Вечность не для двоих

#вариация
+18
Совместно с Edd Collet
(микс мотивов ; "Собор Парижской Богоматери" Гюго и... "Сумерек" Майер)

ЧАСТЬ I: КОЛОКОЛЬНЯ И СТРАСТЬ

Брат Ансельм был уродлив.
Не просто уродлив — он был эстетически оскорбителен для любого, кто имел несчастье лицезреть его физиономию. Кожа его, несмотря на юные годы, напоминала старый пергамент, изъеденный молью, покрытый багровыми пятнами и шелушащимися коростами. Нос — с неестественно заострённым кончиком — придавал ему сходство с нетопырём. Уши торчали, как два капустных листа, а редкие, неестественно седые для его молодости, волосы клочьями свисали с черепа, словно паутина в заброшенном сарае.
Но глаза... Глаза у брата Ансельма были такие же молодые, как и положено, и они были прекрасны. Тёмные, глубокие, с длинными ресницами — они светились такой тоской и таким голодом отклика на свои чувства, что любая женщина, заглянув в них, почувствовала бы одновременно и жалость, и смутное беспокойство. И даже околдованность ими.
Порфирия. Так называли его недуг образованные лекари. Его организм с рождения не переносил солнечного света — стоило лучам коснуться его кожи, как она покрывалась волдырями и начинала кровоточить. Ночью же он чувствовал себя почти живым. Почти.
Брат Ансельм жил в келье при соборе Святой Марии Магдалины в небольшом городке на границе Франции и Испании. Днём он прятался за тяжёлыми шторами, переписывал манускрипты и молился. Ночью — выходил на колокольню и смотрел на площадь.
Именно там, в августе 1347 года, он впервые увидел Её.
Цыганский табор остановился на окраине города три дня назад. Горожане ворчали, но терпели — цыгане платили за постой, торговали лошадьми и предлагали услуги, о которых благочестивые христиане предпочитали не говорить вслух.
Она, молоденькая дочь табора, очаровательная и опасная этим, как их костер и дождь из магических карт, танцевала на площади в лучах восходящей луны.
Брат Ансельм, стоя на колокольне, вцепился в каменный парапет так, что костяшки пальцев побелели. Она двигалась, как вода в ручье — плавно, свободно, без единого лишнего движения. Её длинные чёрные волосы взметались в воздухе, словно живые змеи. Красная юбка с золотой вышивкой развевалась вокруг стройных ног. Браслеты на запястьях и щиколотках звенели в такт бубну, в который бил старик у костра.
Она была красива без единого изъяна. Таинственная, ещё более завораживающая прелестью своей невинной загадочности.
Брат Ансельм смотрел на неё с тех пор каждую ночь. И каждый день, как только имел возможность. Смотрел, как она танцует, как смеётся с соплеменниками, как ест, как расчёсывает волосы перед сном. Он знал, в каком фургоне она спит, знал, что она просыпается с первыми лучами солнца, знал, что она любит сладкие яблоки и терпеть не может лук.
Он знал о ней всё — и не знал ничего.
Потому что она никогда не говорила с ним, даже не знала о его существовании, не смотрела в сторону колокольни. Никогда не замечала тёмную фигуру, застывшую за парапетом. Никогда не слышала, как он шептал её имя — Мария, Мария, Мария, — словно молитву, словно проклятие.
