Шурик, это Россия или опять про Собачий поселок

Шухрат, которого я называл по-русски просто Шурик, был маленький узбек с немного кривоватыми ногами и наивным восточным лицом, он разительно отличался от тех гостей из Узбекистана, которые квартировали у меня, когда привезли громадную фуру с луком.
 Те были прожженные торгаши, не упускающие своей выгоды, а Шухрат был вежлив, тих и скромно улыбался при разговоре.
 Он как-то незаметно прибился ко мне, я случайно встретил его на улице, когда возвращался в легком подпитии в свой старый дом после очередной пирушки с дружками-приятелями.
 Мы разговорились, он сказал, что идет из вытрезвителя, куда его случайно забрали, хотя он был только немного пьян. Я пожалел его и пригласил переночевать в моем старом доме и продолжить беседу, он согласился и рассказал, что учился в нашем политехе, но никак не может закончить его, постоянно прерывая обучение и беря академические отпуска и уезжая домой, так длится уже пятнадцать лет, за это время он успел послужить даже в армии на космодроме Байконур, где свалился с платформы и получил травму головы. После этого учеба стала даваться ему хуже, память у него ухудшилась, он стал забывать лекции и никак не мог сдать экзамены.
 Сейчас вот он приехал восстанавливаться в институте, чтобы наконец его закончить, но что-то у него там не получилось, и поэтому он с горя и обиды выпил с другими студентами во дворе общаги, они потом разбрелись кто куда, а мимо ехавший милицейский бобик прихватил его одного и отвез в вытрезвитель, находившийся на Собачьем поселке около рокадки.
 Там, посмотрев на него, что он практически трезв, выписали квитанцию и отпустили через пару часов восвояси. Переночевав, он скромно ушел в свою общагу, и я его больше не видел в ближайшие месяцы.
А ко мне через некоторое время прикатил КамАЗ с огромным прицепом, он натужно дымя дизелем остановился у моего дома, и оттуда выскочил чумазый водила-узбек и подал записку, на которой коротко было написано.

-Для Володья художник!Привет от Жорика из Самарканда,буду позже поездом с ребятами,в шаланда двадцать тонн лук,памаги..

Жорик — это толстый узбек, учитель географии из поселка рядом с Самаркандом, мы с ним сдружились в прошлом году, когда они квартировали на улице Ватутина, он был гораздо старше меня, но ему нравилось наше общество, русские девушки и наши веселые кутежи с моими дружками-собутыльниками.
 Он плохо понимал по-русски, еще хуже говорил, чередуя слова с русским матом, несмотря на свое педагогическое образование, но он как-то втерся в нашу компанию, был щедр, угощал нас водкой и закуской, лишь бы мы его приглашали с собой, видимо, ему было скучно с земляками, и он каждый день, прогуливаясь по поселку, заходил ко мне.
 Он с земляками ждал оплаты за проданный товар, а что не смогли реализовать, попросили меня передержать до следующего их приезда. И вот, закончив свои дела, узбеки, оставив у меня целый сарай непроданных сухофруктов на хранение в сарае за домом, укатили в солнечный Самарканд.
 А пообещали вернуться на следующий год, закатив прощальную вечеринку с пловом и разбодяженным спиртом «Роял», который они очень уважали.
Я был тогда еще не женат, поэтому вел образ жизни веселый и разгульный, гонял на своей новой «Яве», встречался с разными девушками и пил вино. Это была молодость — самое прекрасное время, и поэтому я использовал его на полную катушку.
Я был жизнерадостен и гостеприимен, и поэтому, когда чумазый узбек из «Камаза» спросил, когда я прочитал послание от Жорика, куда сваливать лук, ибо ему скоро в обратный путь, я сказал:
— Сюда, и показал ему место во дворе моего старого дома. Сразу откуда-то появились два трудолюбивых гостя с юга и стали быстро таскать ящики с крупным узбекским луком. Двадцать тонн — это никак немало, поэтому к вечеру весь двор был заставлен деревянными ящиками и застелен луковой шелухой. Остались только маленькие проходы и два узбека из «Камаза», который, как только разгрузился, сразу отбыл, откуда и приехал.
