Код Рембрандта. Рассказ 2

из книги «Красная книга»

1. Глава вторая

Лион встретил их серым рассветом над Роной — город работал раньше, чем просыпался, и чайки на набережной уже вели утренние торги за первую рыбу.
Номер в маленькой гостинице на Прескиле был тесен, как судейская будка. Рафаэль стоял у окна с чашкой чёрного кофе — без сахара, обжигающего, честного — и смотрел, как город выкатывает на мостовую первые зонтики. На столе, обёрнутый в льняное полотно, лежал бордовый фолиант.
Эмма сидела на подоконнике, поджав ноги, и жевала с сосредоточенностью человека, решающего уравнение.
— Читайте вслух, — сказала она. — Я хочу услышать, как звучит столетие.
Рафаэль развернул книгу на второй главе. Бумага была тонкой, как крыло мотылька, и пожелтевшей неравномерно — там, где на неё падали руки.
«Глава вторая. Лион, 1921. Код Рембрандта».
«У каждой картины есть угол, под которым она лжёт меньше всего. Найди этот угол — и картина станет кем прикажешь».
«Дом обязан иметь старую жилу — угольную, вентиляционную, любую дыру, которую город забыл. Дыра честнее двери: у двери есть журнал, у дыры — только пыль».
«Свет — лучший сообщник. Он не оставляет отпечатков и всегда рядом».
А на полях, рядом со старым сепийным текстом, шли приписки — тем же каллиграфическим почерком, той же рукой. Только чернила были другие: не выцветшие в коричневую глубину, а свежие, почти чёрные, ещё не успевшие обжиться в бумаге.
«Мерсье и Воклен. Прескиль. Лот Р-1653. 21:37».
— Сорок лет назад план писали для другого дома, — сказал Рафаэль ровно. — Отеля Мале. А приписка переносит его сюда. Сегодняшним числом. Он не исполняет старый план — он пересаживает его, как дерево, на новый ствол. И делает пометки на полях книги Магистра. Его рукой.
— Или рукой, которая умеет быть его рукой, — Эмма перестала жевать. — Вы заметили дату пометок? Чернила свежие. Дни. Может, часы.
Рафаэль провёл пальцем в митенке над строкой «21:37». Не касаясь. Как касаются пульса.
— Код Рембрандта — это угол света, — сказал он. — Под каким углом картина говорит правду. Он назначил время, когда свет соврёт всем, кроме того, кто умеет читать. Что у нас по лоту?
Эмма развернула планшет. Публичная страница аукционного дома «Мерсье и Воклен» — лаконичная, как швейцарский паспорт:
«Воскресный закрытый вечер. Приглашение и код. Лот 7: Рембрандт, „Учёный в полумраке“, 1653, частное собрание. Оценка по запросу. Приём ставок — также через закрытый узел для удалённых участников».
— Страховщик вечера — «Атлас-Гельветика», — сказала Эмма. — Ваши старые друзья. У вас консультантский статус, бейдж уже в вашей почте. А я... — она показала экран: пропуск с чужим именем и полосой доступа «тех. обеспечение». — Контора, что обслуживает мост торгов, искала временного инженера. Я написала им от лица «Синего Кабеля». Ответ пришёл за девять минут. Мне бы такие резюме.
— Толстовка, — сказал Рафаэль.
— Что — толстовка?
— В частный дом, где дамы в мехах. Толстовка свободного кроя.
— В моей толстовке больше карманов, чем во всей вашей страховке, — Эмма спрыгнула с подоконника. — Едем, дедушка. У нас с вами вечер, угол света и один очень наглый почерк.

2. Отель Мерсье и Воклен

Особняк XVIII века прятал двор от улицы, как скупец — кошелёк. Фонари в чугунных кольцах, мокрая брусчатка, красное сукно у входа. Внутри пахло воском, лилиями и деньгами, которые давно перестали быть бумагой.
Зал был яйцом, выложенным из тёмного дерева. В его центре, в нише с микроклиматическим стеклом, висел он: «Учёный в полумраке», 1653. Старик над книгой, свет, падающий из ниоткуда, и — фирменный рембрандтовский блик: влажная точка в глазу, будто модель только что что-то понял и не успел сказать.
Рядом с нишей, у стены, дремал датчик спектрального контроля — красный глаз, смотрящий в упор. По углам — охрана, четверо. Двое у входа, двое в зале.
Рафаэль шёл по залу с лупой и бейджем «независимый эксперт страховщика» — ирония, которую он почувствовал кожей: имя его клиента стало оружием против его клиента.
— Мсье Дюран. — Хранитель аукционного дома Ален Воклен был человеком, сотканным из бархата и расписаний. Пятьдесят с чем-то, седина как отглаженный воротник, руки, которые никогда не ищут, куда деться. — Для нас честь. Чашку кофе? У нас прекрасный эспрессо.
— Без сахара, — сказал Рафаэль. — Прекрасная рама. Современная, но дышит. Заменяли остекление?
— Десять дней назад. Микроклиматическое стекло, последняя технология. Подрядчик был безупречен. — Воклен произносил «безупречен» так, как другие произносят «люблю».
— И оптика потребовала калибровки?
— В 21:37, да. Кратковременная юстировка света, четыре секунды. Технический бюллетень страховщика, стандартная процедура. Я распорядился, чтобы гости не пугались мерцания. — Воклен улыбнулся с достоинством человека, у которого всё подписано заранее. — Извините, мсье Дюран. В 21:30 — приветственное слово. Обещаю говорить коротко.
Он отошёл — спокойно, на выдохе. Рафаэль смотрел ему вслед и думал, что спокоен обычно либо невиновный, либо тот, кто уже никогда не будет виновен, потому что всё давно совершил чужими руками.
У колонны стоял начальник охраны Лоран Тиссье — широкий, с лицом таксидермиста. Он смотрел на нишу так, как смотрят на зону, которая ему не принадлежит с сегодняшнего дня.
— Вы против калибровки, — сказал Рафаэль, поравнявшись.
— Я письменный против, мсье. Инструкция требует убрать людей на три метра и перевести моих парней к приёмной — «на контроль доступа». В момент, когда самая дорогая бумага Франции висит в четырёх метрах от пустого коридора. — Тиссье смял челюсть. — Но бюллетень — от страховщика. Я возражение подал. Оно у меня в кармане. Я его ношу, как премию, которую не получил.
Он ушёл к приёмной, унося своё возражение, как носят неотыгранную партию.
В углу зала, у технической стойки, сидела Эмма. Толстовка цвета мокрого асфальта, бейдж «Мост торгов • С. Мартен», один наушник, второе ухо — для мира. Перед ней — служебный планшет, а на лице — скучающая гримаса человека, который бог знает зачем пришёл в заведение, где кофе подают без сахара и без счёта.
Она сканировала. Частоты здания ложились на её экран цветными слоями: четырнадцать сетей, гирлянды телефонов гостей, служебный контур. И один призрак — узел с именем «CAL-37», который не значился ни в одном списке дома. Узел-обслуживание, о котором не знал собственный отдел информатики.
— Дыхание ровное, — прошептала она в микрофон наушника. — Призрак на месте. Жду, когда он моргнёт.
Гости собирались. Банкирша с серым жемчугом, судовладелец с Крита, тихий мужчина из Гонконга, чья ставка сегодня пройдёт через закрытый узел — голос из динамика, аукционист, вежливый к невидимым. Гюстав Мерсье, хозяин дома, семидесяти лет, принимал поздравления, опираясь на трость с серебряным набалдашником.
Рафаэль встал напротив картины и стал смотреть.
Двадцать минут он смотрел, не отрываясь, — так, как смотрят на лицо человека, которого придётся опознать на следующий день. Крэкелюра — карта трещин лака. Направление блика на позолоченном обрезе книги. Точка в глазу. Он складывал в памяти карту — деталь к детали, как складывают лицо.
В 21:30 Воклен взошёл на низкий подиум и заговорил о вечности и провенансе. Сорок лиц были обращены к нему.
На часах стало 21:37.

3. Одна секунда

Люстра моргнула.
Не погасла — моргнула, как глаз от пылинки: хрусталь на миг потерял глубину, разговор споткнулся о секунду, кто-то из гостей коротко усмехнулся — бюллетень обещал мерцание, и все были предупреждены, кроме тех, кто не читал бюллетеней.
Охрана не шелохнулась. Зачем — обещано.
Рафаэль не смотрел на люстру. Он смотрел на картину.
И на одну двадцать четвёртую долю мгновения — на кадр, который глаз почти не берёт, — увидел то, что разворачивало его внутренности: картина не моргнула.
Ниша погасла. Зал погас. А «Учёный в полумраке» продолжал стоять в собственной тени — ровно, плоско, бездыханно, как фотография самой себя. И влажная точка в глазу учёного — блик, который у Рембрандта живёт, дышит, меняется вместе с воздухом зала, — замерла. Не потускнела. Замерла. Как застывший кадр на экране.
Потом люстра вернулась, и картина снова стала картиной.
Никто ничего не заметил. Никто не мог заметить: человеческий глаз держит секунду целиком, а не кадрами. Кроме глаза, который сорок минут складывал карту трещин и теперь услышал, как одна линия на карте легла на полмиллиметра в сторону. Блик на позолоченном обрезе книги сидел теперь на градус ниже, чем сидел в 21:36.
Рафаэль очень медленно выдохнул. Ладони в митенках были сухими и ледяными.
Он достал телефон и набрал короткое сообщение на планшет техстойки, где горела строка чата «моста торгов»:
«Ваш кофе, мадемуазель, заварен дважды».
Ответ пришёл через четыре секунды:
«Поняла. Он уже не кофе. Жду координат горечи».
— Мсье Воклен, — Рафаэль подошёл к хранителю, когда тот сошёл с подиума. — Для страхового протокола мне нужны снимки под косым светом. Семь градусов, профессиональная привычка. Две минуты.
— Разумеется. — Воклен даже не нахмурился. Зачем — за стеклом его сокровище, и всё, как всегда, безупречно.
Рафаэль достал из кармана пальто узкий фонарик и повёл лучом по холсту под самым острым углом — под тем самым углом, под которым картина лжёт меньше всего. Код Рембрандта.
Трещины лака блеснули — и он увидел. Долины крэкелюры были слишком ровными, как гравюра трещин, снятая с оригинала и отпечатанная заново. Глубина — есть. Случайность — нет. Настоящая старость не бывает равномерной, как не бывает равномерных морщин у живого человека.
Он опустил фонарик. Улыбнулся Воклену. Сказал: «Восхитительно».
И только потом, проходя мимо технической стойки, на выдохе, одними губами:
— Подмена только что случилась. Секунду назад. В этой секунде. Оригинал уже не в раме — он уже идёт вниз.
Эмма перестала жевать.
— Вниз?
— В домах его возраста всегда есть, куда вниз. — Рафаэль смотрел на стену за нишей, как рентген. — Он не выбирал галерею, Ру. Он выбирал дом. С жилой.

4. Азбука света

Пока в зале аукционист начинал лот за лотом — фарфор, бронза, два рисунка школы Фонтенбло, — в углу у технической стойки шла другая торговля.
— Есть, — Эмма вполголоса, не отрывая глаз от экрана. — Всплеск. 21:37:01 и четыре десятых. Восемь десятых секунды, шифрованный пакет, узел «CAL-37» и всё, тишина. Это не передача данных — это команда. Рукопожатие с железом.
— Что за железо?
— Вот это и выясняю. — Её пальцы ходили по планшету с той ровной жадностью, с которой иные играют гаммы. — Я прошлась по зданию трижды — за водой, за программками, мимо курительной. Три точки, три уровня сигнала от призрака. Пересечение векторов... — она развернула экран. — Смотри. Источник не в доме. Он снаружи. Вектор смотрит в импасс за особняком. Сервисный проезд с соседней улицы.
Она уже листала открытые данные города — лионские реестры работают быстро и, как всё французское административное, старательно.
— Так. Разрешение на строительные работы по этому адресу, подано пять месяцев назад: «замена микроклиматического остекления, демонтаж-монтаж ниши, вспомогательные работы». Подрядчик — общество «Клима-Витре», зарегистрировано полгода назад, единственный клиент — этот дом, директор на бумаге — Анри Фонтан, семьдесят восемь лет, подпись механическая. — Эмма щёлкнула языком. — А теперь самое вкусное. К разрешению приложены планы. Разрез ниши. И вот, полюбуйтесь: за стеной ниши — старая вентиляционная шахта. Девятнадцатый век. Идёт вниз, к уровню земли, и выходит... — она подняла глаза, — в тот самый импасс. Угольная жила, Дюран. Глава вторая, страница первая. Он не адаптировал план под дом. Он искал дом под план.
— И нашёл, — сказал Рафаэль. — Картина ушла по шахте. Кто внизу её принял?
— А вот это вам понравится меньше. — Эмма перешла к городскому архиву дорожных камер — открытому, как коммунальный фонтан. — Импасс, статичная камера на углу. Белый фургон, подъехал в 18:40, с тех пор не двигался. Крыша — блок, похожий на антенну. Номер... — она сверила с реестром аренды автопарков. — Фургон принадлежит автопарку общества «Клима-Витре». Служебный. Наш подрядчик стеклянных дел стоит за стеной с самого вечера и ждёт посылку.
Рафаэль молчал, и молчание его работало, как минутная стрелка.
— Проектор, — сказал он наконец. — Всё сходится в одну точку. Десять дней назад «Клима-Витре» меняла остекление — и заодно вмонтировала в нишу каретку: холст уходит назад, в шахту, копия выезжает вперёд. Секунда работы. И в корпус светильника над нишей встал лазерный проектор. В темноте он рисовал картину на матовом стекле — чтобы глаз зала не заметил провала. А в остальное время... он гримировал копию. Лазер возбуждает пигменты: спектральный датчик ниши читает отражённый свет, а не объект. Датчик слушал то, что ему пели.
— И датчик, и камеры, и охрана — всё это время смотрело спектакль.
— Спектакль шёл не в зале. Он шёл в графике. — Рафаэль кивнул в сторону приёмной. — Бюллетень страховщика. Воклен его показывал?
— Клянчила? Нет.
— Он покажет. Такие люди показывают документы, как медали. — Рафаэль уже шёл через зал. — Прикрой меня. Тебе скоро понадобится выйти. Дважды.
Воклен достал бюллетень из кожаной папки с готовностью человека, которого наконец-то спрашивают о его любимой пушке. Распечатка письма, аккуратная, с логотипом «Атлас-Гельветика»: «Фотометрическая калибровка ниши, 21:37, четыре секунды, персонал — не ближе трёх метров, охрана зала переводится к приёмной...»
Рафаэль читал не текст. Он читал бумагу, как лицо.
— Домен отправителя, — сказал он негромко. — Прочтите, мсье Воклен. Медленно.
Воклен прочёл. И губы его впервые за вечер потеряли бархат: «atlas-helvetics.com». Не «helvetica». «Helvetics». Одна буква, сдвинувшая мир.
— Бюллетень — подделка? — голос хранителя стал тонким.
— Настоящий страховщик пишет ; одной литерой. Здесь — другой рисунок строки. — Рафаэль вернул лист. — Профессиональная подделка, на расстоянии вытянутой руки от идеала. Кто-то знал ваши протоколы настолько, чтобы говорить с вами голосом вашей осторожности. Вы подписали график охраны собственной рукой, мсье Воклен. Вы не меняли охрану — вас заставили её поменять. Вас использовали как ключ. Чисто, в перчатках и вслепую.
У Воклена дрогнул кадык. Человек, сотканный из расписаний, вдруг увидел, что одна строка в расписании была написана чужой рукой.
— Я вызову...
— Вы ничего не вызовете. — Рафаэль уже шёл. — Вы спокойно доведёте вечер до конца. Ваше алиби безупречно, и пусть таким и остаётся. Оно — единственное, что вынесло эту ночь без царапин.
Он шёл через зал, и на ходу говорил в наушник, тихо, как диктуют шифровку:
— Эмма. Каркас дела: подставной подрядчик, подставной бюллетень, каретка в нише, проектор в светильнике, шахта, фургон. Прошивка железа?
— У меня фото платы из особняка на улице Гротт, Женева, — моментально отозвалась Эмма. — Сравниваю подписи сборки... Дюран. Один и тот же программный почерк. Тот же инженер паял оба узла. Наш подрядчик — это тот, кто приносил кофе на Гротт.
— И владелец особняка «Мерсье и Воклен»?
— Уже смотрю. — Пауза, три щелчка клавиш. — Люксембургская оболочка «Кларис Холдинг». Нотариус, оформивший сделку... — она выдохнула. — Тот же самый, что подписывал «Оникс Секьюритиз» в истории с векселем. Дюран. Один нотариус на обе аферы. Один почерк на оба железа. Один человек.
— Один человек, который собирает сцены, — сказал Рафаэль, — как театр собирает декорации. Годами раньше, чем выходит афиша. — Он взглянул на часы: 21:46. — Звоним полиции. Сейчас, пока фургон стоит.
— У нас есть кому звонить в Лионе?
— У Европола всегда есть кому звонить. Вопрос только в том, вспомнит ли он, что должен мне, — Рафаэль набирал номер. — Комиссар Вьейар, отдел культурных ценностей. Мы работали с ней в Марселе, когда она была лейтенантом и верила людям.
Он заговорил в трубку — коротко, как читают протокол: адрес, фургон, номер, шахта, тубус, семь минут. На том конце сначала помолчали, потом зазвенели стулья.
— Вьейар ставит кордон, — сказал Рафаэль, убирая телефон. — Импасс перекрыт с двух концов. Теперь нам остаётся то, что мы умеем лучше всего, Ру.
— Пить кофе в напряжении?
— Ждать.
В 21:52 в импассе проснулись фары.

5. Импасс

Дождь за время вечера прошёл, и брусчатка сервисного проезда блестела, как чешуя. Белый фургон тронулся с места мягко, без суеты, — и сразу упёрся в синий свет и два полицейских автомобиля, вставших поперёк, как страницы, между которыми зажали закладку.
Дверь фургона открылась без команды. Водитель вышел сам — крупный мужчина с выгоревшим лицом и руками, которые он поднял раньше, чем его попросили. Он был спокоен, как мебель.
— Я возил стекло, — сказал он на зверском французском с твёрдым акцентом. — Стекло в тубусе. Всё, что знаю.
В фургоне: термостабилизированный тубус из нержавеющей стали. Блок управления с антенной. Телефон с одним-единственным приложением, в котором приходили инструкции — по одной, исчезающие после прочтения. Последняя, нерасшифрованная до конца полицией, лежала на экране, как записка под дверью:
«Пункт седьмой. Как обычно. Тишина — лучший тубус».
— «Пункт седьмой», — повторила Эмма, глядя на экран через плечо Вьейар. — Это из книги. Он дословно цитирует главу вторую. В собственных инструкциях наёмнику он живёт внутри книги, как в доме.
Наёмник подтвердил ровно то, что и должен был подтвердить: адрес, время, тубус. Он не знал ни заказчика, ни содержимого, ни истории. Он знал расписание. Человек-расписание.
Комиссар Селин Вьейар — сухая, быстрая, с глазами, которые давно перестали верить людям, но не перестали верить протоколам, — вскрыла тубус на крыле фургона, под фонарём.
Слой ваты. Архивная плёнка.
И — «Учёный в полумраке». Старик над книгой. Влажная точка в глазу, живая, дышащая, та самая, которую Рафаэль двадцать минут складывал в память и которую час назад видел замершей в чужой копии.
Никто не произнёс ни слова. Фонарь качнулся, и блик пробежал по глубине лака — туда, сюда, как вздох.
— Он пахнет, как и должен пахнуть миллион, — сказала Эмма очень тихо и очень бодро, потому что где-то нужно было держать голос. — Проверено. Я нюхала.
— Вы не нюхали, — сказал Рафаэль.
— Я рядом стояла.
Вьейар закрыла тубус и посмотрела на Дюрана долгим взглядом человека, который теперь должен писать объяснение, откуда в её деле взялись понятия «шахта», «бюллетень-подделка» и «угол в семь градусов».
— Объяснение будет, — сказал Рафаэль. — Оно на полях одной старой книги. Пойдёмте, комиссар. Вам не понравится, как оно написано.

6. Водяной знак

В 23:40 в задней комнате особняка, среди стеллажей с портфелями и ламп для просмотра слайдов, эксперт Вьейар поднимала холст из рамы — по протоколу, в перчатках, под тремя парами глаз: её, Рафаэля и Эммы, которая сидела на столе, потому что стулья были для людей с меньшей нервной проводимостью.
Раму сняли. Подрамник — старый, родной, с явными следами вековых подтяжек. Эксперт провёл пальцем по тыльной стороне. И замер.
Между подрамником и холстом, в том тайнике, куда за триста лет не заглядывал никто, кроме реставраторов, лежал листок. Старой бумаги, плотной, цвета слоновой кости. Каллиграфический почерк — выведенный с терпением, на которое ушли годы:
«Дело третье. Цюрих. Сейф, у которого нет замка. Третья пятница ноября, 19:00».
Ниже — координаты, выведенные так же спокойно, как вывешивают объявление о начале сезона:
«47°22; N, 8°32; E».
И ещё строка, самая короткая:
«Тот, кто научился читать свет, прочтёт и тьму».
Рафаэль достал ультрафиолетовый фонарик — узкий, как карандаш, спутник всех его страховых вечеров. Повёл лучом по бумаге.
Чернила светились свежестью. Неделя. От силы — две. Чернила, которые притворялись четырехсотлетними, были младше его наручных часов.
— Рама путешествовала с оригиналом, — сказал он ровно. — Он знал, что рама вернётся в музей вместе с картиной, и оставил послание там, где его найдём только мы. Не в копии — копию отбросят. В подлиннике. Он знал, что мы спасём подлинник. Он рассчитывал на нас, как на механизм.
— Или как на адресатов, — сказала Эмма. — Дюран. Это его рука. Рука Магистра. Та же, что на форзаце, та же, что на полях второй главы — и на полях, напомню, чернила свежие. Чернила в книге — свежие. Чернила в раме — свежие. Почерк — столетней давности.
Она соскочила со стола, подошла и встала рядом — не касаясь.
— Либо где-то живёт человек, который копирует эту руку идеально. Либо... — она не договорила и попробовала с другого бока: — Либо рука не стареет.
Рафаэль смотрел на координаты. 47°22; N — это широта Цюриха, выведенная с точностью, с которой люди пишут адреса на конвертах. Третья пятница ноября. Двенадцать дней.
— Обратите внимание, как он работает, — сказал он. — Он не оставляет улик. Он оставляет расписание. Вексель был конвертом, чтобы вручить мне книгу. Рембрандт был конвертом, чтобы вручить нам дату и адрес. Мы не расследуем серию преступлений, Ру. Мы получаем приглашения. По одному на неделю.
— С доставкой в лучшие дома, — Эмма потянулась и взяла из пачки новую пластинку жвачки, разворачивая её с шумом, единственным на весь этот вечер честным звуком. — Наёмник молчит, телефон чист, инструкции самоуничтожаются, подрядчик — оболочка, нотариус — общий на обе аферы, почерк железа — общий. Он выметает за собой так, что пыль ложится ровно. Знаете, что это значит?
— Что мы снова опоздали?
— Что мы снова не опоздали. — Она показала на тубус, на картину, на комиссара, которая уже диктовала протокол. — Оригинал в музее. Куратор чист. Аукцион отменил лот, не потеряв лица, — Воклен, кстати, сказал, что никогда в жизни не был так благодарен за чужую подделку. Мы выиграли вечер, Дюран. Он просто сделал вид, что так и было задумано.
— В этом и разница между нами и им, — сказал Рафаэль. — Мы считаем выигранным вечер, когда спасена картина. Он считает выигранным вечер, когда спасён его почерк.
Эмма посмотрела на листок, потом на него.
— Цюрих, — сказала она. — Банки. Сейфы. Город, где даже фонтаны считают деньги. Третья пятница ноября — это пятница, Дюран. Через двенадцать дней.
— Тогда у нас двенадцать дней, чтобы прийти туда, где нас ждут, и опоздать ровно настолько, чтобы узнать больше, чем он хочет отдать. — Рафаэль свернул листок в трубку вместе с протокольной копией Вьейар и посмотрел на фолиант, лежавший на соседнем столе в льняном полотне. — Он сказал: «Тот, кто научился читать свет, прочтёт и тьму».
— Красиво, — сказала Эмма. — И мерзко.
— Это не украшение, Ру. Это инструкция. В Цюрихе мы будем читать тьму. — Он поднял пальто с кресла. — Выспимся в поезде. И, Ру...
— Вы хотите сказать про стук. Я знаю. Вы говорили в прошлый раз.
— Нет. — Рафаэль натянул митенки — жест короткий, как точка в конце фразы. — Я хотел сказать: хорошо сработано. Оба глаза у меня на картине, а всплеск нашла вы.
Эмма замерла с недонесённой до рта пластинкой жвачки. Потом хмыкнула, надела второй наушник и пошла к двери, крутя на пальце бейдж «С. Мартен».
— Это, Дюран, — сказала она уже в дверях, — было почти комплимент. В следующий раз сделайте его при свидетелях. Я устрою аукцион.