Он не мог к ней выйти. Не мог показаться. Что он ей скажет? «Здравствуй, я то чудовище, которое ты, вероятно, видела в кошмарах»? Что предложит? Свою любовь лишь, ту, отчаянную, сотканную из одних воспоминаний о ней да грёз о её поцелуе?
Но однажды он не выдержал.
Было позднее утро — время, когда брат Ансельм обычно прятался в келье, завесив окна тряпками и молясь о скорейшем наступлении темноты. Но в тот день он вышел. Закутался в плащ с капюшоном, надвинул его на самый нос, натянул перчатки, чтобы скрыть узловатые пальцы с обломанными ногтями.
Она стояла у колодца, набирала воду. Одна. Солнце играло в её волосах, и она щурилась от удовольствия, подставляя лицо тёплым лучам.
Брат Ансельм подошёл к ней, шаркая ногами по булыжникам.
— Милостыня, — прохрипел он, протягивая монету. — Возьмите, добрая госпожа...
Она обернулась.
И закричала.
Не потому, что увидела его лицо — капюшон надёжно скрывал уродство. Нет, её испугал его голос — скрипучий, словно несмазанная дверь, его фигура — сгорбленная, странная, его протянутая рука в чёрной перчатке — слишком длинная, слишком тонкая.
Мария отшатнулась. Её нога поскользнулась на мокром камне у колодца. Она взмахнула руками, пытаясь удержаться за воздух, но гравитация была безжалостна.
Она упала.
Голова ударилась о каменный край колодца с глухим, тошнотворным звуком. Кровь — яркая, красная, живая — заструилась по светлым камням.
Брат Ансельм стоял, парализованный ужасом. Он хотел броситься к ней, поднять её, проверить, дышит ли она, но тело не слушалось. Он мог только смотреть, как жизнь уходит из неё — из той, которую он любил больше Бога, больше света, больше собственной проклятой жизни.
Он убил её.
Своей любовью. Своим уродством. Своим существованием.
Он отнёс её тело в табор.
Шёл через город на глазах у изумлённых, шарахавшившихся в стороны, горожан, неся на руках мёртвую девушку, и слёзы — настоящие слёзы — текли по его изъеденному болезнью лицу, оставляя влажные дорожки на багровых пятнах.
Цыгане окружили его молча. Мужчины сжимали ножи, женщины плакали, дети прятались за юбками матерей. Брат Ансельм опустился на колени и положил тело Марии на землю.
— Простите меня, — прошептал он. — Я не хотел... я не желал... простите...
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина.
Потом вперёд вышла старуха. Сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, словно карта древних дорог, с глазами — жёлтыми, как у старой совы. Она посмотрела на брата Ансельма, потом на тело внучки, потом снова на брата Ансельма.
И улыбнулась.
— Спасибо, — сказала она.
Брат Ансельм вздрогнул.
— Что?.. Я... я убил её...
— Ты принёс её домой, — старуха пожала плечами. — Это больше, чем сделали бы другие. Они бросили бы её в канаву и бежали б. А ты... — она прищурилась, вглядываясь в его лицо. — Ты любил её.
Это был не вопрос.
Брат Ансельм молчал.
— Я вижу, — старуха кивнула. — Вижу твою страсть. Она горит в тебе, как свеча в гробу. Ярко. И безнадёжно. — Она наклонилась к нему, и её дыхание — пахнущее травами и чем-то древним, потусторонним — коснулось его лица. — Ты хочешь снова её увидеть?
— Больше всего на свете, — прошептал он.
— Тогда так и будет, — старуха выпрямилась. — Я дарую тебе встречу. Но помни: то, что я делаю, — не благословение. Это... — она усмехнулась, обнажив гнилые зубы, — это урок.

