Гарантия

Помню, лет шесть мне было, я совершила плохой поступок. На самом деле, конечно же, я совершила в жизни много плохих поступков. Но почему-то некоторые из них я забыла и себе простила, а другие – помню спустя много лет. Это и хорошо, и плохо. Хорошо потому, что главный и первый, кто должен помнить о тебе плохое – ты сам. Это броня и защита от злого мира. Плохо потому, что хочется считать себя хорошим и не помнить плохого. Так приятно себя любить!

Тот плохой поступок был таким: я пнула кота Мурзика. Пыльным сандаликом в полосатый бок. Так, что кот отлетел в сторону, обиженно мявкнув. Мурзик быстро забыл мне тот мой пинок и потом по-прежнему приходил ко мне приласкаться. Я не забыла.

Дело было так: папа поливал из шланга огород. На улице – начало мая, вода в шланге была холодной, а погода – хоть и теплой, но еще не настолько, чтобы хотелось тихонько зашипеть от удовольствия под холодными струями. Я крутилась рядом с папой, ныла и требовала шланг себе. Дай-дай-дай!

От струй воды на цветах оставались большие круглые капли. Утреннее яркое солнце попадало на них, отражалось в каждой капле и цветник казался горой сказочных переливающихся самоцветов, а папа – волшебником, превращающим простые цветы в драгоценности. Я тоже хотела побыть волшебником.

Я была уверена, что папа мне не откажет, но папа говорил «нет!». Упорная я не отставала, дергала его то за штанину домашних полосатых брюк, то за шланг, отчего струя делала некрасивые лужи на плитчатых дорожках сада. Папа потерял терпение и на очередное мое «нуууу, даааай!» повернулся и полил из шланга меня. Немного, но очень неприятно.

Обидно было ужасно. Холодная вода обожгла меня, я аж задохнулась от неожиданности. Платье неприятно облепило меня холодной тряпкой. Отпрянув назад, я зацепилась сандалиями за что-то и села мокрой попой в какой-то куст. Оставшиеся с осени сухие палки прошлогодней ботвы больно впились в меня. И самое главное – выпал передний зуб. Я его раскачивала уже дня три, категорически отказываясь подпустить к нему кого-то из взрослых. Тихонечко шатала и шатала его сама, придерживая не очень чистыми пальцами.

А тут оппа, попой о землю, зуб вывалился и упал внутрь рта. Я испугалась, что проглочу его и выплюнула себе под ноги – вместо с лужицей крови.
Тут уже испугались все. Взрослые решили, что у меня открылось страшное внутреннее кровотечение. Аларм, любимый ребенок в опасности! Меня схватили на руки, начали тормошить и спрашивать «где болит? где болит?» - шуточное ли дело, у ребенка аж кровь изнутри идет!

От дома ко мне уже бежала мама: она жарила на кухне блинчики и трагическое происшествие увидела в окно. Мама бежала ко мне по дорожке и жалобно, как птичка, выкрикивала «Мааааша!!!». Папа жалко моргал и оправдывался, что он не хотел, что он чуть-чуть только в меня брызнул и ему сейчас самому страшно. Но семья была единодушна: ишь, убийца!

Я вывернулась из цепких родных рук. Было уже совсем не больно, но обидно. Я освободилась и пошла по дорожке прочь, закипая на ходу как чайник – меня аж трясло от негодования. И тут этот кот нечаянно оказался под ногами. Ну, я его и пнула, вложив в тот пинок все свои раздражение и обиду. Кот взмякнул и улетел в куст жасмина.

Вечером за столом, когда все уже успокоилось, бабушка, наливая мне в чашку какао, сказала:
– Мурзика вот ты зря пнула. Жаль его. С такой он потом недоуменной мордой сидел. Он же любит тебя, доверяет, ластится всегда, а ты его ногой.

Я оторопела. Вообще, Мурзика я любила, кот, как считалось в семье, был мой.
Мама с папой и даже дедушка встали тогда на мою защиту: ведь она же нечаянно! Не со зла, просто вгорячах. И обижаться на нее, ругать – нельзя. Имела право, раз пострадавшая.
Вот это «имела право, раз пострадавшая» я запомнила тогда на всю жизнь. Какой с тебя спрос, если ты пострадавшая?! Считай, имеешь билет на всепрощение, индульгенция.

*   *   *

Я до мгновения, до запаха листвы во дворе, до последней дырочки в асфальте маминого двора помню, когда меня настигла это новость – рак. Уже неделя прошла после операции, я была, конечно, еще нехороша: бандаж от подмышек до бедер, заплетающиеся ноги, приступы дурноты от нагрузок или перепадов погоды. Но уже потихоньку начала выезжать из дома – не хотелось залеживаться, самое плохое, я была уверена, осталось позади, и теперь хотелось двигаться, быстрее привести себя в форму.

Да и погода стояла отменная. А если добавить к этому ощущение конечности моего больничного, этаких маленьких каникул для работающего человека, особенно если при этом несильно болит, – так и вообще, какое тут дома сидеть, когда столько дел можно сделать!

Так вот, в момент входа рака в мою жизнь я шла от парковки к маминому подъезду. Шла и предвкушала нашу с мамой легкую болтовню за чашкой чая, без давления на темечко срочных дел, свободная как ветерок.

Выписали меня из больницы после плановой операции еще с неделю назад, но результаты гистологии все никак не приходили. Приходилось ждать и нервничать.
Еще при выписке я договорилась с оперировавшим меня хирургом, что как только будут результаты – так она сразу скинет мне сообщение на телефон. Помню свое тогдашнее ледяное спокойствие: была у меня стойкая уверенность, что все будет нормально, все мои мучения и страхи уже позади. Отчего, почему – бог весть. Вот знала-верила и все тут.

Телефон блямкнул сообщением в сумке. Я посмотрела на экран. Никакого ого-го не случилось. «Серозная карцинома». Я погуглила: все понятно, ужас-ужас и будущее мое будет короткое и печальное. Как в анекдоте: пациент, у вас рачок-с! Как рачок-с, вы же говорили – камень? Камень. А под камнем – рачок-с!
Вообще-то доктор еще при выписке намекала: теперь жизнь у тебя будет слегка другая, какой бы ни была ожидаемая гистология. Снизится иммунитет, долго сидеть не сможешь – живот будет болеть, уставать будешь быстрее, еще чего-то там напрогнозировала, безрадостного. Верилось в эти слова слабо: я была и оставалась безнадежным оптимистом, и все неприятности казались мне делом временным, преодолимым, заживало на мне всё и всегда как на собаке. Почему бы и сейчас этой моей особенности не сработать? Так что, слушая врача, я готовилась потерпеть немного, но вообще будущее мне виделось долгим и качественным, теперь-то, когда опухоль удалили и самое страшное позади.

А тут вдруг такое – серозная карцинома. Да они там с ума сошли, что ли?!
В интернете пишут, что с таким диагнозом – год-другой и на тот свет. При встрече врач-то мне этого не говорила, конечно. Я же тогда прямо из маминого двора к ней рванула. Ехала, да что там – мчала через пробки, и была абсолютно уверена, что все это фигня и какая-то ошибка. Но руки тряслись, сердце колотилось о ребра, под мышками было мокро, несмотря на работающий в машине кондиционер. Не то чтобы я трус была, но я бы на вас посмотрела в такой ситуации.

Врач моя при нашей встрече была нехороша: смотрела в сторону, как нашкодивший пацан, вялым голосом мямлила ободряющие слова, совала в мою руку бумажку с результатами и как-то так немного наступала на меня, будто вежливо и невзначай выдавливая из ординаторской – «остальное всё вам онколог расскажет!». Потом и вообще убежала, сославшись на большую занятость. Вовремя она: у меня уже был полон рот лепета из серии что же делать-как же быть-погодите, я ничего не понимаю-как же так, доктор, спасите-помогите, это какая-то ошибка-не может быть, ааа!

Вышла я, значит, на улицу. Села в машину. На нее падала тень от старой на краю парковки, так что внутри авто было вполне терпимо, даже прохладно – солнце, несмотря на начало июня, палило уже совершенно нещадно. Я сидела и пыталась собраться с мыслями – ехать за рулем в таком состоянии было опасно. Руки тряслись, мысли скакали как блохи. Какой из меня сейчас «участник дорожного движения»!

Так, еще раз, по пунктам, что я запомнила из нашей беседы с доктором. Мне рекомендовано сделать контрольную гистологию, «контрольку», еще раз проверить вырезанную опухоль, и потом уже идти к онкологу сдаваться. В принципе, «контролька» эта скорее формальность, я помнила, мои соседки по палате про это говорили: так положено, если первая гистология неутешительна, то надо сходить и повторить у компетентных людей. Чтобы не было этого, знаете, меленького виляния и глупых надежд «а вдруг они ошиблись и у меня на самом деле всё хорошо».
Затем, после «контрольки» – к онкологу. Он теперь вроде хозяин моего будущего и палач моего настоящего. Я чувствовала себя компьютерным персонажем, которым кто-то рулит через джойстик, заставляя то бежать, то умирать, когда все жизни сгорели, и в конце эффектное через весь экран – the end. Правда, компьютерному персонажу, несомненно, легче: его можно оживлять хоть сотню раз и начинать заново. Со мною так не выйдет, сто процентов, это я понимала четко.

Стоп, не отвлекаться, остановила я сама себя. «Контролька», значит. Это формальность – надо это помнить, чтобы не рассыпаться совсем. Можно, конечно и наплевать, бумажки порвать, никакой контрольной гистологии, никаких онкологов и направлений, химий-лучевых, проживем красиво сколько осталось! Ну, как, знаете, в фильмах. Плюнуть на диагноз, поехать к морю, смотреть на закат и отдаться на божий, так сказать, промысел. Но столько смелости и покорности обстоятельствам у меня точно не было. Я точно понимала, что пойду лечиться как миленькая!
По автомобильному стеклу снаружи ползала муха. Она прощупывала маленькими лапками все щели и стыки между стеклом и дверцей машины, упорно искала как войти ко мне. Дура какая! Сиди там, на улице, на воле. Здесь все плохо, я помру, и ты помрешь. Мы с тобой теперь по разные стороны этой жизни, неужели непонятно. Я с диагнозом, у меня теперь много дел, а ты вполне можешь лететь куда хочешь, по своим мушиным делам.

Тут в голову родные и близкие полезли, мама, муж, сын, подруга. Как же так, как они без меня? Они все будут, а я нет? Сына я планировала еще поучить, женить, на внуков посмотреть. И муж. Он же сто процентов снова женится, когда меня не станет. А как же я? Каково мне будет, когда меня не будет. И каково им будет, когда меня не будет. Формулировки пока непривычные, так и запутаться недолго.
Слезы подступали, парочка капель уже вырвалась из-под век. Стоп, стоп, рано. Разревусь – вообще ничего соображать не буду. Еще рано реветь, терпи, приказала себе я.

Так, второе важное что было сказано врачом – на контрольную гистологию везти какие-то стекла. Стекла эти, которые везти, надо взять в каком-то архиве, каковой надо сначала найти на территории больницы.  Найти. Не стекла. Архив этот найти. И там стекла. В архиве стекла сами найдут, только надо им сказать мою фамилию и дату операции. Не перепутать, не тупить. Я очень старалась держать себя в руках.
Мысль все время куда-то сползала, черт побери эти слезы. Зато можно было пока никуда не ехать. Это хорошо. Вот так мне теперь надо, ухватилась я за мелькнувшую мысль: искать во всем хорошее и за него цепляться. Я вышла, хлопнула дверью машины и пошла искать архив.

Огромный больничный комплекс раскинулся на многие гектары на окраине города, впору карты рисовать и пациентам раздавать – иначе бродить тут можно было бы месяцами, если не годами. Цветы собирать на огромных клумбах, сходить в лес по грибы – вот она, сосновая роща, по левую руку, с дитем в песочнице поиграть – тоже тут имелась, и не одна, с вырезанными из дерева сказочными персонажами и навесом для утомленных родителей, а также обязательной горкой, до блеска накатанной детскими попами. Все необходимое, чтобы не грустить и перебить грустный больничный дух. Но мне было некогда развлекаться, мне нужен был пятый корпус. Тот, где архив, в котором мои стекла, которые везти на контрольную гистологию. Дом, который построил Джек.

Бинго, я всё нашла: и корпус нужный, и архив в нем. Дебелая молодая женщина в оглушительной тишине кафельного коридора, пахнущего хлоркой, медленно и со вкусом красила ногти за регистрационной стойкой. Вокруг не было ни души и ни звука, только шорох моих кроссовок по старинной метлахской плитке пола. Стекла мои она нашла быстро, передала мне через стойку небольшую увесистую коробочку. Я расписалась в каких-то бумажках. В принципе, можно было уходить. Но я медлила.
– Скажите, пожалуйста, вы давно тут работаете?

– Да четвертый год уж пошел, – вернулась к своим «малярным работам» женщина, наяривая кисточкой по и без того, кажется, идеальным ногтям.
Каждый ноготь у нее был такой крупный, что за один проход кисточки она целиком покрыть его не могла, приходилось класть еще один слой рядом. Интересно, а есть ли кисточки пошире? Я помню, забор красила – кисточка была шириной сантиметров пятнадцать, куда удобнее и быстрее, чем узкой работать. Может, и с ногтями такое есть, кисти для крупных ногтей? Фу, глупость какая в голову лезет! 
Четвертый год тут работает – это много, опытная, значит.

– А скажите, пожалуйста. Вот меня с этими стеклами на контроль посылают, в областную гистологию. Бывает так, что вот тут рак поставили, а там скажут – нет, ошибка, нету у вас рака никакого?

Женщина подняла на меня крупные, выпуклые глаза, с поволокой как у коровы, и молча внимательно посмотрела из-под густо накрашенных ресниц. Я даже успела подумать, что, наверное, она и глаза так красит, как ногти – во много заходов. У нее все было крупное: ногти, глаза, руки, грудь. Ноги мне было не видно под стойкой, но, наверное, и ноги у нее большие. Большая такая женщина. Таких мужья, наверное, не бьют никогда, продолжало меня нести на волнах фантазии. Ответных кулаков жены опасаются. Такая если двинет – из противника дух вон.

Ответ на мой вопрос у женщины, наконец, созрел и выпал наружу, как созревшее яйцо из курицы:
– Это вряд ли.
– Не поняла?
– Ну, это вряд ли, что диагноз вам поменяют в областной. У нас тут знаете какие гистологи хорошие? Лучшие, говорят, в городе. Если они сказали рак – значит, рак. В областной обычно только хуже диагноз ставят или, там, стадию посильнее. Про такое я слышала. Наши-то осторожничают, бывает, сразу не рубят сплеча. А вот чтоб наши сказали – «рак», а те сказали «не рак», вот про такое не слышала, не было такого.

Она опустила глаза и снова стала возить кисточкой по ногтям, кажется, даже со звуком – шорк, шорк.
Я еще сильнее упала духом. Хорошо, что дух – это что нематериальное. А то на метлахскую плитку бум, разбился дух вдребезги – дзыньк. А мне еще кучу дел надо успеть сделать. Без духа мне сейчас никуда.

– Так что вы думаете, не ехать в областную гистологию? Смысла, выходит, нету?
Женщина снова отложила кисть и подняла на меня глаза. Интересные у нее глаза. Красивые, но вообще без выражения. Муж мой такие называет «глазки нашитые». Я у него, помню, спросила: как это, нашитые, почему? Он пояснил: ну, как у плюшевого медведя, из пуговицы блестящей глаза сделаны. Какое уж там выражение.
– Это вы про себя, что ли, спрашиваете? – уточнила «медведица».
– Ну, да, про себя.
– Да вы не волнуйтесь так! Сейчас, как говорится, всё лечат. И вас вылечат. Доктор сказал надо ехать – значит, ехайте. Не нарушайте порядок!

Ишь ты, «ехайте». Тем временем кисть снова зашуршала – шорк, шорк.
Тоже, в общем, можно женщину понять: много нас тут таких ходит. Трясущихся и говорливых – не унять. Вопросы-то задают все одни и те же. А она просто на работе, зачем ей чужое горе. Пора было уходить.

В областную гистологию я решила рвануть немедленно. Раньше, как говорится, сядешь – раньше выйдешь. В том смысле, что чем раньше сдашь эту увесистую коробочку на повторный анализ – раньше ответ услышишь. И, значит, меньше подтверждения приговора ждать. Полных и окончательных разъяснений мне меня вместе с поселившимся во мне онкологическим вложением.

Я летела через пробки (разумеется, ехать в областную гистологию надо было ровно на противоположный конец города!) как человек, вчера получивший права, под лозунгом «слабоумие и отвага»: подрезала, проскакивала на «желтый», превышала скорость. Ну, успела в конце концов. Влетела в холл той самой областной за 10 минут до закрытия.  Представляю как это выглядело со стороны: глаза навыкате, брови на излом, волосы назад, в вытянутых руках – драгоценная коробочка. Еще до онколога не дошла, а уже безумная, подумалось мне. Что же дальше-то ждать от себя, эх.

Сдав коробочку, я вышла на крыльцо. Ну, что. Результат теперь только через неделю. По моим внутренним ощущениям это, практически, как подождать годок-другой, не меньше. Неделю! Неделю ходить и ждать! Да они с ума сошли?! И деньгами этого не решить. Я, собственно, на это сильно надеялась – на возможность доплаты за срочность, я бы ею всенепременно воспользовалась. Но – никаких «срочностей» и «сверхсрочностей» тут предусмотрено не было. Всем «надо срочно», понятное дело, у всех «жизнь на кону стоит» и вот это вот всё. А они как продавщица в советском магазине: вас много – я одна…

Вокруг шумела молодая роща каких-то невнятных лиственных деревьев. Самая что ни на есть окраина города. Дальше – только лес, становящийся все более густым, по мере удаления от здания. Специально, наверное, так придумали: типа, вышел пациент с печальным диагнозом, сорвался с небольшого крыльца и помчался с воем в лес, орать и причитать, бессмысленно кружа между стволами и подскакивая на кочках. Никого нет вокруг, никто тебя и твои корчи не увидит, вопли не услышит. Побегал, выдохся, прокричался и скромно поехал домой помирать как приличный человек. Народ собою не пугаешь, сопли подтер, тих и угрюм. Разве что взгляд нехороший, но это уже детали. Продумано, грамотно сделано.

Ну, это все лирика. Про вообще, не про меня конкретно. Меня-то как обычно носит на волнах фантазий и ассоциаций. Будем считать, это была преамбула. Введение. Пора про дела свои скорбные думать. В интернетах вон пишут, что пятилетняя выживаемость при этом диагнозе доступна только пяти процентам больных. В случае четвертой стадии. У меня опухоль из пуза вытащили с голову ребенка или даже с самого ребенка, некрупного. Уж, наверное, там не первая стадия никак. Это я все к тому, что наверняка немного мне осталось пожить.

Самое время задать себе вопрос про «все ли у меня в порядке»? Я считаю, это долг каждого нормального человека перед уходом. Кстати, во всем мире так. Я когда-то читала, что приличный английский джентльмен, получив от доктора неутешительный прогноз, первым делом приводил свои дела в порядок. Все – это значит именно все: и на столе в кабинете, и долговые обязательства в верхнем ящике стола, и наследство, уж какое есть. Я-то чем хуже? Дел у меня, может, и меньше, чем у английского джентльмена, но всё же, всё же. От волнения мне прямо сейчас, конечно, непросто, но есть же время подумать. Хотя бы вот неделя эта, до получения контрольных результатов – уж она-то у меня точно есть для всяких неотложных дел.

С работы, кстати, надо уходить, это точно. Сколько той жизни осталось, чтобы тратить ее на «с девяти до шести пять дней в неделю». Да и вряд ли я смогу работать, когда онкологическое лечение начнется. Пишут, что при этом все волосы выпадают. И на голове, и на лице – брови, ресницы. Куда мне на работу будет в таком виде ходить – лысой и без бровей? Без зарплаты, конечно, сложно будет. Но, наверное, будет инвалидность и пенсия по инвалидности. А потом я помру. Уж как-нибудь похоронят, не во дворе же закопают.

Про все я это думала, пока ехала обратно. Сосредоточиться было трудно: баранку крутишь, за дорогой следишь и еще думай на такую страшную тему. Тем более, где-то на заднем плане, звучит в голове скороговорка, как музыка из соседского окна: нет, нет, не может быть, это все не по-настоящему, не про меня, это какая-то ошибка, погодите, я еще совсем мало пожила.

Я решила поменять маршрут: во-первых, домой мне сейчас нельзя. Домой приеду – муж спросит как дела. А я в ответ, наверное, только заорать-зарыдать пока смогу. Хочется побыть одной, прийти в себя до встречи с близкими. Муж у меня любящий, поймет и примет меня любой. Но вот не хочется так. Какое-то количество времени нам еще предстоит прожить вместе, в смысле – мне прожить, в семье и вообще, на этой планете. Пусть мои слезы с соплями попозже будут. Да, сказать ему правду придется. Но мне бы сначала как-то к этому разговору подготовиться. И я решительно повернула на светофоре влево, в сторону центра города, где куча кафе и можно молча посидеть в уголке, не более «капучино, спасибо-пожалуйста».

Кофе я себе заказала, но он впустую остывал на столе: не до него мне оказалось.
Вообще, я была собой сейчас недовольна: мне всегда казалось, что человек я уравновешенный, хладнокровный, могу размышлять здраво, вне зависимости от скачущих вокруг меня коней и горящих изб. А тут никак не получалось управиться с трясущимися руками и внутренним малодушным «а-а-а, нет-нет-нет, только не это, меня-то за что!» Пока ехала сюда – колокола на церкви зазвонили, где-то сбоку от дороги. Была мысль все бросить и в церковь: свечки ставить, какие-нибудь правильные молебны заказывать. Ну, а вдруг? Только не смейтесь. Не дай бог вам на мое место – посмотрим будет ли вам смешно.

Так, вернемся же к делам. Я практически насильно заставляла себя думать в правильном направлении. Нету у меня какой-то особой собственности, не придется гадать что кому завещать – дом да машина. Это все мужу отпишу, ему еще жить, долго, и, надеюсь, за сыном присматривать. Вадик пока еще учится. Хорошо, что хоть его завещать никому не надо: сын автоматически на муже повиснет.
Машину мою пусть муж продаст. Машины, вернее: его и мою. Две машины теперь ему не нужны будут, одной обойдется. Пусть купит одну, и чтобы она поновее и понадежнее была, чем две наши авто-старушки. Собственно, все.

А, собака еще. Породистая. Далматин. Пять лет ему, Джоник. Этого завещать не буду, хотя родословная у него на меня оформлена, то есть, он вроде как моя собственность. Муж его тоже любит, будут жить спокойно дальше. У собак жизнь, конечно, короткая. Но, судя по всему, у Джоника жизнь получится подлиннее моей. Пусть так будет! Хватит с нашей семьи неприятностей, на мне пусть всё закончится. А вдруг и жизнь моя быстро закончится? Нет, про это не надо, опять не туда свернула.

