Пять вопросов от Павла Смердякова

  Имя  Смердякова давно стало нарицательным клеймом. Им обозначают эталон лакейского цинизма, слепого западничества и предательства духовных основ. Достоевский  сознательно наделил этого персонажа отталкивающими чертами, словно пытаясь вызвать у читателя физиологическую брезгливость к самой попытке сомневаться в догматах веры.  ФМ создавал Смердякова как предупреждение о том, куда приводит атеизм. Но  произошло обратное:Смердяков оказывается единственным персонажем романа, который требует от христианства буквального, честного исполнения его же законов.
Его вопросы —  это не глупая софистика. Это гамбургский счет, предъявленный религии её же собственными критериями. Они обнажают вечный конфликт между живым человеческим разумом и застывшей догмой.

    1.Вопрос о Творении мира: Откуда взялся свет в первый день?
Это самый первый бунт маленького Смердякова против догматов, когда благочестивый Григорий пытается учить его по Священному Писанию. Мальчик задает вопрос, который ставит верующего старика в абсолютный тупик и за который получает первую жестокую пощечину:
«Свет создал господь бог в первый день, а солнце, луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в первый день?»
 Это классический рациональный вопрос к тексту Книги Бытия. Но для Смердякова это не просто логическая неувязка. Это момент, когда ребенок понимает: книга, которой его заставляют безоговорочно верить и ради которой его порют, противоречит элементарному здравому смыслу. Ответ верующего Григория — это насилие , что навсегда отвращает Смердякова от такого «богопознания».

    2. Вопрос о вере и передвижении гор: Почему заповедь Христа не работает в реальности?
В знаменитом споре о плененном солдатике Смердяков бьет по букве Евангелия, цитируя слова Христа о силе веры (Мф. 17:20 — «если будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: "перейди отсюда туда", и она перейдет»). Смердяков спрашивает:
«Если же сам господь бог изрек, что со стольким-с зернышком перейдет гора, то, уж конечно, вы не веруете-с, Федор Павлович, да и никто-с, даже сам духовный отец наш архимандрит, потому что уж на это, я думаю, никакая гора-с у нас в упор не двинется...»
Смердяков здесь обвиняет весь христианский мир в тотальном лицемерии. Если критерий истинной веры, данный самим Богом, — это способность двигать горы, то в реальности ни один епископ, ни один праведник этой верой не обладает. А значит, делает вывод лакей, «все неверующие-с». Смердяков судит религию по её собственным жестким критериям и обнаруживает, что «праведники» требуют от слабого солдатика мученической смерти за веру, которой сами не имеют ни на грош.

    3. Вопрос об отречении под страхом смерти: Грех ли спасать свою шкуру, если ты уже «разжалован» Богом?
Это кульминация его теологического анализа подвига Фомы Данилова. Смердяков выстраивает изощренную казуистическую цепочку вопросов:
«Если я скажу мучителям: "нет, я не христианин... а есмь верный магометанин", то неужто в ту же самую секунду... на меня проклятие божие не падет?.. А коли пало, так я уже отлучен... Какое же с меня тогда взыскание, как с христианского мученика-то? Я ведь уже в самую ту секунду, как только помыслил, перестал быть христианином, и слова мои языком произносились уже от лица нехристианина...»
Это потрясающий психологический вызов. Смердяков, панически боящийся физической боли, спрашивает: почему религия лишает человека права на элементарный инстинкт самосохранения? Он доказывает, что если Бог карает за одну лишь мысль о спасении жизни через ложь, то Бог — это бездушный юридический прокурор, а не милосердный Отец. Смердяков пытается найти теологическую лазейку для слабого человека, которого Церковь и Государство гонят на убой.

    4. Вопрос о несправедливости загробного суда: Почему мученику — рай, а испугавшемуся — ад?
Продолжая спор об отречении, Смердяков задает вопрос о пропорциональности божественного наказания:

    «Какое же тут мучение в аду, когда меня за это (за спасение жизни ложью) со всею справедливостью как нехристианина простят-с? Ибо если я не христианин, то и Христа не могу предать, потому что некого мне тогда предавать-с!»
Смердяков пытается доказать Ивановой логикой, что адские муки за малодушие — это абсурд. Он обнажает жестокость религиозной догмы, которая за минутную человеческую слабость перед лицом палачей грозит вечным проклятием.

      5. Скрытый вопрос Иону-страстотерпцу: Зачем терпеть бессмысленные мучения?
В более поздней главе, когда Смердяков поет романсы Марье Кондратьевне, упоминается, что он читал книгу «Житие святого великомученика Ионы-страстотерпца», который претерпел страшные пытки. И Смердяков бросает короткую, но емкую фразу:
«Я бы этому Ионе-страстотерпцу за его мучения голову бы отрубил...»
Это скрытый, но страшный вопрос к феномену христианского мазохизма. Смердяков не понимает и не принимает эстетизации страдания. Зачем терпеть пытки, зачем восхищаться мучениками? Для Смердякова  это проявление больной, извращенной психики окружающих. Его реакция — прекратить это страдание хирургическим путем.

      Вы можете сколько угодно  презирать лакея  Смердякова  и отворачиваться с криком «нечисть!». Но его вопросы остаются неснятыми. И пока вы отвечаете на них пощечинами и лозунгами, Смердяков продолжает побеждать вашу догму силой своего уязвленного, но абсолютно трезвого разума. Его вопросы всё еще ждут вашего ответа. И этот ответ определит, чего на самом деле стоит ваше милосердие.