ЧАСТЬ II: ПРОБУЖДЕНИЕ

Брат Ансельм умер через три дня.
Сердце просто остановилось — не выдержало горя. Он лежал в своей келье, глядя в потолок, и думал о Марии. О её волосах. О её глазах. О том, как она улыбалась, когда думала, что никто не видит.
А потом — темнота.
А потом — свет.
Не солнечный — он бы испепелил его. Нет, это был другой свет. Холодный, зеленоватый, словно от гнилушек в болоте. Брат Ансельм открыл глаза и обнаружил, что лежит на том же месте, где умер, — на полу кельи, в луже собственных выделений.
Он попытался встать. Тело слушалось плохо — словно суставы заржавели, словно мышцы превратились в мокрую тряпку. Он посмотрел на свои руки — те же длинные пальцы, те же обломанные ногти, но кожа... кожа стала серой, как у утопленника, и кое-где начала отслаиваться, и местами так сильно, что обнажала желтоватые волокна мышц.
Он был мёртв.
Но двигался.
Мария проснулась от холода.
Она помнила колодец. Помнила падение. Помнила удар. А потом — ничего. А потом — вот это: она стояла посреди табора, полупрозрачная, словно дымка над костром, и смотрела на собственное тело, лежащее на земле.
Старуха — бабушка, та самая, что говорила с монахом, — сидела рядом с её телом и что-то шептала. Слова были странные, гортанные, похожие на звук, который издаёт ветер в печной трубе.
— Что... — Мария посмотрела на свои руки. Сквозь них просвечивали звёзды. — Что происходит?
— Ты умерла, — сказала старуха, не поднимая головы. — И вернулась. Как я и обещала.
— Кому обещала?
— Тому, кто тебя убил. Тому, кто тебя любил. Тому, кто теперь будет с тобой до конца времён. Иди к нему, он ждёт.
Мария открыла рот — и закричала.
Они встретились на кладбище.
Брат Ансельм, шатаясь, брёл между могилами, пытаясь понять, что с ним произошло. Он чувствовал голод — странный, неестественный, не в животе, а в костях, в зубах, в самом своём существе. Он хотел... чего? Мяса? Крови? Он не знал.
А потом он увидел Её.
Мария стояла у надгробия, полупрозрачная, светящаяся призрачным светом. Её волосы всё ещё развевались, хотя ветра не было. Её глаза — чёрные, как бездна — смотрели прямо на него.
— Ты, — прошипела она.
Брат Ансельм замер.
— Ты! — Она бросилась к нему, но её руки прошли сквозь его тело, не причинив вреда. — Ты убил меня! Ты, чудовище, урод, монстр! Ты подошёл ко мне со своей мерзкой рукой, со своим мерзким голосом — и я умерла! Из-за тебя! Из-за тебя!
— Я не хотел... — начал он.
— Не хотел?! — Она закружилась вокруг него, словно вихрь. — Ты преследовал меня! Я чувствовала твой взгляд! Каждую ночь, каждую секунду — ты смотрел на меня из своей башни, как хищник на добычу! И ты думал, что я не замечу? Что я не почувствую?
Брат Ансельм опустил голову.
— Я люблю тебя, — сказал он тихо.
— Что?!
— Я люблю тебя. Любил с первого взгляда. Любил так, что не мог дышать. Любил так, что... — он посмотрел на свои серые руки. — ...что умер, когда ты умерла.
Мария замолчала. Её призрачное тело задрожало.
— Это... это не оправдание, — сказала она наконец, но голос её уже не был таким злым. — Ты не имел права. Ты не имел права любить меня. Ты меня не знал.
— Я знал, — брат Ансельм покачал головой. — Я знал, что ты любишь сладкие яблоки. Я знал, что ты встаёшь с рассветом. Я знал, что ты ненавидишь лук и обожаешь песни о дальних странах. Я знал, как ты смеёшься — тихо, словно боишься, что кто-то услышит. Я знал, как ты плачешь — украдкой, когда думаешь, что никто не видит. Я знал тебя, Мария. Знал лучше, чем ты сама себя знаешь.
Она смотрела на него. Долго.
— Ты сумасшедший, — сказала она.
— Возможно.
— Ты больной.
— Безусловно.
— Ты... — она запнулась. — Ты... красиво говоришь.
Брат Ансельм улыбнулся — впервые за много лет. Улыбка вышла жуткой — губы растянулись, обнажив почерневшие дёсны и желтоватые зубы, — но в ней было что-то... настоящее.
— Я старался, — сказал он.
Попытка разойтись провалилась в первый же день.
Брат Ансельм попытался уйти на восток. Мария — на запад. Они разошлись на сотню шагов, а потом... потом что-то дёрнуло. Словно невидимая верёвка, привязанная к их рёбрам, натянулась.
Они замерли.
Потом их потащило друг к другу. Неумолимо, как течение реки тащит щепку.
Через минуту они стояли лицом к лицу — точнее, лицом к призрачному лицу — и тяжело дышали (хотя ни одному из них дыхание не требовалось).
— Что это было? — спросила Мария.
— Полагаю, — брат Ансельм задумчиво потёр подбородок (кожа на подбородке отслоилась и осталась у него в руке; он смущённо приклеил её обратно), — это проклятие. Твоя бабушка... она сказала, что дарует нам встречу. Возможно, она имела в виду нечто большее, чем просто... встречу.
— Ты хочешь сказать, — Мария заскрежетала зубами (призрачными, но всё равно впечатляюще), — что мы теперь привязаны друг к другу? Навсегда?
— Похоже на то.
— НАВСЕГДА?!
— Ну, теоретически — пока одно из нас не... — он замялся. — ...не перестанет существовать.
— А когда это произойдёт?!
— Понятия не имею. Я впервые мёртв.
Мария застонала — звук вышел потусторонним, жутким, словно ветер в заброшенном склепе.
— Я ненавижу тебя, — сказала она.
— Понимаю.
— Я тебя просто... ненавижу.
— Это разумно.
— И не смей улыбаться своей... своей жуткой улыбкой!
Брат Ансельм перестал улыбаться. Отвалившаяся было кожа на подбородке снова отклеилась и упала на землю с тихим шлепком.
Мария посмотрела на неё. Потом на него. Потом снова на неё.
— Это будет долгая вечность, — сказала она.
— Боюсь, что так.