За соседним столом, похоже, юноша пытался «подбить клинья» к девушке: сначала я видела это только по мимике, движениям тела, его беспокойным рукам, которые то поглаживали барышне руки, то пытались перебирать ее пальцы. Девушка, судя по всему, на что-то ему жаловалась, была разгорячена и вряд ли замечала поползновения молодого человека. Я прислушалась:

– Она с детства брата моего больше любила. Миша то, Миша сё, Миша отличник, а ты из троек не вылезаешь. Миша сам на бюджет в университет поступил, сам отучился и в люди вышел. А за твое обучение нам платить приходится. Чуть что и вылетишь из своего института – любимая у нас с ней беседа в каждую мою сессию. И вот так у нее всю жизнь! Я, получается, неудалая какая-то – брат всегда молодец, а я кулема. А тут теперь еще и эти документы потерянные! Я что, специально, что ли?! Но она же и слушать меня не будет: вздохнет, рукой махнет и скажет что-нибудь типа «аа, да чего от тебя еще ждать-то, курицы непутевой!». Получается, я зря живу, пустая у меня жизнь, никчемная!

Боже мой, промелькнуло у меня в голове. Какие мелочи людей беспокоят! Да если бы я сейчас могла поменять свой диагноз на потерянные документы и сравнение с братом Мишей не в свою пользу! Да с дорогой душой! И пусть не любят. Зато я буду жить! И ведь девчушке этой не обьяснишь ничего. Да, собственно, и мне до диагноза было ничего такого не обьяснить. Вот, уже начала делить на «я» и «они»… Ишь, пустая жизнь у нее, никчемная. Пока сверху тебя не огорошат, пока не выяснится, что той жизни у тебя – фиг да нифига осталось, и не поймешь. Зря она живет, посмотрите на нее! А если тебя сейчас взять за шкирку, встряхнуть и сказать, что той «зряшной жизни» у тебя на пару затяжек осталось? Посмотрим тогда, как ты запоешь!
 
Так, стоп, опять не туда. Я стремительно превращаюсь в злобную бабку. Я не хочу, я не такая!

Что у нас там? С нажитым добром, вроде, разобралась, что кому и как завещать. Небольшой список получился. Что там еще? Неужели не нажила больше ничего?
Стоп. Есть же еще мои «скелеты в шкафу»: тайные тайны и секретные секреты. С ними как быть? Кому завещать? Уверена, что любой взрослый человек наживает к 45 годам некоторое количество таковых скелетов. Может, кто-то со мной и поспорит, конечно. Но я не верю. Скелетов нету только у дяденек и тетенек из плохих фильмов. Все остальные – будьте-нате.

И жили бы эти скелеты в моих внутренних шкафах дальше, если бы не рак. Так что придётся вам, дорогие мои, выселяться. Вернее, переселяться. Прямо так и вижу: стоит ряд скелетов, колеблется ветром, ждет как я ими распоряжусь. Интересно, утрачивается ли при раке чувство юмора и если да, то когда именно? Оно у меня прямо база, мне без него никак.

Хотя, может, пусть и дальше себе тихо живут, скелеты эти, потом и помрут со мной? Я и не знаю, как правильно, получается. И не спросишь никого о таком. Но, кажется, это не очень честно будет, если «пусть дальше живут». Как ни глупо это звучит, пусть родные и близкие меня жалеют и с грустью вспоминают настоящую, такую, какая есть, и не приукрашенную и не улучшенную версию. И друг про друга все знают, смотрят честными открытыми глазами – на меня, на себя самих. Как говорится, чистенькими нас все полюбят, вы нас грязненькими полюбите.

Телефон то и дело вздрагивал приходящими сообщениями: мама волновалась как и что у меня. Я же к ней не дошла, предупредила, что срочно еду к врачу, что результаты пришли. Вся семья вместе со мной ждала этого дня и волновалась за меня. А я сижу в кафе, никому не звоню и на сообщения не отвечаю. Но вот прямо сейчас не могу и не могу, увольте. Не то что говорить – я даже трубку взять не могу, губы разлепить, зубы разжать. Поэтому я перевернула телефон экраном вниз и продолжила свои размышления.

Как бы это сформулировать поточнее… Ведь что такое эти скелеты? Это некоторые тайны, которые мы прячем от всех, чтобы выглядеть лучше, чтобы близкие наши не страдали и не только про меня, но и друг про друга думали как-то комплиментарнее, что ли. Чтобы мы и они сами в своих глазах казались добропорядочнее, праведнее. Красивее, в целом, ага. И, получается, если так и не доставать из шкафа эти скелеты перед смертью, то оно всем удобнее. Только это уже как бы и не совсем будешь ты, и они – не совсем они. Слегка другие люди – с ретушью, с фильтрами-украшалками. И вспоминать добрым словом потом, когда тебя не станет, будут как бы не совсем тебя, а твою улучшенную версию. Все вокруг нечестное, все вокруг приукрашенное. Фильтры вокруг, выползли из интернета и переползли на нас. Или наоборот: фильтры от нас в интернет попали, от нашей любви казаться лучше, красивее, привлекательнее?

Может, это и хорошо? Ну, мы же наряжаемся «в люди»? Платье, там, прическа, косметика. Почему после смерти так же нельзя: тут скрыть-тут подмазать? Оставить о себе память получше, достойнее. Жили же мои близкие без этой правды и еще поживут. Чего тащить наружу скелеты эти, кто меня просил? Даже покойников в гроб подкрашивают, одевают в хорошее, причесывают. Ой, сюда мысли пускать тоже нельзя. Я, оказывается, в душе истеричка и всякие слова-мысли про смерть тут же отзываются во мне слезами и волной ужаса, картинками одна другой страшнее и каждая со мной в главной роли.

Пожалуй, я лучше выберу по-честному, по правде. Если кто меня любил и жалеть о моем уходе будет – пусть скучают и жалеют о такой, какой я была на самом деле. А если кого скелет из шкафа напугает, оттолкнет от меня – так тому и быть. Даже и хорошо: на душе у меня легче будет, да и им потом меньше слез и скорби. И мне скелеты на том свете не нужны. Потом, когда меня уже не будет. Интересно, кстати, верю ли я в загробную жизнь?

Так, стоп. Сейчас зареву. Что же меня сносит куда-то всё время не туда. В жалость к себе, в страсти-мордасти. Приходится признать, кажется, что вся моя жизнь теперь – страсти-мордасти…

Куда девать скелеты? Думается, лучшее в моем случае – раздать эти скелеты тем, кто имеет на них право? Второй, так сказать, стороне. Будет честное приведение дел в порядок, все как полагается. Вторая сторона это обязательно оценит: это только кажется, что тайна ничего не стоит – она подчас дороже всякого злата-серебра будет!

Так, тут решила. Теперь, значит, надо скелеты все вспомнить и учесть, сообразить, какой из них кому раздавать буду. Я, честно сказать, и сама не слишком часто их доставала, старалась все неприятное забыть и не вспоминать. Хотя помню, всё и всех помню, конечно. Чего уж тут лукавить.

И вообще: хватит так долго рассуждать! Это я раньше могла рассусоливать. Все, этого времени у меня теперь очень мало осталось. Пора переходить от слов к делу. Итак уже по колено в этих слюнях и рассуждениях как лучше и правильнее.
Музыка в кафе, довольно тихая, ненавязчивая, все же мешала мне, раздражала. Я в один глоток выпила кофе и решила посидеть в небольшом сквере рядом с кафе. На свежем воздухе и думается лучше.

