Гнильё

(Рассказ инсургента)


Аннотация

Эти существа, лишенные лица, души и интеллекта, возникают первыми, словно дежурные на кладбище чужих мыслей. Им не нужен сюжет, им не интересна глубина персонажей, их не волнует метафора. Главный их враг — невыносимый внутренний зуд, который причиняет любая попытка заставить их серое вещество работать.
Эпоха клипового мышления вывела особую касту потребителей. Они привыкли к ментальному фастфуду, который легко проглотить и тут же забыть. Когда же перед ними оказывается произведение, требующее остановиться, задуматься или — упаси боже — пережить катарсис, в них просыпается слепая агрессия. Дизлайк для них, для этого гнилья, — это не оценка качества, это кнопка экстренного удаления того, что нарушает их сытую ментальную спячку.
Они искренне считают, что искусство тем и должно заниматься, как только их развлекать и убаюкивать. Столкнувшись же с зеркалом, отражающим их никчемность, они пытаются его разбить, кликая на дизлайк, предоставленный несовершенной системой. И это единственное, на что способны эти заэкранные зоилы, когда испытывают моральный дискомфорт, расписываясь в собственной неспособности что-то творить.

***


Я сижу в своей тесной комнате, окруженный тысячами своих слов — напетых, накричанных, отлитых в безжалостные строчки. Я отдал им всё. За плечами — годы смелого, яростного труда. Я раз за разом выходил на эту невидимую арену, пытаясь изменить мир в лучшую сторону, в одиночку воюя с человеческой завистью, тупостью, вековым невежеством и глухой враждой. Я пытался растолкать эту самодовольную толпу, заставить их сухие мозги хоть немного пошевелиться, очнуться от вековой спячки! Я отдавал свой голос и душу тем, кто разучился слышать.
Но ответом мне становилось лишь сытое, равнодушное молчание. Эта чернь существует в режиме бесконечного поиска хайпа и дешевых развлечений. Их мир плоский, как экран смартфона. Они набили свою кишку дешёвой колбасой, а мозг — дофаминовой жвачкой из соцсетей. Они думают, что они живут. Какое трагическое, идиотское заблуждение!
Жизнь — это не сытое пережёвывание пайка в тёплой норе. Жизнь — это преодоление, это ярость познания, это великая судорога мысли, когда от одной строчки у тебя перехватывает дыхание, а по спине бегут ледяные мурашки. Но им не нужна жизнь. Им нужен анабиоз. И когда на их пути оказывается серьезный, глубокий автор, призывающий очнуться, в них просыпается животный страх. Они готовы смешать его с грязью просто за то, что он посмел нарушить их ментальную спячку.
Для таких существ в языке есть емкое, естественное ругательство — гнильё. И дело здесь вовсе не в физически загнивающей плоти. Это слово давно стало диагнозом тотальной ментальной дезориентации дебилов в собственной жизни. Потеряв способность отличать высокое от низкого, а созидание от паразитизма, они блуждают в трех соснах своих примитивных инстинктов.
При этом они абсолютно бессловесны. Они не способны связать двух слов, чтобы аргументировать свою позицию. Их челюсти свело от вечной беспредметной болтовни. Их удел — трусливый, анонимный клик. Они до ужаса боятся напрячь свой слабый, атрофированный мозг. Столкнувшись со сложной мыслью, они пугаются этой боли. И тогда они мстят — трусливо, анонимно. Дизлайк для них — это не оценка искусства. Это судорожная попытка защитить свое право оставаться невежественными потребителями, неспособными выдержать свет чужого таланта. Они думают, что этим копеечным сетевым неодобрением они отменили автора. Нет, придурки. Этим кликом вы просто подписали приговор самим себе.
Я швыряю сигаретный бычок в раковину, натягиваю свою старую, пахнущую порохом и ветрами кожанку и выхожу вон из квартиры. Стены этой однушки стали слишком тесными от моей ярости. Мне нужно увидеть их. Лицом к лицу.
Я спускаюсь в метро. Адский, грохочущий подземный загон, куда по утрам загоняют это послушное человеческое стадо. Вагон забит до отказа. Я стою, держась за поручень, и смотрю на них сверху вниз. Господи, до чего же они одинаковые, до чего же они предсказуемые в своём сером, обывательском убожестве!
Они стоят, прижавшись друг к другу, но между ними — ледяная пустыня. Их взгляды намертво прикованы к экранам смартфонов. Пальцы совершают одно и то же механическое движение — вверх, вверх, вверх. Листают ленту. Скроллят свой бесконечный цифровой силос. По правому борту от меня стоит молодой парень в дутых кроссовках — лицо абсолютно девственно, ни одной мысли на лбу, глаза стеклянные. Он смотрит, как какой-то клоун на видео прыгает в бассейн с газировкой, и тупо лыбится. Чуть дальше — девица с надутыми, как у рыбы, губами. Она увлечённо переписывается в чате: «Привет, ты где?», «Да еду ппц», «Ахаха, ладно». Ничтожная болтовня! Они разучились разговаривать, превратившись в биороботов, которых кормят дешевым контентом, чтобы они не вздумали бунтовать.
Поезд резко тормозит, нас кидает друг на друга. Я смотрю на них и понимаю: вот они, мои ночные визитёры. Вот эта губастая пустышка или этот прыщавый дофаминовый наркоман сегодня вечером придут домой, наткнутся на моё новое произведение, пугаются его масштаба, честной правды о них самих — и судорожно ткнут в экран своим жирным пальцем. Хлоп — и минус. Трусливая месть дебилов.