Они представились Гогой и Будулаем и сняли комнату у дяди Миши, самогонщика. Гога был высокий упитанный парень с типичным восточным лицом, он сразу попросил показать, где у меня газовая плита и есть ли большая кастрюля, сказав, что он повар и когда-то работал в ресторане аэропорта Самарканда.
А Будулай был действительно похож на того молдавского актера, от которого и получил, видимо, свое прозвище. А через день объявился Жорик, вернее, по-узбекски его звали Джалил, но ему больше подходило по его комплекции, как я его называл.
 С ним приехало несколько его товарищей, из их разговоров я понял, что все они из одного поселка, у каждого было несколько тонн лука, они арендовали «Камаз» и привезли сюда его продавать.
Тогда, в 90-е, границы были еще открыты, государство не шкурило честных предпринимателей, можно было так просто загрузить фуру товаром и приехать в Россию, ну, отстегнув, конечно, подати честным гаишникам и ночным патрулям из крепких молодых людей на тонированных «девятках».
Но все равно товар был доставлен и свален у меня во дворе. Жорика я поселил у себя, остальные разбрелись по поселку, арендовав комнаты у местных жителей. Мне от этих гостей с юга ничего особо было не надо, они относились ко мне уважительно, мне этого и хватало, я любил гостей в своем доме, никаких денег я с них не брал, тем более угощение было за их счет.
Каждый день они приходили во двор, пересчитывали свой лук и увозили его на продажу. Гога каждый день готовил замечательное блюдо, он покупал на рынке огромную кость с громадным куском мяса и варил его часов пять на медленном огне в подсоленной воде, да так, что мясо становилось мягким и отслаивалось, потом закидывал туда порезанные картофелины, морковь, лук, добавлял какие-то приправы и варил еще. А потом выносил ароматно парящую кастрюлю во двор и разливал половником наваристый жирный бульон по пиалам, а нежную говядину, тающую во рту, и овощи раскладывал по тарелкам и подавал мне и другим гостям.
Вкуснее ничего я не ел, а через день он готовил превосходный узбекский плов, разбавленный сладким изюмом и другими приправами. Пока они жили у меня, я целый месяц кушал с ними, потом мы выходили на улицу, покуривали и играли в старые костяные шахматы, оставшиеся мне в наследство от деда.
 В подарок гости с юга привезли мне двадцатилитровую канистру красного крепленого вина, которую мы все вместе и выпили за два первых дня, отмечая их приезд. Да, раздухарились так, что узбеки плясали под звуки аккордеона, который я выдал самому молодому из них, худощавому и кудрявому Рафику, он умело нажимал на клавиши и извлекал мелодичные восточные звуки, для полного счастья не хватало только восточных красавиц, исполняющих танец живота и соблазнительно двигающих своими стройными телами.
 Даже толстый Жорик, увлеченный всеобщим весельем, тряся огромным животом, зашелся в энергичном восточном танце. Время шло, ящики с луком постепенно убывали, освобождая мне двор. Как-то ночью бдительные узбеки поймали моего соседа Саньку Мальцева, который повадился воровать у них лук, он перелезал через старый деревянный забор, набирал луковицы в пакет и отбывал восвояси. Я их попросил не бить его за эти кражи и сказал, что он живет плохо и бедно и постоянно пьет самогон, они сходили к нему в гости и убедились в его бедности и проданной и пропитой обстановке в его доме и размороженному отоплению и даже стали насыпать ему лука и давать хлеба, все равно украдет, а тут хоть сами жертвуют несчастному.
Санька расчувствовался от их узбекской доброты и сразу стал выпрашивать денег на жгучий вонючий первач, предлагая за это разбирать и снимать запчасти со старого отцовского «Москвича», который стоял пылился в гараже. Он все равно каждый день прибывал в самогонной прострации, и ездить ему уже не было надобности, да и некуда. Гости прониклись его русской добротой и за несколько дней разобрали всю автомашину, пока Санька спал под яблоней, обоссавшись от крепкой Ватутинской самогонки, купленной ему благодарными узбеками.
 А когда пришел в себя и проветривал штаны, от некогда целой машины остался один железный остов, а веселые трудолюбивые разборщики отправили себе с попуткой все запчасти в солнечный Узбекистан. Он им предлагал купить еще старинное пианино, но оно было слишком тяжелое, и они отказались, да и зачем оно им было, им хватало аккордеона, который я им предоставил.
