталось тебя просканировать…

— Опять облучать? — простонала мама. — Ей же позавчера рентген делали, даже дважды.

— Не переживайте, — спокойно сказал тот, который сидел за компьютером и щёлкал мышью. — Это оптический сканер, он работает без излучения. Зато корсет сядет идеально.

Через несколько дней корсет был готов и сел идеально. Ощущения, особенно сначала, конечно, были дикими: непривычно, тяжело, душно. Но нигде не давило и не болталось. Вот только носить эту пластиковую «сбрую» предписывалось двадцать три часа в сутки.

В единственный час «свободы» у неё по понедельникам и средам было плавание, а в остальные дни — лечебная физкультура. Два года. Изо дня в день.

С последним корсетом не сложилось. Он был четвёртым по счёту и вторым за последние полгода. Женя стремительно росла, и корсет вынуждены были менять по мере роста.

На окончательную примерку в лабораторию Женя ехала с тяжёлым сердцем — накануне вечером она разругалась со всеми. Кричала, что больше не может эти тиски, что попробовали бы они сами хоть день… В результате вселенная услышала её и пришла на помощь. Правда по-своему. Хотя, может, свои «пять копеек» в копилку Жениного желания добавило аномально душное лето?

Новый корсет, который внешне был абсолютным близнецом прежних трёх, за несколько дней так натёр Жене бок, что пришлось идти к хирургу вскрывать нарыв. В процедурном кабинете она кричала, как, наверное, никогда в жизни.

— Я больше не буду его носить, — тем же вечером, лёжа в постели, Женя ткнула пальцем в сторону стоящей в углу безголовой пластиковой фигуры.

— Поправишься — съездим в лабораторию. Они там всё подрежут, отрегулируют, — глухо сказал папа.

— Нет, — Женя решительно мотнула головой.

— А как же… — всплеснула руками мама.

— А мне всё равно, — ответила Женя и отвернулась к стене.

Корсет оказался штукой коварной. Пока Женя носила его днём и ночью, позвоночник постепенно выпрямлялся — все рентгеновские снимки подтверждали это. До идеала, конечно, было далеко, но даже отвоёванные двенадцать градусов казались огромной победой.

«Пусть будет как есть, — решила тогда Женя. — Я больше не могу».

Но, «как есть» не получилось. За почти три года ношения жёсткого каркаса её собственный, мышечный корсет, несмотря на регулярные занятия и плавание, ослаб настолько, что превратился в беспомощную кашу, которая отказывалась поддерживать Женькино туловище. И позвоночник — не то по закону физики, не то по собственному упрямству — стремительно согнулся обратно, добавив искривлению ещё больше градусов, чем было до начала лечения.

— Дочь, не будет, как с корсетом, — сказала мама. —  Константин Георгиевич обещал. Он же и фотографии «до и после» показывал, помнишь?! 

Женя шмыгнула носом.
— Мам, я очень боюсь, — призналась она.

— Я тоже, — кивнула мама, сжав Женины пальцы. — Но всё обязательно будет хорошо.

Когда вошёл Константин Георгиевич — конечно, не через два часа, как обещал, а через целых четыре, да ещё с минутами, — Женя уже окончательно успокоилась.

— Перевязку не делали? — первым делом спросил он, увидев дренажный пакет на прежнем месте.

— Нет, — ответила мама.

— Ну да, — нахмурился он, — у нас там экстренный случай, ваш врач не раньше, чем через час освободится. — А может перенесём подъём?

— Как это перенесём? — возмутилась Женя. — И так целый день потеряли!

— Где?

— Ни где, а когда, — шутки такого рода Женя считала глупыми и примитивными.
 — Вчера потеряли! Сегодня уже пятый день пошёл.

— Это по какой такой математике? — поинтересовался К.Г., подойдя к батарее. Он немного подержал над ней руки, потом энергично размял ладони.

— Ну вот смотрите, — Женя растопырила пальцы. — Операция была пятого, — она загнула мизинец, — потом шестое, седьмое, восьмое и девятое, — она победно продемонстрировала большой палец. — Значит сегодня пятый день.

— А если из девяти вычесть пять?

— Тогда четыре, — растерялась Женя. — Но как же?

— А вот так же, — передразнил он её. — День операции не считается. Это «ноль».

— Почему? — насупилась Женя.

— Потому что любой отсчёт начинается с нуля. Вот допустим, если родилась ты в 2010-м. Когда тебе год исполнился?

— Ну, в 2011, — ответила Женя, нахмурившись. К.Г. был прав. И это ужасно бесило.

Константин Георгиевич взял Женину за запястье, сосчитал пульс.

— Так что, встаём?

— Встаём, — выдохнула Женя, и её сердце забилось, как мотылёк, попавший в паутину.