Я вываливаюсь из душного вагона на станции «Кропоткинская». Толпа выносит меня по эскалатору вверх, на волю, к холодному осеннему ветру. Я стою у массивных гранитных колонн, достаю из пачки сигарету и чиркаю зажигалкой. Мимо текут сотни лиц — серая, безликая река из пуховиков и капюшонов. Мне хочется крикнуть им прямо в их сытые физиономии: «Очнитесь, вы же мертвы!». Но я молчу. Мой крик отливается в другие формы.
— Демид?.. Седой, это ты?
Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной стоит парень. Совсем молодой, лет двадцати, в поношенной зелёной парке, с потрёпанным рюкзаком за плечами. На шее у него болтаются дешёвые проводные наушники — старые, видавшие виды «лопухи». Он смотрит на меня круглыми, безумными от восторга глазами.
— Я... я узнал ваш голос. Вы сейчас у дверей вагона что-то тихо сказали про себя. Этот хриплый баритон... Я его из тысячи узнаю.
Внутри меня привычно поднимается глухая защита — я жду подвоха или глупой сетевой шутки ради хайпа.
— Ну я. Чего тебе, парень?
— Я просто... я хотел сказать спасибо, — голос его срывается, он нервно перебирает пальцами провод наушников. — Я прослушал всё. Все три тысячи ваших записей. Мои друзья называют меня психом, говорят, что я слушаю какой-то маргинальный бред старого вояки. А я из-за ваших слов курить бросил, читать начал. Лимонова, Ницше, Достоевского. Я думать начал, понимаете? Мне от ваших текстов сначала так паршиво стало, так больно за то, как я живу. А потом я словно проснулся.
Я смотрю на него внимательней. В его глазах нет этой стеклянной, мёртвой пустоты. В них горит живой, лихорадочный огонь мыслящего человека. Того, кто продрался сквозь колбасный анабиоз.
— Они вам дизлайки ставят, да? — парень зло сплёвывает на асфальт, кивая в сторону снующей толпы. — Я вижу это в комментариях. Мрази бессловесные. Слово сказать не могут, только минусуют исподтишка. Вы не бросайте это, Седой. Пожалуйста. Если вы замолчите, нам тут вообще ловить нечего будет. Нас сожрёт эта серая жижа.
Я молча доедаю сигарету взглядом, тушу бычок о подошву армейского ботинка и щелчком отправляю его в урну. На душе впервые за долгие месяцы становится странно, пронзительно тепло. Мои снаряды, выпущенные в пустоту, всё-таки достигают целей. Пусть не всех. Пусть одного из тысячи. Но этот один стоит всей этой миллионной бессловесной черни.
Я протягиваю ему свою жесткую, мозолистую руку.
— Как звать-то тебя, проснувшийся?
— Антон, — он крепко, по-мужски сжимает мою ладонь.
— Держись земли, Антон. И наушники не снимай. Сегодня ночью выйдет новая глава. Я запишу её специально для тебя. А эти... — я оборачиваюсь на колышущееся море капюшонов у входа в метро, — эти пускай кликают. Это всё, на что они способны.
Я возвращаюсь в свою конуру на окраине, когда город уже окончательно затапливают гнилые осенние сумерки. Захлопываю тяжёлую железную дверь, отсекая от себя весь этот внешний мир дешёвой колбасы. Сбрасываю потрёпанную кожанку на пол. Меня колотит чистый, дистиллированный электрический ток вдохновения, который зажёг во мне этот парень. Значит, всё было не зря. Каждая капля крови, каждый сорванный на крик нерв имели смысл ради одного этого взгляда.
Я не включаю свет. В темноте хрущёвки только тускло светится синий диод на панели аудиокарты. Я подхожу к столу, беру в руку тяжёлый, холодный металл микрофона. Он чувствуется в ладони как верный армейский ствол перед зачисткой. Нажимаю кнопку «Запись». На экране побежала тонкая красная линия.
— Ну что, притихли в своих тёплых норах? — мой хриплый баритон разрезает тишину комнаты, вибрируя в мембране. — Слушайте меня. Слушайте, пока ваш дофаминовый загон окончательно не выжрил в вас остатки человеческого. Вы жжёте свои жизни впустую и ждёте, когда я споткнусь, чтобы трусливо, анонимно ткнуть в свой дизлайк. Гниды! Вы думаете, ваш клик — это приговор моему слову? Ваше молчание и ваши трусливые минусы — это приговор вам самим. Вы расписываетесь в том, что ваш слабый, атрофированный мозг пасует перед любой живой мыслью. Но мне плевать на вас. Слышите? Плевать! Я пишу и говорю не для вашего стада. Сегодня меня слушает Человек. Тот, кто проснулся. Тот, кто содрал с себя вашу пластиковую спячку и начал думать. И ради него одного я буду орать в этот микрофон, пока у меня не лопнут связки. Ловите мою ярость, дебилы. Попробуйте переварить вот это!
Я говорю ещё час, два, три. Мой голос гремит в темноте, пробивая стены, улетая в цифровую сеть, сквозь провода и спутники — прямо в старые, поношенные проводные наушники на шее Антона. Я ставлю финальную точку, останавливаю запись и отправляю файл в сеть.
Почти мгновенно на экране вспыхивают первые анономиные минусы. Безликая чернь мстит за свой испуг. Я смотрю на полосу дизлайков, и на моём лице появляется злая, торжествующая улыбка. Кликайте, несчастные. Ваше время сочтено. А наше только начинается.