Как-то мы с моим другом Затеем что-то отмечали, и к нам зашел мой дальний родственник Серега Лапшин по прозвищу Лапша, здоровенный парень с перебитым носом, квадратной мощной челюстью, похожий на классического братка из тех незабвенных девяностых, в которых мы тогда и находились. Правда, он работал в милиции и дежурил на колхозном рынке, увидев Жорика, он спросил, откуда он взялся тут среди нас, я ему объяснил, что и как, и налил водки.
Тут же подошла и Ирка Махова, на Жорика она не обращала никакого внимания, а увидев Лапшу, стала кокетничать с ним и тереться об его мощное плечо своим огромным бюстом. Серега сначала стеснялся, потом, очарованный собаче-поселковой прелестницей и несколькими стаканчиками водки, предложил ей прогуляться по заброшенным садам.
— Ох, мужики, мужики, вам только одно надо. И она картинно закатила глазки и сделала губки бантиком. Брутальная внешность моего родственника ей, видимо, понравилась, не то что этот толстяк Серега Невский, совсем забыл ее, все в общагу к этим деревенским шаболдам ходит, с горечью подумала она.
И, взяв под руку накачанного здоровяка и виляя аппетитным задом в черных лосинах, пошла с ним прогуливаться в соседний заброшенный сад на улице героя войны Александра Матросова. Мы с Затеем, посидев немного и заскучав в компании толстого узбека, решили тоже прогуляться и порвать яблоки, коих в тот далекий уже год был большой урожай. Ну, стоило нам углубиться в плодоносящие зелеными плодами брошенные сады, мы увидели, как здоровяк Серега любит сзади сладкую и жеманную Ирку под яблоней, приспустив ей лосины, а она, округлив рот и закатив глаза, так доверчиво отдается ему и сладостно охает, наверное, даже не вспоминая своего толстого ухажера в этот момент.
 Немного понаблюдав за их радостным слиянием, мы потихоньку отступили назад, чтобы не спугнуть их, но, видимо, в этот момент они были так увлечены собой, что ничего не замечали вокруг.
Мы вернулись на скамейку к скучающему Жорику и рассказали, смеясь, что видели, он завистливо и грустно вздыхал, его никто не замечал, как бы он ни старался произвести впечатление на местных русских девчат, одаривая и угощая их. А через некоторое время вернулись раскрасневшиеся любовники, они шли по улице в обнимку, Ирка ласково смотрела влюбленными глазами на брутального мачо, который только что подарил ей такие чудесные ощущения своим волшебным проникновением в ее женское естество.
А Серега, вдохновленный такой быстрой любовной победой над страстной и грудастой Иркой, решил всех угостить арбузами, и мы втроем с Жориком отправились на рынок, куда он нас позвал. Уже темнело, и все павильоны были закрыты. Видя наше сомнение, Серега уверенно произнес:
— Не ссы, ботва, сейчас всё будет, и, зайдя с заднего входа, подошел к решеткам с арбузами. Южане, охранявшие свой товар, испуганно ретировались, узнав местного милиционера, который каждое дежурство требовал у них бесплатные подношения и угрожал здоровенными кулачищами. Серега попросил у них ключ, но, пока они соображали, нагнулся и, взяв железную дверь за низ, согнул ее напополам. Потом свистнул каких-то мелких шпанцов, похожих на беспризорников из фильма «Республика ШКИД», и они пролезли в образовавшуюся щель и подали шесть спелых арбузов, и два взяли себе.
Жорик в это время прятался в темноте, боясь, что земляки узнают его и скажут, что он был с этими бандитами, которые грабят их. Но раздухарившийся Лапша вытащил его из темноты и дал ему два арбуза в руки, я взял тоже два, а Серега, совсем распоясавшись, поставив один арбуз испуганному узбеку на голову, разбил его своим кулачищем, обдав нас красной мякотью, окончательно введя его в смятение. После этого случая Жорик грустно лежал несколько дней и испуганно вздрагивал, когда я со смехом вспоминал наши недавние приключения на колхозном рынке.
