Три жизни. Часть 70. Глава 117

Таллиннские белые ночи.

  Утро началось с приятных, но одновременно очень волнительных сборов. Особого изобилия заграничных вещей в моём скромном гардеробе в те дефицитные годы, конечно, не было — всё самое практичное и по-настоящему любимое можно было легко пересчитать по пальцам одной руки: дорогой брючный костюм, пара аккуратных блузок да модные по тому времени чёрные велюровые брюки.

Долго раздумывать перед зеркалом я не стала и решительно выбрала свой брючный костюм. Он идеально подходил для этого особенного дня — как говорится, и в пир, и в мир, и в добрые люди. В нём удавалось чувствовать себя максимально уверенно, собранно и одновременно элегантно.

Посмотрев на своё отражение в зеркале прихожей и аккуратно поправив причёску, я всем сердцем почувствовала, как вчерашняя томительная неуверенность окончательно уступает своё место предвкушению чего-то совершенно нового, неизведанного и светлого. Вся комната в нашей ласнамяэской однушке была до краёв наполнена тонким, роскошным ароматом свежих алых роз, бережно напоминавшим о том, что эта удивительная сказка наяву продолжается.

Ровно в назначенное время в тишине квартиры раздался резкий телефонный звонок. Как я и предполагала изначально, Тимо с первыми же шагами столкнулся с серьёзными ласнамяэскими трудностями. Огромный спальный район с его бесконечными лабиринтами типовых серых многоэтажек и запутанными внутренними дворами оказался для непривычного финна самым настоящим, головоломным квестом. Он никак не мог сообразить, как правильно и бесплатно свернуть с оживлённой центральной улицы Пунане, чтобы подъехать именно к моему скрытому за домами подъезду.
Понимая, что плутать по этим бетонным дворам на своей машине он может ещё очень долго, пришлось мягко и терпеливо объяснить ему прямо по телефону:

   — Тимо, пожалуйста, не кружи больше по дворам. Я сейчас сама быстро выйду на центральную улицу и буду ждать тебя там, прямо у края дороги.

Подхватив свою скромную сумочку и бросив прощальный взгляд на Серёжку, я поспешила вниз, на улицу. Весь грядущий день обещал быть невероятно насыщенным, и мне теперь не хотелось терять ни одной драгоценной минуты этого удивительного, нового «завтра», которое началось так стремительно.
 
 Не успела я даже толком подойти к дороге, как из плотного, бурлящего потока машин плавно и красиво вынырнул знакомый «Ford Sierra» и мягко затормозил прямо передо мной. Тяжёлая дверца импортного автомобиля плотно захлопнулась, мгновенно отсекая весь суетливый шум ласнамяэской улицы, и машина плавно двинулась вперёд сквозь майский день, пока ещё не зная нашего точного экскурсионного направления.

  — Hei, Татьяна! — искренне обрадовался Тимо и тепло повернулся ко мне.

Его открытая, обезоруживающе добрая улыбка снова мгновенно озарила весь салон автомобиля, и именно в это мимолётное мгновение удалось отчётливо понять: она, эта подкупающе детская, чистая улыбка, и стала главным спасительным ключом к моему израненному материнскому сердцу. В ней сквозило столько неподдельного человеческого тепла, что от былых ночных страхов и робости внутри в один миг не осталось и следа.

  — Как дела? — очень старательно, с мягким финским акцентом спросил мужчина по-русски.

  — Хорошо! — с улыбкой ответила я, изо всех сил стараясь скрыть лёгкое, чисто девичье волнение, которое всегда невольно и трепетно возникает в таких неожиданных жизненных ситуациях.

Дорога вела прямо к морю, и вскоре мы уже плавно ехали по залитому ярким майским солнцем живописному побережью Пирита. Синий, бескрайний залив, вековые могучие сосны и аккуратные эстонские дома за окном автомобиля действовали удивительно умиротворяюще, окончательно унося прочь последние остатки вчерашней изматывающей тревоги.

Тимо вкратце пояснил, что его главная деловая цель в Виймси — знаменитый рыболовецкий завод, бывший советский колхоз-миллионер имени Кирова, где он теперь планирует наладить прочные международные контакты. «Ford» шёл по асфальту уверенно и мягко, и уже совсем скоро впереди показались масштабные, добротные постройки огромного предприятия.
Тимо аккуратно припарковал машину у главного входа, заглушил импортный мотор и, повернувшись ко мне, очень серьёзно произнёс:

  — Таня, я постараюсь долго не задерживаться!

С этими словами он поспешил на важные переговоры, а я осталась в роскошном салоне «Форда» в полном одиночестве. Вокруг мерно и величаво шумели старые сосны, в тонированное окно ласково заглядывало весеннее солнце Виймси, но вся эта внешняя природная безмятежность никак не могла заглушить мою страшную внутреннюю бурю. Наоборот, в этой внезапной тишине встревоженные мысли навалились с новой, удвоенной силой.

Внутри постоянно, ежеминутно жила изматывающая тревога. Приходилось непрерывно переживать о детях, о любимой маме, которая так тяжело и бедно жила в далёкой русской деревне Ниновке, о престарелых родителях Валерия... Время вокруг стояло ужасное, абсолютно непредсказуемое, и туманное будущее пугало меня до самой глубины души. На моих хрупких плечах мёртвым грузом лежала колоссальная ответственность за двоих детей, и я в одиночку должна была как-то вытягивать нас всех из этой бездны.

В довершение ко всему, сердце глубоко ранило подлое предательство людей, которых я по наивности искренне считала близкими друзьями — особенно эстонки Азалии. Эта женщина при каждом удобном случае, из чистой зависти или затаённой злости, изо всех сил старалась меня морально опустить, больнее уколоть и ехидно посмеяться.
И, конечно, Аско... Любимый, единственный человек, оставшийся в далёком Турку. Горькая мысль о том, что из-за всех этих бушующих жизненных штормов и закрывающихся границ я могу потерять его навсегда, холодной, острой иглой насквозь прошивала израненное сердце. Я сидела внутри роскошного импортного автомобиля, но всё моё существо буквально сжималось от глухого страха перед наступающим завтрашним днём.

Это была моя личная, глубокая внутренняя трагедия тех суровых и беспощадных лет. Казалось, будто ты постоянно, изо дня в день идёшь по голым лезвиям ножей, где каждый твой вынужденный шаг заранее карается жестоким и слепым судом советского общества. Встречаешься с иностранцем? В глазах пересудливых обывателей ты тут же автоматически становишься «валютной проституткой». Пытаешься хоть как-то заработать на кусок хлеба, честно продать что-то из вещей на рынке? На тебя мгновенно вешают позорный ярлык «спекулянтки». Ничего было нельзя...
А ведь у меня за спиной оставалось двое детей, за жизни которых я отвечала собственной головой, и мне приходилось круглосуточно, без сна и отдыха держать себя в жесточайших, ежовых рукавицах. Морально выносить это было практически невозможно, на грани человеческих сил.  Мне никогда не нужно было чужого — мне просто до боли, до немого крика души отчаянно хотелось для себя, для своих любимых детей и конечно для родной мамы нормальной, спокойной и достойной человеческой жизни.
         
            Продолжение тут: