Блондинка на миллион Глава 4

Мост 25 апреля тянулся над водой, как стальная молитва, — красный, ажурный, вросший в небо своими пилонами. Мила смотрела в боковое стекло, прижимаясь щекой к прохладному пластику: река Тежу внизу казалась ртутной, тяжёлой, с медленными маслянистыми волнами, которые не спешили ни к морю, ни обратно, а просто были — как фон, как свидетельство, как обещание, которое никто не давал. Вода отражала серое небо, и от этого она выглядела не синей, а стальной, холодной, почти жидким металлом.

Ветер задувал в приоткрытое окно — сантиметров на пять, не больше, — трепал её платиновые волосы, и Мила пожалела, что не взяла заколку. Волосы лезли в рот, щипали глаза, путались в ресницах, но закрывать окно не хотелось — в машине пахло деревом и Дамианом. Каким-то сложным деревом, в котором угадывались кедр, лёгкий дым и что-то ещё, острое, как цедра горького апельсина. Этот запах был слишком личным для десяти утра воскресенья, слишком интимным для человека, которого она знала всего час. Мила поймала себя на том, что вдыхает глубже, и тут же мысленно отчитала себя: «Ты что, собака? Нюхаешь незнакомца в его собственной машине?»

Дамиан вёл машину с ленивой уверенностью человека, который никогда никуда не опаздывает — или, по крайней мере, делает вид, что время работает на него, а не он на время. Одна рука на руле — вторая лежала на подлокотнике, расслабленная, будто он не держал её, а позволял ей просто быть. Пальцы были длинные, с широкими суставами и чистыми ногтями, без лака, без маникюра. Мила заметила заусенцы на его указательном пальце — крошечные, почти незаметные, но для неё, писательницы, они были красноречивее любого резюме. Странно для дельца, который, как она поняла из короткого обмена фразами в кафе, управляет несколькими отелями на побережье. В её представлении люди с деньгами должны иметь безупречные руки — уход каждую неделю, жирные кремы, полное отсутствие следов ручного труда. Но у Дамиана пальцы были как у ваятеля: с чуть расплющенными подушечками, с тонкой сеткой мелких морщинок на костяшках, и на указательном правой руки — маленький шрам, похожий на полумесяц, словно он когда-то неудачно починил что-то острое.

— Вы будете смотреть на мои руки всю дорогу? — спросил он, не поворачивая головы, но краешек губ дрогнул, выдавая усмешку.

Мила вздрогнула. Поймали. Она почувствовала, как щёки начинают теплеть, и быстро отвела взгляд к пролетающему мимо указателю на Оэйраш.

— Я изучаю, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Писательская привычка. Детали говорят больше, чем слова.

— И что вы изучили?

Мила сделала паузу, позволяя тишине заполнить пространство между ними. За окном проплывал ещё один пилон моста, и тени от стальных тросов ложились на приборную панель, создавая узор, похожий на клетку.

— Что вы не носите обручальное кольцо, — начала она медленно, — но у вас есть след от него.

Дамиан бросил взгляд на свою левую руку, лежащую на подлокотнике. Безымянный палец — тонкая белая полоска, почти незаметная, но Мила её разглядела. Кожа под кольцом была чуть светлее, не тронутая солнцем, с мягкой впадинкой, как отпечаток давно ушедшего. Она продолжала:

— Загар кончился месяца три назад. Может, четыре. Аккуратная, ровная полоска, без разрывов — значит, носили долго. Минимум пять лет. И сняли не в порыве эмоций, а осознанно. Иначе след был бы рваным, с покраснениями. Здесь — ровно, спокойно. Как решение.

— А вы наблюдательная, — сказал он после короткой паузы, в которой уместился целый вздох.

— Наблюдательность — моя работа. Или моё проклятие, — она пожала плечом, чувствуя, как ветер снова играет с её волосами. — Так что там с кольцом?

Тишина. Только шины шуршат по асфальту с мягким, мерным звуком — словно машина не ехала, а скользила по чему-то живому. Мила слышала, как тикает поворотник, хотя Дамиан его не включал — должно быть, сработал автоматический датчик на кривой дороге.

— Развёлся, — сказал он наконец, и голос его был лишён драматизма, как констатация факта. — Два года назад.

— Жалеете?

Вопрос вырвался быстрее, чем она успела его обдумать. Мила мысленно пнула себя: «Не лезь, не твоё дело, остановись». Но уже было поздно.

Дамиан молчал ровно три удара сердца. Потом медленно выдохнул, и Мила заметила, как слегка опустились его плечи.

— О разводе? Нет. — Он чуть склонил голову, обдумывая. — О браке — иногда.
Она ждала продолжения. Секунда, две, три — но его не последовало. Вот так люди с деньгами и сдержанной грустью: бросают слово как кость, а ты смотришь — и вокруг неё уже кружат вопросы, как голодные псы на площади. Мила не стала спрашивать дальше. Не потому, что не хотела, а потому, что поняла: такие мужчины не рассказывают о боли при первой встрече. Они сначала проверяют, не разобьёшь ли ты их историю на отрывки для своих любовных романов, не выставишь ли её на продажу вместе с утренним кофе.

— А вы? — спросил он неожиданно, и его голос стал мягче, почти доверительным. — Замужем?