— Подойдите, — обратился врач к маме. — Сначала делаем всё как при повороте.
Мама затаила дыхание, а её руки непроизвольно повторяли движения доктора.

— Сгибаем колени, — продолжил Константин Георгиевич. —  Теперь смотрите внимательно.

Он подвёл одну руку под плечо лежащей на боку Жени, второй придержал её таз и очень ловко придвинул девочку к самому краю кровати.

— Аккуратно опускаем ноги.
Мама бросилась вперёд, пытаясь прямо на весу обуть Женю в шлёпанцы, но Константин Георгиевич сердито мотнул головой — не время.

— Лучше дренажный пакет подержите.
Мама поспешно сняла с крючка пластиковый мешок и судорожно вцепилась в него обеими руками.

— Ну, давай, упрись локтем, — скомандовал доктор Жене, подхватил её под плечи и…

Палата поплыла перед глазами. Если бы не сильные, горячие руки Константина Георгиевича, Женя рухнула бы на пол.

— Стоим. Стоим, — доносился его глуховатый голос откуда-то из-под самого потолка. — Умничка! Молодчина!

Женя очнулась в своей постели. В голове стучало, глаза никак не могли ни на чём сфокусироваться, а по вискам стекали холодные ручьи.

Константин Георгиевич сидел на стуле и крепко держал Женю за запястье, прощупывая пульс.

— Ну вот, и щёки наконец порозовели. А я ведь говорил тебе, чтобы печёнку ела, — недовольно проворчал он, — но разве же ты послушаешь.

Женя отыскала глазами маму и вопросительно посмотрела на неё. Мама в ответ молча подняла большой палец.

Девочка облегчённо выдохнула и прикусила нижнюю губу.

— Я часа через три снова зайду, — сказал Константин Георгиевич. — Ещё раз поставим тебя на ноги. Пока отдыхай.
Он направился к выходу и, не оборачиваясь, коротко добавил:

— И ешь.

Поесть она успела, только с «отдохнуть» явно не сложилось. Женя несколько раз честно пыталась вздремнуть, но в коридоре сегодня будто объявили конкурс на самого громкого посетителя. А когда там наконец поутихло, и Женя закрыла глаза, распахнулась дверь, и Мери закатила внутрь тележку с дребезжащими на ней медицинскими лотками, склянками. Следом вошёл «палатный».

Сон у Жени как рукой сняло.

«Палатный» в отсутствие Константина Георгиевича совсем не выглядел тихим и застенчивым. Он даже пытался шутить, только у него, в отличие от К.Г., выходило совсем не смешно. Зато Мери, кажется, его шуточки очень нравились — хихикала как дурочка. Женя посмотрела на неё и вдруг отчётливо представила, что никакую учёбу медсестра продолжать не будет. Влюбится — то есть уже влюбилась в этого пресного доктора, — потом замуж, наверное, за него выйдет. И что? И всё?! Нет, себе Женя такой жизни точно не желала. Во-первых, она насмотрелась на собственных родителей, и ей такого «счастья» даром не надо. А во-вторых…

— Ну как, — прервал её размышления осмелевший палатный, — вставали сегодня?

— Да, — кисло отозвалась Женя.

— Давайте посмотрим, что у вас тут, — он перевернул Женю на бок и не слишком умело отклеил старую повязку. Кажется, ему в этом даже Мери помогла.

Потом по характерному звуку Женя поняла, что он надел новую пару перчаток.

— Сейчас мы снимем дренаж. Готовы? — спросил палатный.

Женя решила не отвечать.

— Сделайте вдох, — сказал он.

«Обойдёшься», — подумала про себя Женя, но, когда его холодные пальцы коснулись её спины, от неожиданности втянула воздух. В ту же секунду вскрикнула от боли, и всё закончилось.

— Теперь перевязочку. — облегчённо выдохнул палатный.

 Женю чуть не стошнило от этого «склизкого слова.

— Ну вот и всё, — произнёс он, заклеивая рану. — Отдыхайте.

— Уже! — огрызнулась Женя.

— Жень, может, и правда, поспишь немного, — сказала мама, когда за врачом и его помощницей закрылась дверь.

— Не хочется, — ответила Женя. И неожиданно спросила: — Вот интересно, а зачем люди женятся?

Мама удивлённо посмотрела на неё.

— А? Как ты думаешь? — не унималась Женя. — Женятся, детей заводят…

— Ну, возможно, потому, что любят друг друга.

— Как вы с папой? — хмыкнула Женя.
Мама опустила глаза.

— Ладно, проехали. Речь сейчас не об этом. Вот зачем он этой дурочке нужен?

— Ты про Мери, — догадалась мама. — Ну влюбилась девочка, бывает.

— Ага, — торжествующе подхватила Женя, — ты тоже заметила! Но скажи мне как можно было влюбиться в «палатного»?! Он же абсолютно никакой.