ЧАСТЬ III: ВЕКА
1350 год

Они поселились в заброшенной часовне на краю леса. Брат Ансельм (теперь просто Ансельм — какой из него монах?) сидел в углу и пытался читать Библию, но пальцы плохо слушались, а страницы рвались от малейшего прикосновения. Мария парила под потолком и считала трещины в штукатурке.
— Сорок семь, — объявила она. — Сорок восемь. Сорок девять...
— Я думал, призраки могут проходить сквозь стены, — сказал Ансельм, не поднимая головы.
— Могут. Но тогда я не смогу тебя видеть, а я должна, выходит, за тобой присматривать.
— Зачем?
— Потому, что, сам сказал - магия и... ты — ходячий труп, который разваливается на части. Кто-то должен следить, чтобы ты не потерял голову. В буквальном смысле.
Ансельм вздохнул. Вздох вышел хриплым, словно из мехов, набитых песком.
— Я не разваливаюсь.
— У тебя ухо на плече.
Он потрогал голову. Ухо действительно лежало на плече — аккуратное, серое, с прядью седых волос.
— Чёрт, — сказала она.
— Не поминай Нечистого всуе... А впрочем... Ты — призрак цыганки, который живёт в заброшенной часовне с зомби. Я думаю, даже Нечистый давно махнул на нас рукой.
Мария фыркнула. Это был первый раз, когда она издала звук, похожий на смех. Ансельм посмотрел на неё с удивлением.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто... у тебя красивый смех.
— Замолчи.
— Молчу.

1423 год

Они постепенно невольно научились сосуществовать.
Мария как-то обнаружила, что может двигаться сквозь стены, но не может отойти от Ансельма дальше чем на 88 шагов. Ансельм обнаружил, что может жить без еды, но его тело продолжает гнить — медленно, но верно. Каждое утро он просыпался с новым куском отвалившейся кожи, с новым выпавшим зубом, с новым суставом, который перестал сгибаться.
— Ты становишься всё более... компактным, — заметила Мария однажды.
Он посмотрел на свои руки. Пальцев осталось 8, от обеих рук и обеих ног.
— Это не смешно.
— А по-моему, очень даже. Скоро ты превратишься в скелет. Будет забавно.
— Забавно?
— Ну, в сравнении с остальным. — Она пожала плечами (призрачными плечами, которые просвечивали сквозь плащ). — Мы живём в смерти, Ансельм. Мы привязаны друг к другу, как два каторжника одной цепью. Ты гниёшь, я существую в виде полупрозрачной дымки. Единственное, что нам остаётся, — это находить это забавным.
Ансельм задумался.
— Ты права, — сказал он наконец. — Это единственное, что нам остаётся.
— Вот видишь. — Мария улыбнулась — впервые за семьдесят лет. — Ты начинаешь понимать.

