Последний Хэллоувин

Последний Хэллоувин

«То, что бросили, возвращается».
(из записей деревенского обряда, дата стёрта)

I

Артур Вейн сорок лет читал студентам лекции о суевериях и ни разу не позволил себе испугаться. Фольклористика, говорил он с кафедры, это наука о том, как люди боятся. Ей не нужно самой бояться, достаточно хорошо понимать, чем страх питается. Выйдя на пенсию, он купил дом на краю леса и каждый год тридцать первого октября вырезал на крыльце тыкву, для антуража и чтобы позлить деревенских. Те крестились и обходили его участок стороной.

Двадцать пятого октября он нашёл в стене сарая тетрадь. Он искал гвозди. Одна из досок отошла, за ней в промасленной тряпице лежала тетрадь в кожаной обложке, исписанная чернилами, которые давно стали бурыми. Буквы были старые, с ятями. Артур сел прямо на пол, надел очки и к вечеру забыл про гвозди.
Это был обряд. Он знал сотни обрядов, но этот ему не попадался ни в одном сборнике. «Кто на праздник Мёртвых зажжёт тыкву и поставит у порога, тот пускает в дом того, кто захочет войти. Утром же тыкву нельзя выбросить, нельзя сжечь, нельзя оставить гнить. Её надо отнести под корни старого дуба, закопать и сказать вслух, чьё имя в ней жило. Иначе она встанет и пойдёт по следу хозяина. И тогда ей уже не будет нужно ничего, кроме него».

Артур усмехнулся. Потом вспомнил овраг за домом и перестал. Десять лет он выбрасывал тыквы в овраг. Первого ноября брал нож и мусорный мешок, шёл к краю и скидывал их вниз, как скидывают огрызки. Иногда он слышал, как они лопаются о камни.
Он закрыл тетрадь и сказал вслух, потому что в доме давно не с кем было разговаривать:
— Глупости.
Свеча на столе качнулась, хотя окна были закрыты.

II

Тридцать первого утром он обнаружил следы. Они были маленькие, глубиной с палец, как будто кто-то ходил на крошечных каблуках. Они начинались у края оврага, пересекали огород и шли к крыльцу. У самой двери они вставали в одну линию, ровную, как строй.
Артур присел и долго смотрел на них поверх очков. Он был человек разумный и сразу придумал объяснения: лисята, соседские дети, собственная усталость. Каждое объяснение продержалось около минуты.

К полудню в лесу посветлело. Ветер гнал листья по тропе, и между ними всё чаще попадались грибы, красно-белые, на тонких ножках. Они выросли за одно утро там, где вчера была голая земля. Вдоль тропы кто-то расставил пни, и на каждом лежал огарок свечи.
Свечи горели. Огонь стоял неподвижно, даже когда ветер рвал листья над самой землёй.
— Шутка, — сказал Артур. — Дети. Конечно, дети.
Он не стал спрашивать себя, откуда дети достали свечи, которые не гаснут на ветру. Он пошёл домой и запер дверь на два оборота.

III

К вечеру он заметил главное: тыквы смотрели на него. У соседей тыкв не было, там всю неделю никто не показывался. Но по краю его участка, у забора, за поленницей, в мокрой траве, лежали маленькие оранжевые шары, каких он сам не сажал. Каждый раз, когда он проходил мимо, они оказывались повёрнуты к нему лицом. Не к дороге и не к небу, а к нему, как подсолнухи, следящие за солнцем.
Он проверил это на самом себе. Прошёл вдоль забора слева направо и обернулся: все тыквы смотрели вслед. Прошёл справа налево, и они снова развернулись, с тихим влажным скрипом.
Тогда он вернулся в дом, запер все засовы, сел и стал ждать, потому что больше делать было нечего. Часы пробили одиннадцать.

На кухонном столе стояла тыква. Он не ставил её сюда. Он узнал её сразу: это была прошлогодняя, та, что он вырезал на крыльце и выбросил в овраг первого ноября. Она была целая и свежая, будто только что сорвана с грядки. Улыбку, которую он вырезал небрежно, одним движением ножа, кто-то аккуратно расширил, дорезал до ушей и украсил зубами.
Артур отступил к стене. Тыква повернулась, мякоть внутри неё хлюпнула, и огонёк в глазницах моргнул.

IV

Он выбежал из дома через заднюю дверь, не успев ни подумать, ни одеться потеплее. Куртка с капюшоном и ботинки были на нём, потому что он весь вечер просидел одетым, в ожидании неизвестно чего.
Дуб. Старый дуб на дальней поляне, под которым когда-то хоронили даже собак. Он знал это место по прогулкам. До него было полкилометра по тропе.
Артур бежал, как не бегал с молодости, и каждый его шаг поднимал вихрь листьев. Слева из темноты выскакивали горящие свечи, справа блестели шляпки грибов. Очки сползли на нос. Дыхание сбивалось, в боку кололо, но остановиться было нельзя. За спиной, совсем близко, что-то мягко и часто шлёпало по земле.