— В кого? В палатного? — мама попыталась скрыть улыбку. — Жень, у него имя есть. И почему сразу дурочка? Она же тебе вроде нравилась.

Женя скривила губы.

— По-моему, ты чересчур категорична, — упрекнула её мама. —Никому не даёшь шанса.  Может палат… да ну тебя, заразила. Может, он хороший человек. Может, он вот просто отличный специалист.

— Мам, у него руки холодные, как у ящерицы!

— Ой, Жень, ну при чём тут руки?

— А при том, — упрямо отрезала Женя. — К.Г. ни разу ко мне холодными руками не прикоснулся.

 — Ну хоть К.Г. у нас нормальный, — вздохнула мама. — Поспи лучше, а то снова голова закружится.

На этот раз Константин Георгиевич пришёл вовремя.

— Ну, что, готова? — спросил он с порога.
Женя кивнула.

— Только сейчас тебя мама будет поднимать. Так что веди себя хорошо, — строго предупредил он.

Женя выдавила из себя подобие улыбки.
Мама на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями, затем шумно выдохнула и подошла к дочери. Она сделала всё точно так, как показывал Константин Георгиевич: повернула Женю на бок, спустила с кровати её ноги и беспомощно оглянулась на доктора.

 — Не помню, — виновато прошептала она.

— Женя, помоги маме, — обратился хирург к девочке.

— Как?

— Локтем упрись, — скомандовал он и тут же обернулся к маме: — Теперь подхватывайте подмышки и-и… аккуратно поднимайте. Следите, чтобы плечи и таз оставались на одной линии.

Мама что-то шептала, но слов было не слышно.

Женю шатало. В ногах начался покалывающий противный зуд. Её крепко держали за плечи. Но она стояла. Сама! И вся палата… да что там палата — весь мир вокруг неё становился ярким и тёплым. 

— Ну, что, красавица, — прозвучал голос Константина Георгиевича, — может, на сегодня достаточно впечатлений?

— В зеркало не успела посмотреть, — вздохнула Женя.

— Насмотришься ещё, не беспокойся, — усмехнулся он. — А теперь, самое главное — садиться нельзя ни в коем случае! Это вам обеим задание на ближайшее время, пока я не дам чёткого разрешения.

Мама сосредоточенно кивала, будто конспектировала каждое слово у себя в голове.

— Второе: в положении стоя и при ходьбе строго следить, чтобы позвоночник оставался ровным. Плечи и таз на одной линии, как я вам показал.

Мама снова послушно закивала.

— И третье… хотя, пожалуй, это самое первое. Любовь.

Мама перестала кивать, а Женя мгновенно вышла из состояния блаженного ступора. Обе они удивлённо уставились на Константина Георгиевича.

— Любовь, — серьёзно повторил он. — Это главное.

— Какая ещё любовь? — не выдержала Женя.

— Да всякая, — пожал плечами К.Г. — К другому человеку, к животному, к миру, к самому себе…

— К себе? — недоверчиво покосилась на него мама. — То есть эгоизм?

— Нет-нет, именно любовь. А знаете, ведь сама любовь тоже рождает любовь. И это такая… — он пощёлкал пальцами, вспоминая слово, —…такая колоссальная сила. Вот вы сейчас думаете, наверное, какую я тут ахинею несу.

Женя кивнула.

— А вот и нет, — с жаром продолжил он. — Все несчастья… да те же болезни… они ведь никогда не появляются на пустом месте. То есть, именно на пустом-то и появляются. Когда любовь уходит, вот на её месте всё это и вылезает.

— Вы хотите сказать, — мама нервно поправила волосы, — что в любящих семьях все абсолютно здоровы?

— Нет, конечно, — усмехнулся Константин Георгиевич. — Болезни придуманы для людей, и нам с ними жить и бороться. Но беда преодолевается легче в тысячу раз, если есть любовь. Она бережёт, она спасает, она, действительно, делает невозможное. Поверьте… я видел… я знаю, что говорю.

— Ма-ам, — окликнула её Женя, потому что та, наверное, целых пять минут, не моргая, смотрела в одну точку.
Мама взмахнула ресницами и вышла из оцепенения.

— Задумалась, — виновато улыбнулась она. — Ты что-то хотела?

— Нет, — Женя качнула головой. — Слушай, мам, тебе не кажется, что он какой-то мутный?!

— Кто? —  удивилась мама.

— Кто-кто? — рассердилась Женя — её всегда раздражало, когда мама не понимала очевидных вещей. — К.Г., конечно, кто же ещё!

— Почему мутный? И, вообще, что это за выражение?

— Нормальное выражение, — буркнула девочка. — Он же врач. Вот и пусть лечит, а не мораль читает!

— А знаешь… ведь он в чём-то прав, — задумчиво ответила мама, обращаясь то ли к Жене, то ли к каким-то собственным мыслям.