6. Павел Суровой Красная река

Глава шестая. Восход кровавой смуты.1917 год.

  Февраль 1917-го: крушение империи и рождение УНР

 Февраль тысяча девятьсот семнадцатого года обрушился на Петроград, а следом и на всю империю, с жестокой, необратимой неизбежностью. В столице закипели многотысячные очереди за хлебом, забастовали крупнейшие заводы Выборгской стороны и Нарвской заставы, а на улицы вышли сотни тысяч людей под красными баннерами. Когда царские генералы пытались двинуть на подавление бунта войска, солдаты Павловского и Волынского полков отказались стрелять по толпе и перешли на сторону восставшего народа. Самодержавие, казавшееся незыблемым вековым монолитом, рухнуло за считанные дни.
Николай II отрекся от престола на станции Дно, и власть в стране раскололась надвое: с одной стороны — Временное правительство из либералов и буржуазии, с другой — Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов.
Эхо столичного крушения мгновенно докатилось до окраин империи. В Киеве мартовские дни вызвали невиданный подъем национального движения: была создана Центральная Рада под председательством историка Михаила Грушевского. Незадолго до этого образовалась Украинская Народная Республика (УНР). Мать Ивана и ее родные, носившие в себе вековую память об украинской земле, следили за киевскими вестями с замиранием сердца, надеясь, что после столетий кабалы народ наконец обретет свою волю и независимость. Но в воздухе уже пахло новой, еще более жестокой бурей.

 Женева: тишина перед бурей и свидание с семьей

 Пока империя рушилась, Иван на короткое время вырвался из Петрограда в нейтральную Швейцарию по линии партийных связей — чтобы увидеть семью и передать важные документы женевской группе эмигрантов.
После прокуренных подпольных явок и грохота заводских цехов Женева встретила его оглушительной, почти сюрреалистической тишиной. Зеркальная гладь Женевского озера, заснеженные вершины Альп и чистые улочки казались абсолютно иным миром, не ведавшим ужасов мировой войны и грядущей смуты.
В неболшой тихой квартире на окраине Женевы, приютившей Оксану с сыном при содействии Златы Лилиной, произошло долгожданное свидание. Иван впервые обнял своего маленького сына, который смотрел на него живыми, упрямыми украинскими глазами. Оксана, тонкая, с затаенной грустью во взгляде, прижалась к его плечу, не веря, что муж снова рядом. Эти несколько дней семейного тепла и покоя стали для Ивана глотком чистой воды перед тем отчаянным прыжком в омут революции, который ему предстояло сделать.
  Женевские споры: рыбалка с Зиновьевым и горький привкус революции
В один из дней перед отъездом Иван отправился на рыбалку на Женевское озеро вместе с Григорием Зиновьевым. Качаясь на спокойной воде в деревянной лодке, они молча смотрели на горные панорамы, пока Зиновьев аккуратно насаживал наживку на крючок.
— Ты посмотри, Иван, какая благодать, — тихо проговорил Зиновьев, кивая на Альпы. — А ведь там, в Питере, сейчас перемалывается вся мировая история. Временщики беспомощны. Скоро нам придется брать власть в свои  руки.
— Власть-то взять можно, Григорий Евсеевич, — ответил Иван, глядя в прозрачную глубину озера. — Но какою ценой? Пан Янек мне еще в тайге говорил: русская смута — это не парижские баррикады. Это жестокая вакханалия. Ты думаешь, народ, поднявшись, остановится на красиво написанных декретах?
Зиновьев лишь горько усмехнулся, поправляя очки:
— В истории, Коваль, не бывает бескровных родов. Кто боится крови — тому нечего делать в политике. Мы должники рабочего класса, и наш долг — довести дело до конца.
Этот разговор оставил у Ивана горький привкус: он понимал всю правду намерений своих соратников, но сердцем чуял, какую страшную бурю они готовятся выпустить на свободу.