Чтобы его успокоить, я дал ему посмотреть яркий толстый порнографический журнал, который мне подарил на день рождения мой дружок Затей, когда вернулся из очередного заграничного рейса на своем рыболовецком траулере, он купил его за валюту в канадском Галифаксе и всю дорогу до дома любовался нереально эффектными красотками в нижнем белье и соблазнительных позах, удовлетворявших своих таких же мужественных и накачанных партнеров.
В этом журнале была другая жизнь, которой мы не знали, с глянцевых страниц на нас смотрели совершенно другие женщины, которых не было в нашем окружении, даже Ирка Махова в своих соблазнительных лосинах и огромным выпирающим бюстом не дотягивала до этих заграничных дам и смотрелась на их фоне довольно блекло.
Жорик так впечатлился этим журналом, что перестал выходить из дома, перелистывая весь день страницы и пожирая взглядом развратных красавиц, восторженно цокая языком. За обедом он показал его другим узбекам, эффект был нереально взрывной и фантастически одуряющий, они тоже удивленно цокали языками и рассматривали горящими глазами, и вырывали бумажную порнографию друг у друга.
Ругались, спорили, потом Гога попросил журнал показать старому дехканину, который приехал с ними и приболел, лежа в съемной комнате у хозяев на улице Ватутина. Я его видел один раз, он только однажды появился со всеми остальными южанами, смуглое лицо в глубоких морщинах, длинный теплый халат, несмотря на погожие деньки, и на голове расписная поношенная тюбетейка.
 Я, конечно, разрешил Гоге показать этот срам столь почтенному аксакалу, и он с радостью унес журнал с собой. На следующий день дедушка внезапно поправился и пришел на обед, прижимая натруженными руками журнал к себе, и, раскрыв его и поклонясь передо мной, стал возбужденно говорить и тыкать пальцем в одну из сладких красоток с мощными спортивными ногами в черных прозрачных чулках и туфлях на громадных высоких каблуках. Узбеки кругом громко смеялись, что-то втолковывая деду, но он не обращал внимания на них. Я не понимал, о чем он говорит, и спросил у Гоги, чтобы он перевел.
— Да дед женится хочет на ней, говорит, бабка померла, женщин давно не видел, вот эту полюбил, на жену его в молодости похожа, лук продаст, все деньги за нее отдаст, только приведите ее к нему.Я не знал, что ему ответить, и сказал Гоге, переведи ему, что приведу, чтобы не расстраивать старого аксакала.
— Она не здесь, я ее разыщу и скажу, что жених объявился. Узбеки громко загоготали, а дед заплакал, орошая фото развратной красотки своими горькими слезами. Я отдал ему журнал и сказал: пусть пока любуется, а там решим. Жорику не понравилось, что дед забрал журнал, он, правда, никого не выбрал, любуясь на всех сразу развратных красоток, перелистывая страницы, они о чем-то поговорили с дедом на своем языке, и потом он ушел провожать его до съемной комнаты.
А где-то через неделю возбужденные и жаждущие любовных подвигов и свершений узбеки заболели одной нехорошей болезнью, они, впечатленные ежедневным просмотром порножурнала, нашли где-то женщину на рынке, и за деньги она, видимо, согласилась их обслужить, она, конечно, не была такой, как в журнале, вернее, была вообще не такой, но им и этого было достаточно.
Она приходила к ним два дня подряд, и все насытились с ней любовью, кроме Жорика и деда, который засыпал с журналом и постоянно открывал страницу с той, которую он полюбил, и смотрел на ее мощные икры в черных чулках и грациозные изгибы ее красивого и соблазнительного тела со слезами на глазах.
А Жорик не заразился, потому что мы с Затеем и он поехали в Москву менять рубли на доллары, гости из Самарканда продали почти что весь лук и были при деньгах, они, отдав ему почти что все заработанное, предались разгулу и разврату перед возвращением домой.
 А мы с Игорем взялись его сопровождать, сумма в рублях у него все-таки была немалая, и тем более в столице курс был выгоднее, и поэтому он, подумав и посоветовавшись с земляками, двинулся в путь.
Мы уже были опытные в этих обменах, нас как-то с Затеем обули азеры, ломавшие купюры около обменника возле Курского вокзала, правда, там было всего пятьдесят американских долларов, заработанных тяжелым морским трудом, но все равно это было очень обидно, от носастых ломщиков получить такого леща, но сделать мы ничего не смогли, их там было человек восемь на двух машинах, один ломал, поджимая купюры, а остальные — силовая поддержка, и вместо семи купюр Затей получил две за свою зеленую банкноту. Мы вроде дернулись сначала, но сразу несколько носастых здоровяков оттеснили нас от ловкого мошенника, и мы, обиженные, ретировались восвояси.