Бумажка у меня с собой была, карандаш – тоже. Я перевернула сумку обратной стороной, положила на нее листок – отличная подставка получилась!
Лавочка стояла под огромным деревом, сроду я в них ничего не понимала – тополь, что ли, или липа какая? Бог его знает. Зато отличная тень в жаркий день. Не успела я занести карандаш над листком – откуда-то из середины кроны, прямо рядом с листком бумаги у меня на коленях, приземлилась птичья какашка и жирной кляксой растеклась по сумке, едва не испортив мне все планы.

Интересно, это знак? Ну, наверняка знак. Только какой? Не может же это быть случайностью: такое огромное дерево, такая маленькая птичка, еще меньше – птичья жопка, и так точно попасть на мою сумку. И, что характерно – лист бумаги, куда я собралась свои скелеты переписывать, не пострадал. Вот это какой знак, понятно: я на правильном пути. И я начала.

– Муж Миша
– Подруга Ларка и ее муж Степан
– Сын Вадик
– Мама

Как-то получается, что сын у меня после Ларки. Он мне неважнее, что ли? Да нет, я ж пишу не по важности, а просто по порядку, как в голову приходит. Мужу расскажу, что сын не от него. Да, семнадцать лет молчала. И еще бы семнадцать молчала, если бы не рак. Теперь – пусть правду знает. И Вадик, сын, пусть знает кто его настоящий отец. И Ларка – что сын мой, Вадик, не от Миши, моего мужа, а от ее Степана. Сразу одним махом этот узел разрублю. Может, и хорошо – я перестану эту ношу на себе носить. И они так горевать не будут, когда я помру. Ну, или будут, все же они любят меня наверняка. И я их люблю. Теперь вот пусть они дальше жизнь свою строят на правде, а не на вымысле.

С мамой будет проще всего. Отец умер шесть лет назад. Мать до сих пор горюет, таскает нас на кладбище – сначала весной, в день его смерти. Потом осенью – в день рождения его. И потом всеми к ней домой, рюмку за отца поднять, не чокаясь. Славословия в его адрес очередные выслушать, какой он был молодец, какой праведник и служитель делу семьи. А он изменял ей всю жизнь. Я знала и молчала. Не знала как матери сказать, боялась расстроить, семью развалить. Вот и прекратятся, наконец, поездки эти, рвущие душу, к могилке. Наверное, прекратятся. Хотя кто его знает…. Мать – она такая. Я всегда думала: даже если и знает сама про баб его этих, то все равно на могилку ездить будет, достойно нести звание вдовы Ивана Борисовича. Признать, что вовсе он не образец для подражания и «проклятый изменщик» – это как признаться самой себе, что жизнь твоя прошла даром. Кто ж на такое добровольно согласится.

Ну, вот и посмотрим что будет после нашего разговора. Интересно, продолжатся ли эти поездки на кладбище? Впрочем, хочет ездить – пусть ездит. Но зная правду. С открытыми, так сказать, глазами.

Интересно, а это точно оно у меня – желание освободиться от всех этих скелетов перед смертью, навести порядок в делах, или злоба на меня накатила, что я вот помираю, а они дальше жить будут? Нет, не злоба. Чего мне на них злиться, не виноваты они ни в чем, не из-за них же я заболела! Вот, уже сомневаюсь в чистоте своих помыслов. А это ведь я только список начала составлять, еще до дела не дошло.

У меня всего неделя для этих срываний покровов. Неделя, а потом я чистая и свободная, без скелетов и всякой там пыли-паутины, пойду к докторам сдаваться. Теоретически можно и потом сорвать эти самые покровы. Но не хочу. Хочу лечиться с чистой, свободной головой, бороться с болезнью, не озираясь на подробности. Да и взойду ли я потом на эту правду, хватит ли сил.

– Вадик, поговорить с тобой хочу!
– Мааам, ну начинается! Мы с Никитой встретиться договорились, я и так опаздываю. Ну, что, прям горит? Попозже нельзя?
– Попозже придет отец с работы, мне будет неудобно.
– А чем отец-то помешал?
– Ну, вот помешал и все тут!
– Смотрите какие новости, отец ей мешает. Все, мам, дай поцелую и правда не могу – некогда! Потом, все потом!
– Помешал тем, что он – не твой отец!

Наверное, выглядит по-дурацки. И всё это надо было сообщать совсем не так, не выпаливать впопыхах. Но что мне оставалось? Никита, видите ли, его ждет. Неужели сын не понимает насколько это оскорбительно: между матерью и приятелем выбирать приятеля?

У Вадика упали темные очки из рук. Упали, но не разбились. Все-таки права я была, когда настояла на линолеуме в коридоре, он помягче ламината будет. Я закрыла глаза – их почему-то прямо терзало резью! – и начала:

– Я хочу чтобы ты знал: я всегда любила твоего отца, и он меня любил! Все нечаянно получилось, никто не хотел, понимаешь, просто нечаянно. Мы поссорились тогда, я молодая была, глупая, убежала после ссоры из-за стола на улицу, дядя Степан пошел меня провожать, а папа обиделся и не пошел. Ну, и вот!
Глаза все же придется открыть, хоть и горят они будто мне соли туда насыпало.
Сын стоял посреди коридора. Очки его по-прежнему на полу. Глаза выпучены, выглядит – дите дитем, будто и не подросток совсем. Будто я его своим скелетом, как волшебной палочкой, в детство откинула. Лет 5 ему будто, или 7: вихры всклокочены, рот открыт.
– Это что, из-за того, что папа провожать тебя не пошел, что ли? А мне папой его теперь называть нельзя? Но ты учти, дядю Степу я все равно папой звать не буду, даже не проси!

Похоже, с глазами – это у меня от страха все же. Как ни решайся, а все равно – будто с горки ухнула вниз.

– Сынок, что ты говоришь такое! Я же не об этом!
– А я сейчас вообще не понимаю о чем ты. Может, у тебя крыша поехала?
Вот как ему обьяснить, а? С его детскими мозгами и нетерпеливостью, отсутствием жизненного опыта, что я вообще могу ему ответить на его вопросы? Готовиться надо было лучше, конечно. Скелеты и все мои рассуждения про правильный финал жизни тут не пройдут, это продукт для внутреннего потребления.
– Сын, так получилось, что я скоро умру. И перед смертью я хочу, чтобы все знали правду. И про меня тоже. И про себя.

Боже, грустно признавать, но, по-моему, я дура!

Вы, поди, ждете что дальше было? А ничего. В смысле, продолжения разговора не было. Вадик развернулся и убежал, хлопнув дверью. Остались одни его очки на линолеуме коридора. Домой он в этот день не пришел. И муж Миша тоже. Только  смс мне прислал «Не волнуйся. Вадику надо помочь успокоиться. На работе взял неделю за свой счет. Побудем пока на даче». Я его понимаю: он ведь тоже не знал. А теперь – дуплетом: куды бечь бедняге, то ли собой, рогатым, заниматься, то ли сына утешать. И на какой даче? Нет у нас никакой дачи. Может, у товарища какого решил зависнуть. Но звонить я ему почему-то боюсь. Не готова, так точнее будет.
Ужасно как все получается. Как это вообще расценивать: я сделала то что надо или нет? Они вообще поняли, что я скоро умру? И почему Миша не спросил: а что значит, дорогая, что ты скоро умрешь? Что ты имела в виду? Тогда я смогла бы ему все объяснить. Я уверена, он бы понял. А сейчас что же получается, что я просто взбалмошная дура, наставившая ему когда-то рога…
 
Но ведь про смерть было сказано, я точно помню. Неужели им меня не жалко?! Я, наверное, сама виновата. Как-то надо было конкретнее на тему заходить, и ему, и сыну проговаривать отчетливо: ребятушки, у меня рак, мне жить осталось на две затяжки. Вот, решила душу свою облегчить.  Через жалость, через страдания, а не обухом по голове: муж мой любимый, я тебе изменяла и сын тебе не сын. И ты, сыночек, не того папу папой всю жизнь называл. Но что уж теперь, дело сделано.
А что давайте-то? Вот – что? Положить меня в кровать и носить мне туда чай с супом? Так я вроде на своих ногах пока. Что именно я от них хотела бы? Сострадания? В какой форме? Они готовы помочь, они моя семья, но то, что я жду от них, наверное, оно нематериальное такое, не стакан воды. И на этом фоне мой рассказ про отца-не отца Вадику выглядел так, будто у меня на фоне проблем со здоровьем и вправду крыша поехала. Интересное такое избавление от скелета получилось, того ли я хотела…

Ну, что ж. Не отступать же теперь. Как-то да разрулится история. Никто не обещал, что будет легко. Идем дальше. Думаю, все от того, что не хотят скелеты уходить, это можно было предвидеть. Сквозь боль и слезы, трудный труд, да. Надо к остальному получше приготовиться….