  Прощание в Женеве и пломбированный вагон

 Наступил апрель. Из Цюриха и Женевы пришла директива: группа большевистских эмигрантов во главе с Владимиром Лениным возвращается в Россию. Немецкие власти, заинтересованные в выходе России из войны, дали согласие на проезд группы в специальном, так называемом «пломбированном вагоне» через территорию Германии до Швеции.
Прощание на перроне женевского вокзала было тяжелым. Оксана обнимала Ивана, сдерживая слезы, а маленький сын крепко держал отца за палец.
— Береги себя, Иванко, — шептала Оксана. — Не пропадай. Мы будем ждать любого сигнала от тебя.
Иван ступил на подножку вагона. В поезде царила атмосфера строгого порядка и напряженного ожидания. Проезд через воюющую Германию проходил под строжайшим контролем, двери вагонов оставались закрытыми на всем пути. Внутри шли непрерывные обсуждения, споры и подготовка тезисов к предстоящему выступлению перед рабочими Петрограда.
 Поздним вечером 3 апреля 1917 года поезд из Финляндии прибыл на Финляндский вокзал Петрограда. Площадь перед вокзалом была забита тысячами рабочих, балтийских матросов с пулеметными лентами через плечо и солдат петроградского гарнизона. Гремели оркестры, развевались красные транспаранты.
Владимир Ленин вышел на площадь к собравшейся толпе. Вспыхнули прожекторы, выхватив из темноты башню броневика, на которую поднялся вождь большевиков. С броневика прозвучали знаменитые Апрельские тезисы: никакой поддержки Временному правительству, да здравствует социалистическая революция, вся власть Советам!
Иван стоял в оцеплении среди рабочих трубочного завода, чувствуя, как от этих слов по толпе проходит электрический разряд. Петроград дышал революцией, и колесо истории рванулось вперед с оглушительным скрежетом.

 Вслед за первыми группами эмигрантов в Петроград пробрался и Константин Задонский, до этого координировавший северные каналы поставки литературы через Финляндию. Иван встретил соратника на конспиративной квартире на Выборгской стороне.
Задонский выглядел суровее обычного, воротник его пальто был пропитан поездной сыростью и махоркой.
— Ну что, Коваль, видел прием на вокзале? — бросив на стол вещмешок, спросил Задонский. — Теперь игры в демократию кончились. Временщики зубы скалят, Керенский приказы штампует один за другим, а на фронте солдат продолжают гнать на убой. Скоро начнется настоящая схватка.
Задонский привез с собой важные связи с военно-морскими ячейками Кронштадта и указания по формированию отрядов Красной гвардии на заводе, где работал Иван.
Май и июнь 1917 года прошли в нарастающем напряжении. Иван по заданиям партии несколько раз выезжал в Царское Село, где под усиленной охраной Временного правительства содержалась под арестом бывшая императорская семья.
Стоя у высоких чугунных оград Царскосельского дворца, Иван видел, как гуляют по саду бывший император Николай Романов и его близкие под конвоем солдат. Вчерашний повелитель огромной империи теперь выглядел простым человеком в серке, отстраненным от всего мира.
Ивана поразил этот контраст: еще недавно одно слово этого человека отправляло людей на каторгу в Нерчинск или на виселицу, а теперь он сам превратился в бессильного пленника разбушевавшейся стихии. В этом читалась суровая и незыблемая ирония судьбы.
 
 Июль 1917 года принес катастрофический кризис. Провал наступления русской армии на фронте вызвал стихийное взрывное выступление рабочих и солдат в Петрограде. Июльские дни превратились в кровавые столкновения на Невском проспекте. Временное правительство бросило на подавление демонстрантов юнкеров и казаков, разгромило редакцию «Правды» и отдало приказ об аресте ленинского руководства.
Петроград кипел, как закрытый котел под выбивающей крышку гаарью. Большевиков объявили немецкими шпионами, в рабочих кварталах шли обыски. Ивану и Задонскому пришлось снова переходить на строго нелегальное положение, меняя квартиры и 

 Шалаш в Разливе: дождливое лето конспирации

 Чтобы спасти Ленина от ареста и расправы юнкеров, партийный центр принял решение укрыть его под видом косаря на сенокосе возле станции Разлив.
Иван принимал непосредственное участие в обеспечении связи и охране этого конспиративного района. Дождливым летом семнадцатого года он неоднократно сопровождал курьеров с корреспонденцией к известному шалашу на берегу озера Разлив, где Ленин и Зиновьев жили в скромных условиях, продолжая писать работу «Государство и революция».
Среди сырого леса, под шум летних дождей и шорох камыша, решалось будущее всей страны. Иван дежурил на дальних подступах, чутко всматриваясь в лесную глушь и готовый в любой момент дать сигнал тревоги.
 Осень наступила стремительно. Временное правительство окончательно потеряло контроль над обстановкой, а корниловский мятеж лишь ускорил роковой финал. Настал Октябрь.

