Прогулка. Часть 3

     Плечистый, высокий парень. Интеллигент, в чьих жестах можно было разглядеть мысли. А в очках его отражался не мир, а вселенная, где жизнь была нетронута оскалом смерти. Мысли были вечны.

     – А тебе не будет тяжело помочь мне?
     – Берись. Мы остались с тобой одни. – друг улыбнулся.
     Обессиленные больные руки схватились и человек поднялся из-подземелья. Две осветленные взошедшим солнцем фигуры встали друг перед другом.

     – Я рад, что встретил человека, который готов протянуть руку.
     – Я тоже рад! Мы с тобой похожи. – друг взглянул на светлеющее небо, – Дом наш так далеко, что я уже вспомнить не могу, как он выглядит. А ты что-то несешь? – палец уткнулся в шеврон на бронежилете, – "Курьерская доставка. Выносим невыносимое. Переносим непереносимое". ХА! Ха-ха! Ну правда!

     Улыбка человека. Место, где смех звучит только от усталости и немыслимости происходящего, не знало, что можно смеяться от иронии над миром и самим собой.
     – Д-да не, я «Курьер»…

     Было больно смотреть на друга. Его разум был настолько живой и пытливый, что смерть вокруг казалась лишь неудачно подобранным фоном. Такого человека надо было встретить в университете или в офисе, где он бы стал своим. Но здесь, среди затоптанных разорванных жизней, засыпанных песочной помесью глины, сгнившей и пересохшей травы, угля и пепла, он был слишком живым.

     - Я здесь давно хожу. Мне кажется, Курьер, что мир спрятал от меня последних людей, которые могли бы подумать вместе со мной.
     В его глазах отражался парень, над головой которого обломанными крестами медленно качалось нечто, бывшее когда-то сосновым бором.
     – Раз мы теперь встретились, то пошли, дружище?
     Курьер улыбнулся.
     – Пошли.

    Жизнь, в которой тьма в закрытых глазах была далеко, скрещенные руки в старости представлялись чем-то романтичным и закономерным, теперь невозможно разглядеть бессонными глазами.

     Мир вокруг не хотел жить по правилам тех людей, чьи искаженные улыбки и разорванные души хранили дорожки между черными обгоревшими флагштоками. Он требовал немыслимого. Он хотел надлома.
    
     Лес сгорел. И уже никогда не сможет быть тем, кем он был однажды. В нём никогда не проснётся жизнь, и смерть будет за этим следить.