Я уложилась со своим крестовым походом имени правды за 5 дней. На седьмой надо было уже ехать в областную гистологию за результатами – окончательным приговором. Сегодня шел день шестой. Что там Господь на шестой день создал? Все существа, живущие на суше, и человека. И человека! Вот, это главное! Я – тоже человек. И я очистилась от лжи и теперь создаюсь как бы заново, сама себя создаю. Да, со старыми болячками, проблемами и вообще – всем старым. Но я-то теперь, считай, новая. Да, будет непросто. Но я уже прекратила ныть и готова теперь сражаться с раком чтобы выжить!

Кстати, вот-вот Миша с Вадиком должны вернуться домой, муж с сыном. Я должна была успеть до их возвращения домой. Они меня расслабят и заставят сомневаться в очередной раз. Я могу смалодушничать и отступить. А отступать – нельзя. Они не должны это видеть.

Сегодня только еще позволю себе помучаться, повспоминать сколько слез было за прошедшие шесть дней, как принимали всю эту мою внезапную правду, с деталями и подробностями. Все было максимально откровенно, чисто, без поддавков и страховок. Просто: пришло время душу почистить. Смерть на пороге. Во всех трудных разговорах на диагнозе своем я старалась внимание не заострять, а то подумают еще мои собеседники, что жалость у них выпрашиваю. Говорила примерно так: в связи с такими вот обстоятельствами и моей скорой смертью требуется генеральная уборка внутри. Чистка, так сказать, нажитого и освобождение от лишнего и неправедного в моей жизни. Вот, чищу. Правдой. А правда – она вообще такая, редко приятная и безболезненная. Извините, люди, я вас люблю, но правду вы знать должны. Ну, и излагала ее, правду эту, стараясь не юлить и не смягчать.

Мысли мои снова вернулись к семье, к мужу. Мишку моего по-прежнему очень жаль. Мы же венчанные. Миша очень ко мне серьезно относится. И не раз говорил мне, что жизнь собирается со мной доживать, что я его жена навечно. Вот, теперь и посмотрим – навечно или нет. За эту неделю он только один раз мне позвонил. И прямо как в прорубь, без «здрасьте»:
– Зачем, Маша? Зачем ты это сделала?
– Осуждаешь, что я рассказала Вадику всю правду?
– Да не в этом же дело. Хотя да, жаль, что все так. Мы жили, любили друг друга, строили дом и планы. Сына любили, а сын – нас. А теперь что? Дымящиеся руины.
– А что, ты теперь сына не любишь?
– Не цепляйся к словам. Люблю. И всегда любить буду. Он – мой сын, что бы ты сейчас не говорила. И тебя люблю по-прежнему. Но у меня ощущение такое, что ты настроилась на скорую смерть и тебе как нож острый осознавать, что мы здесь все остаемся жить, а тебя уже не будет. Решила ковровыми бомбардировками и нам всю жизнь тут разрушить, а потом уже уйти. Мне и жаль тебя, и злость берет.
– То есть, Вадик все-таки сказал тебе и то, что я скоро умру? Тогда ты должен меня понять: я хотела правду вам рассказать. Я уйду – кто вам ее расскажет? Вот, стараюсь успеть. Не осуждай меня!
– Что ты носишься с этой правдой, как курица с яйцом? Кому она нужна, твоя правда? Кто тебя просил? Лично я, точно знаю, не просил. Но тебе же не интересны чужие желания. Ты запланировала – ты сделала, как всегда, главное – твое желание. А там – завались оно все за сундук, да? Так, получается? Мы все побоку, у тебя диагноз, тебе все равно, так, получается? Ведь нам и так сейчас больно, страшно за тебя и за всю нашу будущую жизнь. Зачем ты так?
– Скажи, Миша, вот я слягу – ты ухаживать за мною будешь?
– Буду, конечно. Ты – моя жена, я тебя люблю. Но без этого твоего крестового похода за правдой было бы проще. Ответь мне, только честно: ты ведь не только меня правдой одарила, ты наверняка же косой этой по всем прошла?
– Да, не только тебе. Еще я…
– Стоп. Замолчи. Я не хочу ничего знать. Извини, что спросил, не должен был – столько лет живем, я тебя хорошо знаю. У меня есть мир внутри. Ну, вот как тебе описать…. Есть будто город внутри. Улицы, дома, дети в школу идут. И тут ты – с правдой. Как вражеский самолет: налетела и отбомбилась. У тебя на то свои причины, понимаю. А мне теперь как дальше жить? А людям этим, на которых ты тоже своей правдой отбомбилась, им каково дальше будет? Ты уйти собираешься, а они останутся. И будут жить с покалеченной твоею правдой жизнью. Ты уверена, что это хорошо и правильно, а?
– Я уверена, что когда-нибудь потом, когда меня уже с вами не будет, ты вспомнишь эти дни и поблагодаришь меня за то, что я истину вам открыла, от розовых очков избавила.
– Это ты сейчас себя этим греешь, успокаиваешь. Я бы вот прекрасно без всего этого обошелся бы, как и раньше обходился. Жил и жил бы себе. Без знания о том, что сын мне не сын и жена неверна была. Жил бы, знаешь, в своих иллюзиях и неплохо бы себя чувствовал. И Вадику нормально, думаю, было бы. Ты же не спросила нас, правда, надо оно нам или нет? Пришла и бухнула под ноги, ешьте, дорогие, на здоровье, не обляпайтесь. А я пошла помирать.
– А я смотрю, тебе норм что я помирать собралась. Так спокойно об этом говоришь.
– Да нет, дорогая! Болит у меня это. Просто ты своими признаниями не даешь мне остановиться и погоревать. Кстати, думаю сделать нам с Вадиком экспертизу ДНК. Может, ошибаешься ты.
И еще, знаешь, от чего мне сейчас очень больно – ты глупая оказалась. Душевно глупая, понимаешь? Я к тебе всегда относился как человеку с умной душой, думал, твоя душа куда умнее моей, хорошо, что мы встретились и мне будет с кого пример брать, за кем тянуться. А ты настолько глупая оказалась, что за тобой теперь только вещи идут – шкаф, там, или стул. И это очень больно, оказывается, разочаровываться-то.

И трубку повесил. И это Миша среди всех моею правдой одаренных еще самый добрый оказался. Хотя вернется вот – посмотрим, насколько он добр. То, что расстроился и так со мною разговаривал – это понятно. И вообще: мне показалось, что ему просто больше времени надо, чтобы эмоции успокоились.

Мать – та вообще из дома выгнала. Сказала, что я сошла с ума, решила опорочить доброе имя отца. И она меня больше видеть не желает. Если осознаю и покаяться прийти захочу – вот тогда она, может, и подумает, пускать ли меня на порог. Как это говорится в плохих фильмах про иностранцев, «каккие фаши докасательстфа?». Да нет у меня, разумеется, никаких доказательств. Это и понятно. Кем надо быть, чтобы ребенком еще на родного отца доказательства собирать, имея в виду потом их матери предъявить, подтверждая его неверность? Думаю, и мама это понимала в нашем разговоре. Просто ей стало больно, не хотелось признавать, что мои слова – правда. Нету тела – нету дела. Отца уже нет, его не спросишь. Она ему образ посмертный создала уже и всех поклоняться ему приучила. А тут я со своею правдой…
Такая вот получилась история. Обидно, конечно. Но правда – это же как на исповеди в церкви. Пришел и покаялся. А если юлить начал, жеманничать, недоговаривать – какая же это получается исповедь? Ничего, пройдет время, меня не станет, и она поймет. Господи, как же, оказывается, больно думать про себя «меня не станет»! Нет, нельзя себе разрешать думать про это, известно что тогда – слезы и драма, я не робот. Надо держаться, хотя, кажется, держаться боле нету сил.
А вот подруга Ларка мне поверила, сразу поверила. Глаза у нее только в ответ на мои слова почернели. Хотя всю жизнь серые были – я ей завидовала. У меня они не очень понятного цвета, не то голубые, не то серые, какая-то грязь тускловатая. А вот у нее – как шерсть у британского кота. Такие серые, что аж в голубизну отдают.

Поверила она, короче, но сказать ничего мне не сказала.

– Лара, пойми меня, пожалуйста. Я понимаю, что это больно. Ну, все вот это, что я тебе сейчас рассказываю. Ты знаешь, мне скоро уходить на тот свет. А правда эта меня очень мучит. Степан любит тебя и всегда любил. Просто это все по глупости и вгорячах случилось. Молодые мы были, да и нетрезвые в тот момент. Ты же понимаешь, я и сама от этой истории пострадала, ведь, боюсь, Вадик – его сын, не Мишкин. Не тот, конечно, отец кто родил, а тот, кто воспитал. Но все равно. Я тебя люблю, надеюсь, и ты меня любишь. Я о прощении не прошу, не уверена, что ты простишь, да я уже и наказана. Это как перед смертью чистую одежду надевают, так надо. Прошу только о понимании.

Ларка молчала в ответ. Посидела, еще помолчала, покрутила в руках металлическую проволочку-мюзле, с крышки бутылки шампанского, которую я с собой принесла, позавивала эту проволочку туда-сюда, но все молча. Потом на меня глаза подняла и сказала:

– Ты иди домой, пожалуйста. Не надо тебе сейчас тут. Иди. Потом поговорим, когда-нибудь. Очень прошу, уходи!

План разговора мой совсем поломался. Я ведь как хотела? Рассказать ей все, признаться, значит. Дать ей поохать-поахать, порасспрашивать меня что да зачем-как-почему, а потом сказать, обьяснить, то есть, про правду, про диагноз мой и про то, что я напоследок решила очиститься и освободиться.

Я даже начала объясняться, но она сидела и молчала. Так молчала, что и моя речь захлебнулась. И с молчанием этим все как-то сикось-накось дальше пошло. Я расспросов ждала, какого-то диалога. А она только вот это свое «уходи и сказала в ответ, больше ничего. Выгнала ведь меня по сути.
Наверное, надо было как-то иначе про это рассказывать. Как именно – не знаю. Но раз финал не тот – где-то ошибка. Я Ларку давно знаю, она бы поняла, если бы я правильно ей все рассказала. Опять не получилось у меня. К Степану я уже и не пошла. Не туда куда-то все развернулось. Наверняка Ларка с ним поговорит. Вот и пусть без меня разбираются.

Не боец я оказалась ни разу. Вся эта возня со скелетами истощила меня очень быстро.  Казалось, вот закончу наведение порядка и всё, обернусь в простыню и медленно поползу на кладбище.

Получается, что кроме тех скелетов и не было ничего значимого в моей жизни? Как тот анекдот про смысл жизни. Едут два мужика в купе и тут выясняется, что один из мужиков – типа маг или святой, неважно. И у второго, простого мужика, есть шанс: задать один вопрос и получить на него ответ. Вот простой Волшебник отвечает: помнишь, ты в поезде 5 лет назад в командировку в Краснодар ехал? В вагон-ресторан пошел, а там женщина за соседним столиком попросила тебя солью поделиться? Мужик ошарашенно: ну, да, помню, и что? А волшебник ему в ответ: ну, вот и твой смысл. Я сейчас оглядываюсь на свою жизнь и ничего стоящего вспомнить не могу, никаких особых свершений и поступков. Получается, сбор скелетов – вот и весь смысл моей жизни. Неутешительный вывод. Низачем более, выходит, я тут больше не нужна.

И вот он, значит, день седьмой, утро пришло. Я позвонила в областную гистологию, спросила, готовы ли мои анализы. Мне сказали, что, дескать, да, они готовы и я могу приезжать, забрать результаты. Я подавила в себе мелькнувшее желание узнать всё по телефону. Нет, правильнее будет взять в руки бумажку, на которой все четко и ясно написано, без вариантов, а не опять какие-то слова. Тем более, что потом все равно необходимо к онкологу – не со словами, с документами.

Прямо сейчас и поеду за результатами «контрольки», оттягивать – только нервы себе мотать. Так страшно, что даже и не пойму: хочется быстрее поехать и все узнать или наоборот, оттягивать этот момент окончательной истины как можно дольше.
Это хорошо, это удобно получается, что мне надо уехать сейчас из дома. Мишка с Вадиком должны сегодня домой вернуться, Мишке завтра на работу выходить, куда денется, приедет. Может, даже вот-вот и приедут. Лучше, если они сами войдут в квартиру, без меня. По-моему, им так легче и лучше будет. Итак настрадались с этой «скелетной историей», задала я всем жару.

Да и сама я вся сейчас как сжатая пружина. Понимаю, что разговоров всяких по душам все равно не избежать. Но лучше всё потом: я свои бумажки контрольные получу, протрясусь, а они пока без меня домом согреются. Ну, а потом уж нырнем вместе во всю дальнейшую тягомотину – выяснения, объяснения, далее по пунктам.
Ехать за результатами мне пришлось долго. Пробки на окружной, все нервничают, торопятся, лезут и подрезают друг друга – рабочий день, у всех дела.

Вдруг все же там, в контрольном анализе, положительный результат, а? Да нет, вот такие жалкие мысли мне надо сейчас в себе давить обязательно. Это как упал в колодец, и веревка над тобой. Взялся за нее обеими руками, подтянулся и – вот оно, солнышко. А гнилая мокрая веревка возьми да и порвись в руках. Второй раз и больнее, и обиднее будет падать. Все же знаю сама, все понятно – сразу и навсегда понятно было, с самого начала мне все говорили что и как. Даже та, крупноглазая, в архиве, все четко обьяснила: не бывает результат контрольный лучше, только – хуже. Так что езжай аккуратно и не расслабляйся!

Сейчас, оборачиваясь назад, весь тот эпизод с получением результатов контрольного анализа видится мне как кусок кинофильма. В том смысле, я бы наблюдала все это со стороны: себя, свои руки, одежду, трясущийся в руках конверт с результатами. Хотя всё-всё помню отлично. Как вошла я в темный мрачный холл областной гистологической лаборатории, взяла конверт с контрольными результатами, малодушно не открыла его прямо там, у стойки, развернулась и пошла назад, в свою машину.
Страшно было – не описать как. Все-таки была во мне надежда, слаба я духом и помирать не готова! Не хозяйка сама себе, никакого контроля.

В машине я долго придумывала как еще потянуть время: искала свой айкос, потом стики, потом снимала очки, читать в них неудобно, потом – искала место для очков, вся суета чтобы оттянуть вскрытие конверта.