Жорику мы рассказали этот случай и обещали, что больше так не лоханемся, и обещали охранять его.Пройдя по московским обменникам, мы вдруг поняли, что курс не особо отличается от нашего городского, и решили переночевать у моего друга Сергея в Теплом Стане, его я уже упоминал и даже посвятил ему отдельный рассказ.
 А на следующее утро продолжить вояж по Москве и наконец с выгодой обменять рубли на доллары. К вечеру мы уставшие добрались до Теплого Стана и вышли из метро, встретились со ждавшим нас в военной рубашке и зеленых штанах цвета хаки, заправленных в армейские грубые кирзачи, Сергеем. Он, как обычно, был подозрителен и недоверчив и, пожимая руку, говорил каждую встречу: «Ну какие дела?»
 Я ему объяснил ситуацию и, чтобы растопить лед недоверия, сказал, что Жорик сейчас водки и закуски купит, на что он ответил, что тоже купит, чтобы не быть нам должен. Я ему сказал: «Давай мы больше купим, нам же переночевать надо у тебя». На что он согласился, и я сказал купить Жорику две бутылки, а Серега купил одну. В общем, закончилось все тем, что этих трех нам оказалось мало, хозяин где-то из своих закромов достал еще одну, мы разговаривали, смеялись и спорили полночи. Жорик сначала мало понимал, о чем мы, но под конец беседы уже смеялся над Серегой и его бредовыми рассуждениями об армии, образовании и разной всячине наравне с нами. А наутро мы продолжили наше гулянье, Сергей сдружился с Жориком и заказал ему ослика, а Жорик, смеясь, обещал ему его, забыв, зачем приехал.
В итоге доллары мы купили только перед отъездом вечером на электричке, наконец-то отделавшись от такого гостеприимного хозяина, который все порывался нас проводить до вокзала и все вспоминал узбекского ослика, который ему пообещал Жорик. А в электричке он, пересчитав пачку долларов, хитро подмигнув нам, сказал, чтобы мы говорили его землякам, что купили валюту дороже, чтобы покрыть то, что мы прогуляли в Москве.
 А земляки меж тем лечились у моей сестры от нехорошей болезни, задаривая ее луком и фруктами, она работала в больнице и колола им в их узбекские зады лекарство и обещала скорое исцеление и прекращения капания с их узбекских отростков. На журнал они больше не смотрели, и дедушка распоряжался им единолично, неустанно любуясь на изображение той, которая так запала ему в душу и радовала его немолодой глаз. Узбеков волновала на данный момент покупка валюты, они что-то подозревали, и каждый по очереди подходил ко мне и спрашивал, за сколько Жорик купил доллары, я, как и обещал ему, называл ту сумму, которую он мне сказал, и что если бы не мы, его бы точно ограбили, один тип в Теплом Стане прицепился очень конкретно, когда мы собирались менять рубли на валюту, и мы еле отделались от него, уведя Жорика в другой обменник.
Узбеки восторженно цокали языками и благодарили меня за поддержку, через пару дней они, тепло распрощавшись со мной, уехали в свой солнечный Самарканд и обещали вернуться, но потом границы закрыли, и такое свободное перемещение прекратилось, так просто притащить двадцать тонн лука простым колхозникам стало невозможно. Государство закручивало гайки, беря все перевозки под свой неусыпный контроль, показывая свою силу перед своим населением.
Лихие и свободные девяностые заканчивались, эпоха перемен уходила в историю, уступая место стабильности и сытости нулевых под засилием государственных структур, которые начинали контролировать всё и вся.
Но вдруг нежданно-негаданно объявляется мой подзабытый уже товарищ из солнечного Узбекистана, студент-недоучка Шухрат, с намерением наконец-то закончить институт и жениться на русской девушке. Я очень был удивлен его внезапному визиту и не знал, что предпринять и куда его разместить.
Ну приезд его мы, конечно, отметили довольно бурно и радостно, но во время отмечания как-то подпортил торжество Костя-художник, да и мои работники Сварин с Шадаевым отличились, почувствовав слабину хозяина.