1568 год

А порой они ссорились из-за ерунды.
Ансельм однажды нашёл в лесу мёртвую ворону и принёс её в часовню — он хотел попробовать, сможет ли он есть. Мария заявила, что это отвратительно. Ансельм сказал, что она просто завидует, потому что не может есть вообще. Мария сказала, что она не завидует, а испытывает эстетическое отвращение. Ансельм сказал, что эстетическое отвращение — это роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть тело.
Мария замолчала.
Потом сказала:
— Ты прав. Прости.
Ансельм посмотрел на ворону. Потом на неё.
— Я тоже прошу прощения, — сказал он. — Это было... глупо.
— Очень глупо.
— Ужасно глупо.
— Просто отвратительно.
Они посмотрели друг на друга. Ансельм улыбнулся — теперь у него не было половины зубов, и улыбка выходила ещё более жуткой, чем раньше. Мария засмеялась — призрачным, звенящим смехом, от которого дрожали стены.
— Ты ужасен, — сказала она.
— Ты тоже, красавица.
— Я — призрак. Я должна быть ужасной.
— Логично.

1789 год

Случалось им и заставать всякое, в бесконечной череде Истории, словно проходившей сквозь и, в то же время, мимо них. Такое, скажем, как... Революция во Франции.
Ансельм и Мария прятались в подвале разрушенного монастыря. Снаружи кричали люди, горели костры, пахло кровью и страхом.
— Знаешь, — сказала Мария, паря у потолка, — я думаю, в этом есть что-то... символичное.
— Что? — Ансельм пытался собрать свои кости в правильном порядке. Левая рука не хотела вставляться в плечевой сустав.
— Мы. То, что мы есть, уже столько, что видим это. Монах, который стал монстром. Цыганка, которая стала призраком. Это... — она подыскивала слово. — Это карма.
— Карма?
— Ну, или рок. Или проклятие. Что-то такое.
— Ты думаешь, мы заслужили это?
— Я думаю, — Мария опустилась на пол и села рядом с ним (призрачные юбки прошли сквозь камень, но она сделала вид, что всё в порядке), — что мы заслужили друг друга.
Ансельм перестал возиться с рукой.
— Это... — он сглотнул (горло скрипнуло, как несмазанная петля). — Это самый романтичный комплимент, который я получал за... сколько? Четыреста лет?
— Четыреста сорок два.
— Четыреста сорок два года. О, Господи .
— Не поминай...
— Я знаю, я знаю.
Они сидели в тишине. Снаружи доносились крики: «Свобода! Равенство! Братство!»
— Думаешь, у них получится? — спросила Мария.
— Что?
— Свобода. Равенство. Братство.
Ансельм посмотрел на свою руку — серую, гниющую, с тремя пальцами. Потом на Марию — полупрозрачную, светящуюся, прекрасную.
— Не знаю, — сказал он. — Но я думаю, что свобода — это не то, что можно получить. Это то, что можно только... отпустить.
— Философ.
— Мертвец. Мёртвые любят философствовать. Надо ж как-то убить вечность :)

1854 год

Хоть они и не признавались друг другу в этом, они... Они научились даже развлекаться вместе.
Мария одной ночью обнаружила, что может вселяться в людей — ненадолго, на несколько минут. Она использовала эту способность, чтобы пугать прихожан у священников, целовать чужих мужей спящих женщин и воровать сладости с прилавков.
Ансельм обнаружил, что его тело, несмотря на гниение, всё ещё может двигаться. Он использовал это, чтобы гулять по ночам, пугать собак и смотреть на звёзды.
Однажды ночью они сидели на крыше собора (Мария парила, Ансельм сидел, свесив ноги — одна нога отвалилась и упала на мостовую с тихим стуком).
— Помнишь, — сказала Мария, — как ты смотрел на меня с колокольни в первый раз?
— Помню.
— Что ты чувствовал?
Ансельм задумался.
— Голод, — сказал он наконец. — Не тот голод, что сейчас — это просто... пустота. Нет, тогда это был голод по взаимности восторга и окрыленности, по касанию к красивой девушке, жизни. По теплу. По... — он посмотрел на неё. — То есть... По тебе.
Мария молчала.
— А сейчас? — спросила она.
— Сейчас... — Ансельм улыбнулся (теперь у него совсем не было зубов, и улыбка была просто_ мило и чуть потешно даже_ жуткой). — Возможно, все ещё то же самое, иногда :) Сейчас я просто рад, что ты рядом. Даже, если ты невыносима.
— Я невыносима?
— Наверное, иногда, как и я))) Ты паришь над моей головой и комментируешь моё гниение. Это невыносимо. Но это - прекрасно.
— Это забота?
— Это садизм? Если - "да" - Самый интересный на моих веках.
— Это...
Они замолчали. Слово повисло в воздухе, как призрак — почти осязаемое, но неуловимое.
— Я не говорил... — начал Ансельм.
— Я знаю.
— Я имею в виду...
— Я знаю, что ты имеешь в виду.
— Мария...
— Не надо. — Она покачала головой. — Не надо говорить это. Не сейчас. Может быть... может быть, никогда. — Она посмотрела на него, и в её глазах (призрачных, светящихся, прекрасных) было что-то, от чего у Ансельма защемило в груди (точнее, в том месте, где раньше было сердце). — Мы уже связаны. Мы уже вместе. Слова... слова ничего не изменят.
Ансельм кивнул.
— Хорошо, — сказал он.
— Хорошо, — сказала она.
И они продолжили смотреть на звёзды.