Большой конверт А4 был тщательно заклеен, и я возилась еще несколько минут, чтобы открыть его аккуратно, не порвав «начинки». Руки были опять мокрые от мгновенного пота, меня отчетливо потряхивало. Следы, опять же, жирные на бумажке останутся. Хотя, казалось бы, кому какая разница есть на бумагах следы или нет? Наконец, все сделано и больше уже ничего не придумывается для того, чтобы отсрочить и оттянуть неизбежное. Надо открывать и читать.

Не рак у меня. Опухоль промежуточная. В смысле, пограничная. Не рак. Но – пограничная. Это же, получается, лучше, а не хуже, да? Но и не здорова, вроде как. Но и не больна. В смысле, не рак? Она же, корова эта с крашеными ногтями, сказала, что не бывает результат лучше, только хуже. А тут, получается, лучше. Или не получается? Я же не медик. Что это значит, как это?

Я взяла конверт и пошла обратно, к гистологическим барышням на ресепшене. Попыталась задать этот вопрос про «лучше-хуже», тряся бумажками – старой, с раком, и новой – без рака. Вела я себя (это я все точно вижу и помню, говорю же – как в кино!) как не очень психически здоровый человек: пускала слюну, ручонками трясла хаотически, вскрикивала чаечкой.

Барышни испугались даже немного. Думаю, им показалось, что я пришла к ним ругаться и с претензиями. Они взяли мои бумажки (ловкие такие барышни, из моих трясущихся рук, которыми я махала как ветряная мельница, еще пойди возьми бумажки эти!), вчитались и стали меня успокаивать: что же вы ругаетесь, женщина! Вам радоваться надо: у вас не рак! Да, пограничная опухоль – это тоже, конечно, нехорошо. Но ведь куда лучше рака! Знаете, как редко это бывает! Вы – счастливица, вскочили в последний вагон. Вам праздновать надо, а вы ругаетесь!
А я не ругалась вовсе. Я просто вышла из берегов. Один раз, в детстве, я видела, как знакомый мне мальчик решил сьехать с горки на велосипеде, не удержался и упал. А горка же. И вот я смотрела, как катится он кубарем, как скачет по кочкам, переворачиваясь, велосипед, от него отлетают колеса, какие-то запчасти, почему-то тряпки какие-то в разные стороны летят, и мне под ноги падает его панамка. Весь мальчик и велосипед пролетели-пронеслись мимо меня, а панамка – вот она, у меня под ногами.

Так и я тогда, как тот мальчик: кубарем, по кочкам, и только панамка, в смысле, бумажка с заключением – вот она, вполне себе окончательная. А остальное – в тряпки разлетелось, колеса в разные стороны.

Я извинилась перед барышнями, забрала у них свои бумаги и вернулась снова в свою машину. Мне не сиделось на месте. Била крупная дрожь, окружающее не слишком отчетливо виделось даже сквозь очки. Я вылезла, пошла в близлежащую рощу и походила там, поорала-поплакала немножко – точно, для таких как я эта роща, как я и подозревала. Стало легче. Надо, наверное, мужу позвонить, и маме – обрадовать их.

Стоп. Муж, мама, подруга – я их всех обидела, сильно обидела.  И сейчас я им такая позвоню и скажу: отринем обиды, близкие мои! Радость пришла к нам в дом, о, чудо! Воспрянем же вместе со мной, что у меня не рак. Ух ты. Скелеты уже выпущены, ходят-бродят среди нас, жизнь свою строят, вы горюете, на меня злитесь. Но у меня новая жизнь, почитай, начинается. Она важнее скелетов! Важнее кому? Мне? А им – им она важнее или нет? А вдруг – нет? Не знаю. Не уверена.

Что же получается: мне в этой жизни теперь места нету с моими прекрасными новостями? Получается, я просто так мимоходом им всем жизнь испортила? «Сначала похороните меня в чистом» хотела. А потом вон, оказывается, что. Вот это я попала.

Что же делать? Позвонить, повиниться? А что сказать-то? Это же правда, все, что я им рассказала. И они все понимают, что правда. Сказать «извините, что я вам правду сказала, но у меня тут нечаянная радость, возьмите меня обратно и порадуйтесь вместе со мной моему не-раку»? Бред же. А как тогда дальше жить? Как, с кем? И вообще, начнем сначала: делать-то прямо сейчас что?

Может, уехать куда-нибудь? Ага, прямщас. И возраст «чай, не шашнадцать». И что я в том «куда-нибудь» делать буду? 

Как там доктор сказала? «Не нервничать, высыпаться, больше гулять, позитивные эмоции, то, что называется здоровый образ жизни!». А я тут, получается, такой образ жизни себе организовала, насчет позитивных эмоций и нервов – мамадарахая.
Так, что делать, что делать.

Единственная, похоже, возможность – если им жалко меня станет. А жалко меня может быть за что? Кого мы жалеем обычно? Сирых, убогих, бедных и больных. Больных! А ведь я для них пока еще больная! Пока я не позвонила и не сообщила, что болезнь отменяется. Пока ты больная, страдаешь – тебя не трогают и жалеют. Слава богу, все хорошие люди вокруг, и родные, и подруга.

Вообще, криво все получается. Ведь радость-то какая – я буду жить! Топор надо мною отвязали и унесли. Нет, смертный приговор отменили, так точнее! И небо другое, и птицы по-другому поют. И запахи другие. Вообще – другое все. А тут такие обстоятельства я сама себе организовала…

Значит, что? Значит, я пока больная и ею остаюсь, это самая надежная моя страховка. Пока вся буря не уляжется. То есть, новое гистологическое заключение никому не показываем, прячем подальше. Живем раковой больной, которой помирать скоро, и на которую обижаться – грех. Без излишеств только болливудских: не пережимаем с эмоциями. Вот это и будет мое спасение! Потом постепенно просим прощения, каемся, миримся, ссылаемся на глубокую психическую травму в связи с диагнозом и просимся обратно. Любой ураган когда-нибудь, да кончается. И обиды тоже. Других вариантов не вижу.

Постепенно все меня простят, жизнь вернется в свою колею, а там и я, например, тихо выздоровлю от своего как бы-рака. Ну, или там долгая ремиссия, не знаю пока как лучше. Рак ведь дело такое, заковыристое. Мало ли как у меня пошло. Может, сначала все было очень плохо, а потом стало чуть лучше. Медицина творит чудеса, это всем известно.

Ведь мне сейчас на самом деле поддержка нужна, я без нее пропаду. Как там было сказано? Положительные эмоции и никаких стрессов. Господи, радость, конечно, что все так повернулось, но что же меня понесло-то так, зачем спешила с откровениями? Сама прошлась по своей жизни «огнем и мечом», а теперь, оказывается, что нужен позитив и не нервничать. А то, неровен час, сама себе онкологию какую настрадаю.
Надо приучить себя смотреть только в положительную сторону. В конце концов, то, что скорая смерть отменяется – это огромная радость. Это счастье и будем считать, что Господь смилостивился надо мной, несмотря на все мои прегрешения. Хотя чего это я про бога, сроду верующей не была. Но в моей истории в кого угодно поверишь, конечно…

И если для моего выживания нужно врать – значит, буду врать и нечего тут переборчивость и принципиальность свою демонстрировать, когда речь о жизни и смерти идет. Ну, может, не о смерти прямо самой – она все-таки отменяется. Но вопрос выживания стоит остро – это я могу констатировать наверняка. Ничего, теперь-то, когда смертный приговор мне отменили, я уж как-нибудь выкручусь, не могут же они все меня не простить, не понять, не принять назад?!
Я завела машину, пора было уезжать. Мальчишки мои приедут, а в холодильнике мышь повесилась. И вообще, разберемся как-нибудь.