Джульетта

Неподвижно висит
Тёмная туча в полнеба…
Видимо, молнию ждёт.
Басё

Ничто не предвещало беды. Не было даже намёка на пустяковую неприятность, не то что на беду. Жулька потянулась в конуре, взмахом длинных ресниц поприветствовала первые лучи нового дня, выловила пару особо наглых блох и, слегка пошатываясь со сна, вышла во двор.

Патологическому оптимизму Жульки позавидовал бы любой неприлично дорогой пёс из тех многоэтажных будок за высокими глухими заборами, что виднелись у реки в редкие дни, когда над городом не висел вонючий смог. Эти баловни судьбы были наивны и к нормальной собачьей жизни совершенно не приспособлены. Стоило им отойти от ворот на пару шагов, как они терялись и не находили ничего лучше, чем прибиться к базе пиломатериалов.

От них Жулька узнавала новости собачьей гламурной тусовки и пополняла кудлатую голову новыми словами: коттедж, плазма, шампунь, икра, диван. Однажды солидный на вид лабрадор Дастин, отчаянно дрожавший то ли от страха, то ли от возбуждения, сообщил ей, что кличка «Жулька», скорее всего, происходит от красивого и благородного «Джульетта». Сторож Иваныч уверял, что от «жулик». Жулька выбрала Джульетту. Хорошо, когда есть выбор.

Именно благородством имени она объясняла одну странность. Неприлично дорогие кобельки, которых возвращали хозяйкам, охотно и теперь уже вполне сознательно терялись снова, чтобы навестить Жульку. А если она бывала к ним особенно расположена, то дарила пять-шесть прекрасных полукровок. На радость Иванычу.

Постепенно собаки появились у всех родственников Иваныча, его друзей, знакомых и знакомых знакомых. Это были прекрасные собаки. Жулька воспитывала их в духе сторожевых пекинесов и бойцовых такс. Она страшно гордилась. Иваныч ворчал и грозился сделать для неё какую-то пробку, но дальше обещаний дело не шло.

Жулька осмотрелась, не приблудился ли кто чужой, и прочистила горло громким лаем. Эхо отскочило от многоэтажного гаража напротив базы металлопроката и привычно влетело в ухо Иванычу, ненавязчиво напоминая о необходимости утренней кормёжки.

Пока Иваныч, ворча и покряхтывая, заваривал кашу с тушёнкой для «троглодитки этакой», Жулька растянулась на полянке перед проходной. Оставались последние минуты перед началом работы, и она использовала их для размышлений о своём загадочном происхождении.

Думала она и о шарпее Кевине, странном на морду, но обаятельном. Кевин терялся уже третий раз за две недели, а позавчера потерялся с косточкой в зубах, которую оставил возле её конуры. Интересно, что бы это могло значить?

Иваныч на тушёнку не поскупился. Жулька была опытной в таких делах и терпеливо ждала, пока каша остынет. Потом особым, только ей известным способом, свернув язык трубочкой, она за считаные секунды выловила все кусочки мяса, оставив в каше аккуратные глубокие ямки. Выждала, пока всё уляжется внутри, и неспешно доела остальное. Есть уже не хотелось, но мысль, что наглая рыжая морда по кличке Борман со склада мебельных щитов теоретически может что-нибудь украсть из её миски, расширила желудок до максимума.

Взвыл мотор привода, и ворота со скрипом и рывками отъехали в сторону, пропуская первого клиента. Рабочий день начался. Жулька для вида зевнула, клацнула зубами на пролетавшую стрекозу и приступила к обязанностям.

Должностных инструкций для неё никто не писал, да в них и не было нужды. Жулька прекрасно знала свою работу: облаивание клиентов и их автомобилей; психологическая разгрузка потерявшихся собак из коттеджей; беседы о жизни с Иванычем; драки с рыжей мордой Борманом.

Рабочий день она определяла по врождённому чувству времени и по положению ворот: с восьми утра до восьми вечера, суббота и воскресенье законные выходные. Были ещё трёхминутные технические перерывы. Длинных Жулька себе не позволяла. Во-первых, какая-нибудь машина могла проскочить необлаянной и непокусанной за колесо. Во-вторых, от Бормана можно было ждать чего угодно. В-третьих, никто не отменял принципа: непуганый клиент — подозрительный клиент.

С машинами и Борманом всё было понятно. С клиентами перед запугиванием приходилось включать интуицию. Не всем нравились Жулькин лай и суровый оскал кудлатой морды, но интуиция всегда безошибочно, с точностью до полуметра, подсказывала безопасную дистанцию для запугивания и направление для бегства. Всегда. Но не в этот страшный день.

Старенькая, видавшая виды Тойота Васильича вкатилась на территорию базы и остановилась прямо у проходной. Васильич сверкнул академическими диоптриями, вышел из машины и громко, с удовольствием поприветствовал обрадованного Иваныча. Виделись они в последние годы редко, но дружили так давно, что говорить об этом вслух было неловко, чтобы никого не обидеть.

Жулька приступила к работе. Четверть секунды ушла на то, чтобы взвести интуицию и оценить обстановку. Клиент среднего роста. Глаза добрые и маленькие: очки предательски уменьшили истинный размер зрачка. Бородка кандидата физико-математических наук. Руки заняты братскими объятиями. Такой мухи не обидит. Идеальный кандидат для запугивания.

Жулька решила пропустить фазу предупредительного лая и оскала, подлетела к ногам Васильича и цапнула его за лодыжку. Не так, чтобы до крови и кусков мяса в разные стороны. Чувствительно, но как-то неожиданно и подленько.

В ту же секунду исчезли тени. Только что были, и вот их нет. Небо затянуло серой дымкой. Смолкли птицы, а безбашенные воробьи прекратили пылевые ванны. Борман, собравшийся было сменить крышу склада мебельных щитов на крышу склада вагонки, замер на заборе и усомнился, стоит ли шевелиться ради новой крыши. Деревья и кусты изобразили полный штиль. Даже дырявый глушитель Тойоты стал работать бесшумно.

«Ой, — подумала Жулька, — а может, это не я?» Но то ли подумала она неубедительно, то ли след зубов на джинсах не оставлял сомнений. Васильич уставился именно на неё. Взгляд не предвещал ничего хорошего. Совсем ничего. Жизнь изменилась в одно мгновение.

— Ни хрена себе, — только и смог выдавить Иваныч.

Жулька ориентировалась не на смысл сказанного, а на интонацию и на саму ситуацию. Она рванула в ближайшие кусты, откуда, в отличие от родной конуры, достать её было невозможно. Мысленно хваля себя за сообразительность, она забивалась в самую гущу, пока не упёрлась влажным носом в забор. Тогда она развернулась и попыталась слиться с землёй.

Сквозь переплетение веток Жулька увидела то, чего боялась больше всего. На неё двигался Васильич. Он шёл медленно, но в этой медлительности читалось такое желание мести, что шерсть на её спине встала дыбом, а хвост сам завернулся между лап. Сначала она заворожённо рассматривала его ботинки. Чем ближе он подходил, тем выше она поднимала глаза, пока не наткнулась на внимательный немигающий взгляд. Есть контакт.

Васильич заговорил. Говорил тихо и уверенно, расставляя многозначительные паузы. На паузы испуганный мозг Жульки реагировал приступами паники, а желудок громким урчанием. Васильич преподавал высшую математику в Строительной академии и умел донести самые непонятные вещи до любого слушателя. Жулька не была исключением. Он говорил долго, ни на секунду не отводя взгляда от её глаз, и замолчал только тогда, когда прочитал в них, что она всё поняла.

— Послушай меня, несчастная собака. Слушай очень внимательно и запоминай. С этого момента твоя жизнь превратится в ад. И не потому, что у меня аллергия на кошек и собак. В этом твоей вины нет. Твоя вина в другом: ты укусила меня.

— За долгие годы преподавания меня не посмел укусить за ногу ни один студент, ни один лаборант, ни один преподаватель. Не кусал меня ни один кандидат наук, ни один профессор. Ни один проректор никогда не кусал меня за ногу. Да что там, и ректор не кусал. Нога — это святое. Укусивший за ногу становится врагом сразу, без прелюдий и намёков. Даже укусивший за горло имеет право на оправдание. Укусивший за ногу бесправен раз и навсегда.

— Ты совершила подлый поступок, и я вынужден отомстить. Обязан. Но месть — это не разовая акция, а сложная, хорошо продуманная операция. И ты горько пожалеешь. У тебя были бы шансы на спокойную жизнь, вцепись ты мне в ухо или в нос. Они мне тоже дороги, но я бы простил. Ты же укусила за ногу и, заметь, подкралась сзади. Это трусость, собака. Это трусость и подлость. Поэтому я, как честный налогоплательщик, должен укусить тебя за заднюю лапу.

— Оставь мысли о побеге. У меня везде свои собаки, я найду тебя даже на городской свалке, потому что теперь это дело чести. Возможно, я этим ограничусь. Но не обещаю. Обещать могу одно: укус неизбежен, и это вопрос времени. Рано или поздно ты не успеешь спрятаться в кусты, ведь ты не знаешь, когда я приеду в следующий раз. Этого тебе не дано. Зато тебе дано бояться. Страх будет с тобой постоянно. Ты будешь просыпаться со страхом, есть тушёнку со страхом, ходить по базе со страхом и даже спать со страхом.

— У меня нет ни одного зуба, который мог бы меня подвести. Все крепкие и здоровые. Этими зубами я тебя и укушу. Ты меня поняла? Вижу, что поняла. И ещё: я сделаю это на глазах у Бормана и Иваныча. Это придаст мести остроты. Тебе уже всё равно, а мне приятно. Вот теперь с этим и живи. Пока я тебя не поймаю.

Довольный своей речью, Васильич погладил бородку, поправил очки и ушёл в недра склада искать дощечки для винных полок.

Жулька всем телом, каждой шерстинкой почувствовала, что это серьёзно. Её как будто парализовало. Васильич давно уехал, оставив в её памяти рокот дырявого глушителя, как завершающий аккорд ужасной драмы, как печать под приговором, как выстрел ружья, висевшего на стене с первого акта. А Жулька так и не вышла из укрытия до самого закрытия базы.

Иваныч не выманил её ни тушёнкой, ни куском ливерной колбасы, который тут же достался Борману. Борман съел его на глазах у Жульки. Слёзы катились по её морде, но она не выдала себя ни одним движением. Только скрип закрываемых на ночь ворот вернул её к жизни. Медленно, как в замедленном кино, стараясь не издавать лишних звуков, она добралась до конуры и забилась в самый дальний угол под старый ватник, подаренный добрым Иванычем на 8 Марта.

За ужином Жульки не оказалось. Такого отродясь не бывало. Иваныч заглянул в будку, пощупал теперь уже тёплый и сухой нос, покачал головой и пробормотал:
— Не заболела бы с перепугу. Будешь знать, как порядочных людей за ноги кусать. Эк тебя…

Он пощупал нос ещё раз. Несчастная, приговорённая к укусу за заднюю лапу, испуганная и голодная Жулька доверчиво ткнулась носом ему в ладонь и впервые на его памяти жалобно заскулила. Долг платежом красен. Годами она слушала Иваныча, впитывала его проблемы и облегчала ему душу. Теперь была его очередь услышать её боль.

Иваныч потрепал ей уши, сходил на проходную и через пару минут принёс тёплую ароматную сардельку. Сунул прямо под нос и сказал: «Всё обойдётся, не дрейфь». А уже по дороге на проходную тихо добавил себе под нос: «Кто же тебя в обиду-то даст, дурёха». И улыбнулся.

Сарделька сделала доброе дело. Жулька немного успокоилась, свернулась калачиком под ватником и уснула. Засыпала она всегда быстро и с удовольствием. Под защитой Иваныча ничто не мешало смотреть бесконечный красочный сериал «Сны Жульки в 3D». Но в эту ночь серия вышла без цвета и объёма. Если бы Жулька хоть немного разбиралась в кино, она назвала бы это арт-хаусом. Она разбиралась мало, поэтому назвала это кошмаром.

Сознание рисовало чёрно-белую картину её падения на самое дно собачьего общества. В начале сна она пытается поговорить с Кевином, но тот отводит глаза и всё время ищет повод уйти. Невидимый оператор сновидения стыдливо выбирает такие ракурсы, чтобы не были видны её задние лапы. В кадр попадает всё, кроме них. Кевин бормочет какое-то надуманное оправдание и исчезает. Жулька с тоской смотрит ему вслед и вздрагивает от смеха Бормана за спиной.

Кот наслаждается превосходством и откровенно издевается. Он расположился прямо у её миски и демонстративно вылизывает лапы, уделяя особое внимание задним. Оператор крупным планом показывает задние лапы Бормана, потом его довольную рыжую морду с бородой и в очках. Знакомые очки. Удивительно знакомая борода. Борман превращается в Васильича. Тот сидит в позе лотоса, без обуви, в джинсах, закатанных до колен. Крупный план здоровых загорелых ног и голос ниоткуда: «А у тебя не найдётся ещё одной, третьей, задней лапы? Или двух?»

Добрый Иваныч накладывает в чашку огромную кучу тушёнки с мелко нарезанными сардельками и зовёт Жульку. Но она не может сдвинуться, задние лапы не слушаются. Зато на голос Иваныча сбегаются все собаки, каких она встречала в жизни. У многих по четыре задних лапы, у некоторых по шесть. Счастливые, сытые, полные сил, они проносятся мимо, обдавая её запахом только что съеденных сарделек, и исчезают в тумане.

Из тумана выплывают фары Тойоты. Вместо колёс у неё множество собачьих лап, которыми она перебирает, как сороконожка, живущая в щели Жулькиной конуры. Лапы мягко ступают по земле, и если бы не мерное урчание прогоревшего глушителя, движение можно было бы назвать бесшумным. Жулька, изогнувшись, смотрит на свои отсутствующие задние лапы и видит только нелепый одинокий хвост. Бежать! Бежать!! В отчаянии она встаёт, как левретка, на передние лапы и уносится в гущу кустов, бешено балансируя хвостом и пронзительно визжа. Тойота останавливается у кустов, и в её урчании Жулька отчётливо слышит: «Отдай лапу… Отдай лапу… Отдай лапу-у-у-у…»

Голос становится всё отчётливее, и в какой-то момент Жулька понимает, что слышит его уже не во сне. Осторожно высунув морду из конуры, она видит, что ворота открыты, машины и клиенты безнаказанно снуют по базе, а у проходной стоит кошмар из её сна: белая Тойота Васильича. Сам он оживлённо беседует с Иванычем, и оба изредка поглядывают в сторону её конуры.

Мгновенно проснувшаяся Жулька с воплем бросается в кусты и снова зарывается в пыль. Тут же она слышит голос Васильича, подошедшего к зарослям:
— Сегодня ты смогла от меня спрятаться, собака. Но завтра я опять приеду, и, возможно, тебе повезёт меньше.

Короткой речи ему показалось достаточно, и продолжать он не стал. Но ещё пару минут пристально вглядывался в бусинки Жулькиных глаз в полумраке кустов, лишая собаку последней надежды на благополучный исход конфликта.

Арт-хаус в её снах повторялся из ночи в ночь, и Жульке было всё труднее просыпаться, есть и тем более засыпать. Не радовали ни еда, ни солнце, ни гости. Блеск в глазах приобрёл оттенок страха, бока ввалились, хвост отказывался сворачиваться в жизнерадостное колечко. Она молча бродила вдоль кустов, чтобы, заслышав издалека звук подъезжающей Тойоты, мгновенно спрятаться.

Васильич останавливался у проходной и вопросительно кивал Иванычу в сторону конуры. Иваныч показывал на кусты. Васильич подходил к ним и тихо говорил: «Прячешься? А зря. Это не выход, собака. Это всего лишь отсрочка». Потом оставлял на крыльце проходной пакет с мясными обрезками и недоеденными домочадцами котлетами и уезжал, чтобы вернуться на следующий день.

Жульке казалось, что прошла вечность и её жизнь уже никогда не станет счастливой. Что Васильич откусит ей лапы, она воспринимала как неизбежность. Думать о том, что будет дальше, не хотела. Лишь в минуты отчаяния ловила себя на мысли, что пусть бы это случилось прямо сейчас. Пусть исчезнет этот кошмар ожидания. Пусть Васильич откусит несчастные лапы, и больше не придётся прятаться, а можно будет забраться в конуру под тёплый ватник, подтянуть уже несуществующие лапы к морде и уснуть. Уснуть, чтобы проснуться в раю (мученики всегда попадают в рай). Беззаботно резвиться на всех четырёх лапах среди счастливых небесных собак, радоваться солнцу в рощах сосисочных деревьев, а на закате смотреть, как созревшие антрекоты медленно опадают с антрекотовых кустов прямо к морде.

Прошло пять дней с того момента, как Жулька укусила Васильича. Наступили выходные. Жизнь подарила ей два дня относительного покоя. Закрытые ворота надёжно защищали от внешнего мира. Она немного поела и улеглась на травке, впитывая ввалившимися боками щедрость вдруг появившегося солнца. Слух уловил когда-то привычные, а теперь неожиданно новые звуки: пение птиц, шелест листьев, вопли загулявшего Бормана и шум шоссе.

Иваныч вынес на полянку складной туристический стульчик и устроился рядом. Благодарная собака положила голову на его ботинки и принялась слушать бесконечную историю его жизни. Изредка Иваныч гладил её по голове, она отзывалась довольным урчанием и пыталась лизнуть руку. Жулька обожала Иваныча и готова была слушать его вечно. Но сквозь его голос стал прорываться знакомый, наводящий ужас шум глушителя. Иваныч пошёл встречать внепланового гостя, а Жулька привычно исчезла в кустах.

Иваныч принёс второй стул, и друзья, пользуясь тем, что торопиться некуда и никто не мешает, завели долгий разговор про жизнь, политику, женщин и автомобили. Казалось, он никогда не кончится. Как вдруг Жулька ощутила, что чувство безысходности растворилось в чём-то новом. Страх сменился безразличием. Она неожиданно увидела себя со стороны. Увидела, как встаёт и медленно, на ватных лапах, с опущенным хвостом и прижатыми ушами идёт к Васильичу сдаваться на милость победителя. Ей хотелось, чтобы всё, что должно случиться, наконец случилось. Чтобы больше не нужно было прятаться и бояться неизбежного. Чтобы этот многодневный кошмар остался в прошлом.

Иваныч с Васильичем заметили собаку, когда та была уже в паре шагов. Разговор прекратился. В полной тишине, под прицелом взглядов, Жулька преодолела остаток пути и отрешённо ткнулась носом в ногу Васильича. В ту самую ногу, которую так опрометчиво укусила несколько дней назад. Она почувствовала на голове его руку и сжалась. «Вот и всё, — пронеслось в голове. — А жизнь была так прекрасна».
— Хорошая собака, — услышала Жулька голос Васильича. — Умная собака. Смелая собака. Джульетта.

И рука бывшего врага ласково потрепала ей уши.