1923 год

У Ансельма вдруг отвалилась голова.
Это произошло внезапно — он просто чихнул (хотя не должен был), и голова слетела с шеи, покатилась по полу и остановилась у ног Марии.
Мария посмотрела на голову. Потом на тело. Потом снова на голову.
— Ой, — сказала она.
Тело Ансельма стояло, покачиваясь, и пыталось найти голову руками. Руки (их осталось две, и обе плохо слушались) шарили по воздуху.
— Помоги мне, — прохрипела голова. — Я ничего не вижу.
Мария подняла голову. Она была тяжёлой — мёртвая плоть, обтянутая серой кожей, с пустыми глазницами (глаза давно вытекли) и оскаленными челюстями с удлиненными заостренными зубами мудрости (последними, умудрившимися ещё не выпасть в недрах рта).
— Ты... — Мария замялась. — Ты выглядишь... эстетично.
— Заткнись и приделай меня обратно, хорошенькая дура.
Она попыталась. Но голова не держалась — шейные позвонки сгнили, мышцы превратились в труху. Голова падала снова и снова, с глухим стуком ударяясь о каменный пол.
— Чёрт, — сказал Ансельм (голова). — Чёрт, чёрт, чёрт.
— Не поминай...
— Я Знаю. Помолчи!
Мария села рядом (призрачная фигура снова прошла сквозь камень, но теперь ей было всё равно). Она смотрела на голову Ансельма — на его лицо, изъеденное гниением, на его глаза, которых не было, но которые всё ещё смотрели на неё, невидимо, она чувствовала это.
— Что теперь? — спросила она.
— Не знаю. — Голова попыталась улыбнуться, но челюсть отвалилась. — Кажется, это конец.
— Конец чего?
— Меня. Моего... существования. — Голова вздохнула (странный звук — воздух выходил через дыру в щеке). — Я думал, что буду жить вечно. Глупо, да?
Мария молчала.
— Мария?
— Я пока все еще здесь.
— Я хотел сказать... — Голова запнулась. — Я хотел сказать, что... что я люблю тебя. Я знаю, ты не хочешь это слышать. Я знаю, это ничего не меняет. Но я хочу, чтобы ты знала. Я все ещё люблю тебя. Все эти годы — пятьсот, шестьсот, сколько их было? — я любил тебя. Каждую секунду. Каждое мгновение. Даже когда ты бесила меня. Даже когда ты парила над головой и комментировала моё гниение. Даже когда...
— Замолчи.
— ...даже когда ты сказала, что ненавидишь меня. Я любил тебя. И буду любить. Даже сейчас. Даже когда... — он посмотрел вниз, на своё тело, которое уже начинало рассыпаться в прах. — Даже когда меня не будет.
Мария смотрела на него.
Потом — медленно, осторожно — она протянула руку. Её призрачные пальцы коснулись его щеки. Он ничего не почувствовал — призрак не может коснуться мёртвой плоти, — но это было... что-то. Что-то важное.
— Я... знаю это, — сказала она тихо. — Я знаю, Ансельм. Я всегда знала.
— И...?
— И... — она улыбнулась. Впервые за шестьсот лет её улыбка была... тёплой. Не насмешливой, не злой, не усталой. Просто тёплой. — И я тоже. Наверное. Где-то там. Глубоко внутри.
— «Наверное»?
— Не дави на меня. Я призрак. У меня нет сердца. — Она замялась. — Метафорически.
— Метафорически?
— Метафорически я тебя... люблю. Наверное. Немного. Совсем чуть-чуть.
Голова Ансельма засмеялась — хрипло, булькающе, но всё-таки засмеялась.
— Это... это лучшее, что я слышал за шестьсот лет.
— Не обольщайся.
— Я и не обольщаюсь.
— Хорошо.
— Хорошо.
Тело Ансельма рассыпалось. Кости упали на пол, кожа обратилась в пыль, череп (тот, что был головой) покатился по полу и остановился у стены.
Мария смотрела на него.
А потом — впервые за шестьсот лет — она заплакала. Призрачными, светящимися слезами, которые исчезали, не долетев до пола.