— Нет.

— Были?

— Почти.

Дамиан нахмурился — едва заметно, только уголок брови дрогнул.

— Это как «почти»? — переспросил он, и в голосе послышалось искреннее любопытство, без налёта снисходительности.

Мила усмехнулась — коротко, с горечью. В окне проплывал указатель на Кашкайш, и она на секунду представила, как там, за поворотом, море встречается с утёсами, и люди на яхтах пьют шампанское, никуда не торопясь. А она вспомнила другое море — Москву, её серые волны на высоте двадцать восьмого этажа, мужчину, который обещал «всё, кроме печати», и тот вечер, когда она поняла, что «почти» — это всегда «нет», если прошло два года, а от тебя пахнет не духами, а отчаянием.

— Это когда вы живёте вместе два года, — начала она медленно, разглядывая собственные пальцы, сцепленные на коленях, — покупаете мебель в ИКЕА, идёте на компромисс по цвету дивана и спорите, кто будет мыть посуду. Он говорит: «Я не готов к настоящим отношениям, мне нужно время». А вы уже выбрали имя для кота, которого вы заведёте, когда он наконец решится переехать к вам. И вы понимаете, что время не лечит, оно просто делает боль привычной.

Дамиан издал короткий звук — не смех, а что-то вроде уважительного фырканья. Он повернул голову, на мгновение оторвав взгляд от дороги, и посмотрел на неё с новым интересом.

— И как звали кота? — спросил он серьёзно, без тени насмешки.

— Барсик.

— Барсик, — повторил он, пробуя имя на вкус, растягивая слоги, будто перекатывая во рту камешек. — Хорошее имя. Жалко, что не случилось.

Мила вздохнула.

— Кот или отношения?

— И то, и другое. — Он чуть приподнял подбородок. — Кот — это ведь тоже обещание. Ты не просто берёшь животное, ты берёшь на себя ответственность за его жизнь, его привычки, его старость. Это как мини-брак, только с шерстью и без развода.

Она фыркнула, не сдерживаясь.

— Вы всегда такой философский по воскресеньям?

— Только когда в машине есть красивая женщина с платиновыми волосами и наметанным глазом на чужие руки.

В этот момент мост кончился, и они выехали на открытую дорогу вдоль побережья. Справа открылся вид на Атлантику — бескрайнюю, серо-зелёную, с белыми барашками волн у горизонта. Небо начало чуть светлеть, и в просветах облаков проступала робкая синева, как первый намёк на хорошую погоду. Мила на мгновение задержала взгляд на горизонте, где линия воды сливалась с небом в одно размытое пятно, и ей показалось, что весь мир — тоже «почти». Почти хороший. Почти твой. Почти настоящий.

Она повернулась к Дамиану. Лицо сбоку — чёткое, как вырезанное из тёмного дерева, с резким подбородком и высокими скулами. Тень от ресниц падала на скулу, и при повороте головы этот профиль напоминал древнюю монету, отчеканенную в честь какого-то короля-мореплавателя. Красивый. Но не той глянцевой красотой, от которой хочется аплодировать и немедленно подписываться на инстаграм. А той — которая заставляет замереть и подумать: «Что с ним не так? Где подвох?» За такой внешностью всегда стоит либо огромная драма, либо огромный эгоизм.

— Вы всегда такой задумчивый? — спросила Мила, нарушая затянувшуюся паузу.

— Только по воскресеньям. — Он усмехнулся, и уголки губ чуть приподнялись, но глаза остались серьёзными. — В понедельник я превращаюсь в козла. Работа, звонки, дедлайны, люди, которые не говорят правды. Всё как у всех.

— А сегодня воскресенье. Значит, я в безопасности?

Он медленно повернул голову. Посмотрел на неё — долго, пристально, так, что Миле захотелось проверить, не испачкала ли она щёку в корице, не высунулся ли у неё из кармана тот самый пузырёк с краской для волос. Взгляд его скользнул по её лицу, остановился на губах, потом снова поднялся к глазам, и в этом движении было что-то древнее, почти опасно-внимательное.

— Сегодня вы в условной безопасности, — сказал он тихо. — Козёл пока спит. Но, — он чуть наклонился в её сторону, и Мила ощутила запах кедра и апельсина, — просыпается он рано.

Она рассмеялась. Или сделала вид. Потому что на самом деле внутри, где-то под рёбрами, что-то ёкнуло — не громко, не навязчиво, а как первый удар метронома, который может либо затихнуть, либо задать ритм всему дню. Мила мысленно обложила себя самыми грязными португальскими ругательствами, которым научилась от соседки сеньоры Элоизы, но вместо облегчения почувствовала, как улыбка становится всё шире.

Она отвернулась к окну, пряча выражение лица, и уставилась на проплывающие мимо сосны на холмах. Но видела она не сосны. Она видела свои руки, которые через два года снова сжимали край чужой машины, и слышала свой собственный шёпот: «Только не опять. Только не сейчас. Ты же обещала себе, что начнёшь смотреть на людей, а не на их руки».

В зеркале заднего вида блеснул отблеск реки — последний, перед тем как дорога ушла вглубь суши. И Мила поняла, что уже не помнит, как выглядит её собственный указательный палец.