Он оглянулся. За ним не бежала одна тыква. Между стволами в тумане плясали десятки огоньков. Они прыгали на коротких ножках, переваливались, катились, подскакивали. Десять лет его небрежности собрались на охоту. Впереди всех бежала самая первая, та, что выросла у него на крыльце много лет назад. Она отрастила руки и ноги, и на бегу размахивала кулаками. Улыбка у неё была страшная и очень довольная.
Артур закричал, и звук ушёл в листву без эха.

V

Дуб стоял на поляне, чёрный и огромный, а под ним лежала подстилка из прошлогодних жёлудей и колючих листьев. Артур упал на колени у самых корней и начал рыть руками. Земля была холодная и твёрдая, ногти ломались. Он копал и повторял про себя слова из тетради: отнести, закопать, сказать имя, сказать имя, чьё имя…
Он не знал, чьё. Самая первая тыква остановилась в трёх шагах от него. Остальные замерли позади, и десятки огоньков образовали круг. Было очень тихо.
— Ты никогда не закапывал нас, — сказала первая тыква.

Голос был человеческий. Артур перестал дышать. Этот голос он не слышал десять лет, с самой весны, когда на кладбище выли ветра, а он стоял с зонтом и думал о том, что нужно отправить письмо в редакцию.
— Эльза?
— Ты оставлял нас гнить одних, — сказала тыква. — Каждый год. Мы просили тебя только об одном. Мы приходили, потому что ты нас звал. Ты зажигал свечу на пороге и говорил, что это смешно. А потом выбрасывал.
Артур стоял на коленях, весь в земле, и слышал, как внутри него что-то рушится. Это была не стена и не крепость, а тонкая корка, которую он наращивал десять лет и называл здравым смыслом.

— Я не знал, — сказал он.
— Ты знал, — сказала тыква, и в её голосе не было злости. Это было хуже. — Ты просто не хотел знать.
Тогда он понял, что обряд был не защитой от духов, а договором. В каждой тыкве за ночь поселялась частица кого-то из тех, кого он потерял и кого не оплакал. Он закапывал горе в работу, в лекции, в иронию, а они возвращались каждый год и просили одного: чтобы хозяин похоронил их по-человечески и назвал по имени.
Он не боялся их. Он боялся себя.

VI

Он вырыл десять ям. Не за ночь, а за её остаток, которого, как он потом думал, хватило только потому, что время в этом лесу вело себя иначе. Тыквы подходили по одной и ложились в землю сами, а он называл имена.
— Мама, — сказал он первой, и огонёк в ней вспыхнул и стал тёплым.
— Отец.
— Мой брат Лео, которого я не пустил на порог, когда ему было плохо.
— Старый Мюллер, мой учитель.
— Рекс. Собака. Мне было сорок, а я не плакал, потому что решил, что взрослые не плачут по собакам.
Он называл их и называл, и с каждым именем огоньки гасли один за другим, и лес темнел. Чьи-то лица он видел так ясно, словно они стояли рядом: студентку, которая ушла с курса и не вернулась, друга молодости, которого он перестал звать к себе в гости, потому что стыдился своей небогатой жизни.

Последней осталась первая тыква, с голосом Эльзы.
— Тебе не нужно, — сказал он тихо. — Тебе не нужно лезть под землю. Ты можешь остаться.
— Нельзя, — ответила тыква. — Обряд.
— Тогда я не буду закапывать. Я скажу твоё имя, и всё.
— Скажи.
Он сказал. Это было короткое имя, всего два слога, которые он не произносил вслух десять лет. Огонёк в тыкве дрогнул, и глазницы перестали быть злыми. Теперь это были просто дырки в мякоти, через которые виднелось что-то тёплое.

— Спасибо, — сказала тыква голосом, который помнил свои шутки, свою усталость, свои вечера у окна. — Можно я побуду с тобой до утра?
Он кивнул. Он сел под дубом, положил тыкву к себе на колени и накрыл полой куртки, как ребёнка. Рассвет начал серебрить туман. Они сидели молча, и Артур впервые за десять лет разговаривал: про лето, про ту нелепую шляпу, про письмо в редакцию, которое так и не отправил.

VII

Утром лесник нашёл на поляне под дубом старого человека в коричневой куртке. Очки лежали рядом, на мху. Лицо у человека было спокойное, почти улыбающееся.
На коленях у него лежала пустая, высохшая тыква, сухая, как бумага, будто пролежала там сто лет. Вокруг дуба тянулась ровная грядка из десяти небольших бугорков, и на каждом стояла догоревшая свеча.
Лесник перекрестился и ушёл за людьми.

Когда вернулись, тыквы на коленях уже не было. А ещё через год никто в деревне не мог вспомнить, чей это дом на краю леса и почему ставни в нём всегда открыты. Каждое тридцать первое октября на крыльце сама собой загоралась одна свеча и горела ровно до рассвета.
Тыквы в том лесу с тех пор не поворачиваются вслед прохожим. Они просто тыквы: растут, спеют, лежат под дождём, и дети делают из них фонари.
Это и был последний Хэллоувин Артура Вейна. После него никто больше не возвращался.