ЧАСТЬ IV: СВОБОДА

Она почувствовала это сразу.
Верёвка, которая держала её рядом с Ансельмом, натянулась в последний раз — и лопнула. Где-то, как в, этой странной, страшной, грустной, их, сказке, ее незримые крылья, расправившиеся, вспорхнули роем почти призрачных белых бабочек в луну. Мария покачнулась, словно от удара. Мир вокруг стал... другим. Больше не было невидимой стены в 88 шагах. Она могла идти куда угодно. Куда угодно.
Она была свободна.
Мария подлетела к окну. На улице был день — солнечный, яркий, живой. Люди ходили по тротуарам, ездили машины, лаяли собаки. Мир продолжал существовать, словно ничего не случилось.
Словно не умер человек, который любил её более, чем шестьсот лет.
Она обернулась. Кости Ансельма лежали на полу — аккуратной кучкой, словно кто-то собрал их в спешке и забыл. Череп смотрел на неё пустыми глазницами.
— Ну вот, — сказала Мария. — Ты своего добился. Ты умер. Окончательно.
Череп молчал.
— И что мне теперь делать? — Она парила над костями, чувствуя себя... странно. Пусто. Словно часть её тоже рассыпалась в прах. — Я свободна. Я могу идти куда хочу. Я могу... — она замолчала.
Что она могла?
За шестьсот лет она забыла, как это — быть одной. Забыла, как это — не чувствовать рядом его присутствие. Забыла, как это — не слышать его хриплый голос, не видеть его гниющее тело, не ощущать его... его.
— Я все ещё ненавижу тебя, ни смотря ни на что  — сказала она черепу. — Ты знаешь это? Я ненавижу тебя за то, что ты меня бросил. За то, что ты умер. За то, что ты оставил меня одну.
Череп молчал.
— Но я... — Мария запнулась. — Но я... наверное... тоже тебя люблю. Немного. Совсем чуть-чуть. — Она посмотрела на кости. — Ладно. Больше чем чуть-чуть. Намного больше. Я все ещё, вместе с этим,  люблю тебя, Ансельм. Я тоже люблю тебя, странный дурачок. Я люблю тебя, и я не знаю, что мне теперь делать без тебя.
Она опустилась на пол. Призрачные колени прошли сквозь камень, но она не обратила внимания. Она сидела рядом с костями и смотрела на них.
— Помнишь, — сказала она тихо, — как ты пришёл ко мне с той монетой? Как ты протянул руку в перчатке? Как сказал «милостыня, добрая госпожа»?
Череп молчал.
— Я тогда испугалась. Не тебя — твоего голоса. Он был такой... странный. Словно из могилы. — Она усмехнулась. — Иронично, да? Я испугалась голоса из могилы, а потом сама стала призраком.
Она помолчала.
— А потом ты принёс меня в табор. Я помню это — как сквозь сон. Ты держал меня на руках, и плакал, и просил прощения. Бабушка сказала, что ты любил меня. Я не поверила. Как можно любить кого-то, кого не знаешь?
Череп молчал.
— Но ты знал меня. Ты знал меня лучше, чем кто-либо. Ты знал, что я люблю сладкие яблоки. Ты знал, что я встаю с рассветом. Ты знал... — она сглотнула (призрачная слюна исчезла, не долетев до пола). — Ты знал меня. И ты любил меня. Несмотря на то, что я... что я была такой... такой...
Она замолчала.
— Такой, какой я была, — закончила она наконец. — Ты любил меня такой, какой я была. А я... я даже не сказала тебе спасибо.
Она посмотрела на череп.
— Спасибо, Ансельм. За то, что ты меня любил. За то, что ты был рядом. За то, что ты... — она улыбнулась сквозь слёзы. — За то, что ты был таким уродливым, жутким, невыносимым зомби. Таким прекрасным.
Череп молчал.
— Но я всё равно тебя ненавижу, — добавила она. — За то, что ты умер. За то, что оставил меня. За то, что... за то, что я теперь не знаю, как жить дальше.
Она сидела рядом с костями всю ночь. А когда взошло солнце — призрачное солнце, которое не могло ей повредить, — она встала.
Она поцеловала череп.
— Ладно, — сказала она. — Ладно. Ты умер. Я свободна. Я могу идти. — Она посмотрела на череп. — Но я не пойду. Я останусь здесь. С тобой. Пока... пока не знаю. Пока что-нибудь не изменится. Пока я не найду способ... — она замялась. — Не знаю. Способ вернуть тебя. Или способ умереть окончательно. Или... что-нибудь.
Череп молчал.
— Я люблю тебя, — сказала Мария, немного погодя опять, не в силах молчать даже долго без него словно. — Наверное. Немного. Совсем чуть-чуть. — Она помолчала. — Ладно. Я люблю тебя. Сильно. Очень сильно. Так сильно, что это отвратительно. Так сильно, что я готова сидеть здесь с твоими костями до конца времён. Так сильно...
Она замолчала.
Потом засмеялась — призрачным, звенящим смехом, от которого задрожали стены.
— Ты бы сказал, что это романтично, — сказала она. — Ты бы сказал, что это самый романтичный комплимент, который ты слышал за шестьсот лет. Ты бы... ты бы...
Она снова заплакала.
А потом — когда слёзы высохли (призрачные слёзы высыхают быстро) — она села рядом с костями и начала ждать.
Она не знала, чего именно. Может быть, конца времён. Может быть, нового проклятия. Может быть, чуда.
Она просто ждала.
Потому что это было единственное, что ей оставалось.