Костя принес мне свои тончайшие палехские работы, которые я у него заказывал на шкатулках, ну я его и познакомил с наивным узбеком и предложил выпить с нами, хотя знал, что ему категорически наливать нельзя, под влиянием алкоголя он кардинально меняется, превращаясь из милого скромного парня в настоящего кровожадного монстра, крушащего всё кругом. Ну я был расслаблен пиршеством с гостем, поэтому и допустил эту оплошность.
С каждой выпитой стопкой Костя менялся, а когда спиртное подходило к концу, он предложил мне поиграть на реакцию, кладя монетки на ладони, а я должен ударить другой ладонью, и если я ее выбью и он не успеет спрятать ее в кулаке, то он проиграл. Мы начали играть, я начал выигрывать, Костя злиться, ну а потом, как обычно бывает, мы стали толкать друг друга и в итоге раздразились.
Шухрат пытался нас разнять, ну и сам попал под случайный Костин удар и удивленно потирая ухо, отбежал от нас испуганно. Ну наконец после минуты драки я засветил оппоненту в челюсть и отправил его в нокаут, но он, даже упав, схватил меня за ноги и повалил в дорожную пыль, поборовшись немного, мы решили остановиться и встали помятые и испачканные, тяжело дыша и смотря друг на друга.
Я не обижался на Костю, зная его эту черту — после выпивки махать кулаками везде и всюду, и поэтому, выдав ему зарплату, отправил восвояси, наказав, чтобы по дороге домой больше ни с кем не дрался. А Шухрат, испуганно глядя ему вслед, произнес с опаской:
— Я думал, художники не дерутся. Я засмеялся и ответил:
— Это у вас в Узбекистане не дерутся художники, а здесь, в России, русские художники всегда дерутся, когда не сойдутся во мнениях на свое самовыражение в искусстве.Вот так-то, Шурик! Здесь Россия!
Он озадаченно посмотрел на меня своими грустными и печальными глазами и задумался. А потом пошел стирать свои испачканные брюки в алюминиевом тазу, который я взял у матери, а наутро таз пропал, штаны валялись в траве и рядом его большая сумка с вещами, распотрошенная, видимо, моими помощниками Свариным и Шадаевым.
— Да, Шурик, это Россия, — подумал я с раздражением и пошел искать своих сотрудников, чтобы надавать им подзатрещин за неуважение к моему гостю.

Послесловие. Узбеки приезжали еще пару раз, но с каждым разом поборы от государства становились все больше, выгода терялась, поэтому я их больше не видел, адреса они не оставили, а так интересно было, как они там поживают в теплом и солнечном Самарканде. Джалил, Гога, Будулай, Садулло, Рафик и другие.
Серегу по прозвищу Лапша с рынка выгнали за его хулиганство и поборы с торговцев с юга, а после того как он побил двух сторожей автомагазина около своего дома, его уволили и из милиции, он работал охранником и вышибалой в баре с проститутками, потом водителем грузовика и снимался в сериалах про бандитов из-за его фактурной внешности, когда в наш город приезжали съемочные группы, он был в актерской базе и всегда востребован в небольших ролях. Женским вниманием он был не обделен, хотя имел жену, к Ирке он больше не ходил, она скучала и несколько раз спрашивала и передавала привет через меня.
 Шухрат приезжал несколько раз еще, писал мне письма, но с женитьбой у него так ничего и не получилось, и институт он так и не закончил, он тут забомжевал, и я еле-еле отправил его на родину, в солнечный Узбекистан.
Художник Костя отсидел пять лет за драку, покалечив своими кулачищами соперника, работает в иконописной мастерской, пишет иконы. Мой друг Игорь с флота ушел, я ему помог купить дом на Собачьем поселке, где он, женившись в очередной раз, и живет с семьей, Ирка Махова удачно вышла замуж впоследствии и живет с мужем.
Серега Невский остепенился, создал семью и бросил свои загулы и походы в общагу и к Ирке Маховой.
Моему московскому другу Сергею посвящен отдельный рассказ, он ввиду своей необычной фактуры несомненно это заслужил, хотя страшно стесняется и скромничает, когда я ему про это напоминаю, что он уже не простой гражданин, а литературный персонаж.