 В ночь с 24 на 25 октября (по старому стилю) Петроград превратился в замерший перед броском военный лагерь. Красногвардейские отряды, в рядах которых с винтовкой в руках шел Иван Коваль, бескровно занимали мосты, телеграф, вокзалы и главные правительственные учреждения.
Из мрака Невы вырос темный силуэт крейсера «Аврора». В 21:40 раздался холостой выстрел носового орудия, ставший сигналом к штурму Зимнего дворца. Красногвардейцы и матросы ринулись через Дворцовую площадь.
В эту холодную осеннюю ночь старый мир рухнул окончательно. На смену империи пришла новая, невиданная эпоха, неся с собой надежды на освобождение и пламя грядущей разрушительной Гражданской войны.
Глава седьмая. Солнце украинской независимости

  Командировка в Киев. Встреча с украинской элитой

 Ноябрь семнадцатого года закружил огромную империю в безумном, свистящем вихре противоречивых декретов, митингов и разгорающихся клановых войн. После победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде партийный центр направил Ивана Коваля с особым, сугубо конфиденциальным мандатом на Украину. Задача стояла сложнейшая: оценить реальное расстановка сил в Киеве, наладить тайную связь с подпольными Советами рабочих и солдатских депутатов, а главное — попытаться понять изнутри тот запутанный политический узел, который завязался вокруг Центральной Рады.

 Киев встретил Ивана морозным, звенящим воздухом, тревожным, гулким звоном колоколов Софийского собора и пестрой, ослепляющей глаза какофонией флагов. На фасадах зданий на Крещатике и Фундуклеевской рядом с традиционными красными кумачовыми полотнищами гордо развевались желто-блакитные знамена. Город бурлил: по брусчатке мерно маршировали украинизированные полки в высоких смушковых шапках, на углах орали уличные агитаторы, а в кофейнях споры о земле, языке и свободе не утихали даже глухой ночью под стук копыт казачьих разъездов.
По долгу своей негласной миссии Иван посещал заседания Центральной Рады в величественном здании Педагогического музея на Владимирской улице, а также вел кулуарные переговоры с ключевыми фигурами украинского национального движения. Перед его глазами прошел весь цвет формирующейся украинской государственности.
В кабинете председателя: Разговор с Михаилом Грушевским
Первая официальная и вместе с тем на редкость напряженная встреча состоялась в просторном кабинете председателя Центральной Рады — знаменитого историка и общественного деятеля Михайла Грушевского.
Грушевский принимал гостя из Петрограда за массивным дубовым столом, заваленным архивными фолиантами, старинными картами Малороссии и свежими номерами газеты «Рада». Это был человек внушительной осанки, с окладистой бородой, академической выправкой и пристальным, уставшим взглядом из-под круглых очков.

 Когда Иван переступил порог, Грушевский не сразу поднял голову. Он дописывал какую-то строчку, шурша пером по бумаге, затем отложил его, откинулся на спинку кресла и внимательно смерил Ивана оценкой человека, который за свою жизнь повидал немало бунтарей.
— Ну-с, молодой человек, — заговорил Грушевский ровным, чуть хрипловатым голосом, в котором сквозь интеллигентную мягкость проступала железная воля. — Значит, вы тот самый эмиссар из Петрограда, уполномоченный нести нам свет новой пролетарской истины? Наслышаны, наслышаны о ваших столичных потрясениях.
Иван присел на предложенный стул, положив на колени фуражку. Взгляд его был прямым и жестким. — Михаил Сергеевич, мы принесли не свет, а реальность, от которой нельзя отгородиться стенами Педагогического музея. Империя рухнула до основания. В Петрограде рабочие и солдаты уже взяли власть в свои руки. А что здесь? Вы провозгласили Третьим Универсалом Украинскую Народную Республику — шаг исторический, мы этого не отрицаем. Но с кем вы идете рука об руку? Вы пытаетесь усидеть на двух стульях: декларируете социализм и права трудящихся, а опираетесь на помещичьи комитеты и старые царские кадры.