ЭПИЛОГ: ВЕЧНОСТЬ

Наши дни
В заброшенной часовне на краю леса (теперь — в национальном парке, куда водят экскурсии) иногда видят странные вещи.
Туристы рассказывают о полупрозрачной фигуре женщины в красной юбке, которая парит над полом и что-то шепчет. О серых костях в углу, которые иногда двигаются — сами по себе, без всякой причины. О голосе — хриплом, словно из могилы, — который иногда слышен в тишине: «Мария... Мария... ты здесь?»
А ещё — о том, как призрак женщины иногда улыбается. Грустно, но тепло. И отвечает:
— Здесь, дурачок, рядом. Где мне ещё быть?
И тогда — если очень внимательно прислушаться — можно услышать смех. Два смеха: один — призрачный, звенящий; другой — хриплый, булькающий.
Смех двух существ, которые любят друг друга.
Несмотря ни на что.
Несмотря на смерть. Несмотря на гниение. Несмотря на века.
Несмотря на всё.

P.S. Где-то под землей старуха-цыганка смотрит на это через хрустальный шар и ухмыляется.
— Я же говорила, — бормочет она. — Урок. Для обоих. И они его усвоили.
Она откидывается в кресле и делает глоток чего-то горячего, пахнущего травами и древностью.
— Может, слишком жестоко? — спрашивает она саму себя. — Может, слишком долго?
Она пожимает плечами.
— Зато эффективно.
И возвращается к своему вязанию — шарфу из призрачной пряжи, который никогда не будет закончен.
Как и их история.