 Грушевский тяжело вздохнул, встал из-за стола и неторопливо подошел к высокому окну, выходящему на заснеженный парк. Руки его были заложены за спину. — Вы молоды, товарищ Коваль, и смотрите на историю через узкую щель марксистских брошюр, — заговорил он тихо, но весомо. — Украина — это не просто выжженное поле для классовых экспериментов. Это многомиллионный крестьянский народ, который веками терпел двойное ярмо — и петербургского самодержавия, и польских панов. Наша задача — не разрушить всё дотла, как призывают ваши комиссары, а собрать рассыпанную нацию по кирпичику. Третий Универсал — это акт нашей воли. Мы не хотим враждовать с Россией, но мы требуем одного: оставьте нас в покое, дайте нам самим обустроить свой дом.

— Дом не построить, Михаил Сергеевич, если в фундамент закладывать компромиссы с эксплуататорами, — резко возразил Иван, подавшись вперед. — Мужик ждет земли не завтра, а сегодня. Если Рада не отберет землю у помещиков и не прекратит эту грабительскую войну, за вами не пойдут ни крестьяне, ни солдаты. И тогда вас сметут не большевики, а собственная стихия — слепая и беспощадная.
Грушевский обернулся, в его глазах блеснула искра раздражения, мгновенно сменившаяся глубокой меланхолией. — Стихия уже здесь, молодой человек, — тихо произнес он. — И боюсь, в этой стихии сгорим и мы, и ваши петербургские иллюзии.

 Чашка чая с Владимиром Винниченко

 Следующая встреча состоялась в куда менее официальной обстановке — в небольшой угловой комнате на первом этаже, где за стаканом остывшего эрзац-чая Иван столкнулся с Владимиром Винниченко, писателем, драматургом и главой Генерального секретариата УНР.
Винниченко был полной противоположностью академичному Грушевскому. Человек импульсивный, с буйной шевелюрой, горящими глазами и нервными, артистичными жестами, он сидел за столиком, то и дело зажигая папиросу от папиросы.
— Вы зря спорите с Михаилом Сергеевичем о чистоте догм! — сходу горячо выпалил Винниченко, едва Иван присел напротив. — Мы делаем подлинно народную, социалистическую революцию! Но социализм на Украине не может быть навязан штыками петроградских матросов. Он должен вырасти из нашей почвы, из нашей песни, из нашей национальной свободы!
Иван усмехнулся, помешивая ложечкой мутную жидкость в стакане.
— Владимир Павлович, какая уж тут песня, когда на границах Украины уже концентрируются казачьи части генералов Каледина и Дутова, а ваши собственные министры втайне ведут переговоры с германским генштабом? Рабочие заводов «Арсенал» и железнодорожных мастерских смотрят на Смольный, а не на вашу Раду. Какую свободу вы им предлагаете — свободу умирать от голода при буржуазной демократии?
Винниченко вспыхнул, ударил ладонью по столу так, что звякнул стакан:
— Вы обвиняете нас в измене социализму?! Да поймите же, Россия — это тюрьма народов! И даже ваша партия, при всей ее революционной риторике, заражена великорусским шовинизмом. Вы хотите командовать нами из Смольного так же, как цари командовали из Зимнего! Мы строим свободную федерацию свободных народов, а вы тащите нас обратно в кандалы централизма!

 Иван смотрел на него с горьким пониманием. Он видел перед собой талантливого, искренне болеющего за свой народ человека, который трагически не замечал, как под ногами у него разверзается бездна гражданской войны.
Разговор с Симоном Петлюрой: Тень меча
Самым жестким, лишенным всяких иллюзий и дипломатической шелухи оказался разговор с Симоном Петлюрой, занимавшим тогда пост генерального секретаря по военным делам.

 Иван встретился с ним в штабе военного ведомства. В кабинете пахло кобурами из сыромятной кожи, табачным дымом и остывшим сургучом. На стенах висели подробные карты южных губерний с нанесенными от руки позициями фронтов.
Петлюра был подтянутым, собранным, в ладно скроенной военной форме без погон, но с неизменным желто-блакитным нарукавным знаком. Его взгляд был колючим, пронизывающим, а движения — скупыми и точными.
Он не предложил Ивану сесть. Прохаживаясь вдоль стола, Петлюра заговорил чеканя каждое слово:
— Хватит дипломатических расшаркиваний, товарищ комиссар. Я прекрасно знаю, кто вы и зачем приехали в Киев. Ваш Ленин и его Совнарком думают, что могут взять Украину голыми руками и красными декретами. Передайте в Смольный одно: мы не позволим большевизировать наш край.

 Иван встал во весь рост, глядя Петлюре прямо в глаза, не отводя взгляда ни на секунду.
— А чем вы собираетесь защищать свою независимость, господин Петлюра? У вас нет ни надежной финансовой системы, ни единой регулярной армии. Ваши украинизированные полки разбегаются при первом же серьезном натиске, а крестьяне требуют земли, а не ваших парадных маршей по Крещатику. Вы опираетесь на зыбучий песок.
Лицо Петлюры побелело от гнева, пальцы судорожно сжались на рукояти портупеи.
— У нас есть главное, чего вы, комиссары, лишены напрочь, — яростно процедил Петлюра, шагнув ближе к Ивану. — У нас есть национальная воля и народное самосознание. Если Ленин сунется сюда со своими красногвардейскими отрядами — Украина превратится в сплошной фронт. Мы будем драться за каждую хату, за каждую пядь нашей земли. И поверьте, комиссар, наши пули будут находить вас куда быстрее, чем царские пули в ваших сибирских ссылках.
— Пути революции неисповедимы, Симон Васильевич, — холодно ответил Иван, застегивая пуговицы своего потертого пальто. — История не спрашивает разрешения у тех, кто пытается остановить поезд на полном ходу. Вы выбираете не ту сторону дороги.

 Развернувшись на каблуках, Иван вышел из кабинета, хлопнув тяжелой дверью.
Финал киевской миссии
Вернувшись в свою конспиративную квартиру на окраине Подола, Иван долго сидел при тусклом свете керосиновой лампы, дописывая шифрованную депешу в Петроград.
За окнами ночного Киева гулко стучали копытами казачьи патрули, где-то вдалеке прозвучал одинокий винтовочный выстрел, а над темными водами Днепра поднимался сырой туман. Иван отчетливо понимал: все разговоры о демократии, компромиссах и мирном сосуществовании закончились.
Киевский узел завязался намертво, и разрубить его теперь мог только меч. Две непримиримые правды — социалистический интернационал Петрограда и национальное возрождение Украины — неумолимо катились навстречу друг другу в кровавом столкновении, избежать которого уже не смог бы никто.

 Возвращение в Питер. Гибель Задонского на Лиговке и Брестский мир

 Вернувшись в Петроград в начале восемнадцатого года, Иван застал столицу в свинцовом тиске голода, преступности и немецкого наступления. Город погрузился во мрак.
В один из февральских вечеров пришла страшная весть: Константин Задонский, возвращавшийся с ночного дежурства на Выборгской стороне, попал в бандитскую засаду на Лиговке. Местные налетчики, воспользовавшись разрухой и безнаказанностью, попытались отнять у него портфель с партийными документами и маузер. Константин принял бой в одиночку, успел уложить двоих бандитов, но сам был смертельно ранен в грудь.
Иван успел застать соратника в сырой больничной палате. Задонский тяжело дышал, его губы были синими от подступающей смерти.
— Береги себя, Коваль... — едва слышно прошептал Константин, сжимая слабеющей рукой пальцы Ивана. — Смута только начинается... Не дай им... растоптать то, ради чего мы шли...

 Смерть Задонского стала для Ивана тяжелейшим личным ударом. А в марте 1918 года грянул Брестский мир — тяжелый, унизительный, «похабный», как называл его сам Ленин. Россия уступала огромные территории, включая Украину и Прибалтику, ради спасения молодой Советской власти. Иван стоял у гроба Задонского и чувствовал, как рушится всё, на чем держались их молодые надежды.
Весной 18-го года сквозь пылающие фронты и закрытые границы до Петрограда пробралось долгожданное письмо от Оксаны из Женевы. Она писала о сыне, о своей неизбывной тоске и с отчаянием умоляла Ивана бросить всё и вернуться в Европу  или дать им возможность приехать к нему в Россию.
Иван перечитывал письмо сотни раз, до боли всматриваясь в родные строчки. Но партийная дисциплина и суровая реальность Гражданской войны не оставляли выбора. В Смольном на его запрос об отпуске или вызове семьи ответили сухо и жестко:
— Товарищ Суворов, вы нужны здесь. На фронтах решается судьба революции. Ввоз семьи из-за границы в голодающий, осажденный Петроград невозможно организовать, а ваш отъезд в нейтральную страну будет расценен как дезертирство.
Иван отправил в Женеву короткую шифрованную телеграмму через швейцарских соратников: «Ждите. Молитесь. Выехать пока не могу. Люблю вас больше жизни». Это решение отозвалось в его душе глубокой, незаживающей раной.